Дыши со мной

      Он отчаянно вцепился в раковину, словно только она могла ему помочь. Длинные пальцы скользили по белой поверхности, но так и не могли за что-то ухватиться. Он не мог подняться. Ноги не держали и скользили в луже.       Юноша утыкался лбом в холодную керамику, стараясь восстановить дыхание. Не получалось. Совсем. Легкие сокращались, но кислород будто не проходил по организму.       – Если ты умрешь в моем туалете, то я тебя убью, – раздалось откуда-то сверху.       Нотт поднял усталые глаза вверх с легким стоном. Сил совсем не было.       – Миртл.       – Ты же в курсе, что умираешь? – она была сама тактичность. Наверное, годы в качестве приведения сказывались на ней.       – Догадываюсь, – попытался слизеринец хмыкнуть.       – Тогда почему ты не в Больничном крыле?       – Потому что от этого нет лекарства.       Молчание. Нотт чувствовал взгляд смерти. Это не Миртл на него сочувственно смотрела, а сама смерть подбиралась ближе.       – Умирать не страшно, – вдруг сказала Плакса Миртл и, в прямом смысле, слилась в канализацию.       Он снова остался один. Даже лучше. Можно было не храбриться. Он жалобно поскуливал, когда кожа на груди начала лопаться.       Привычными движениями он разорвал рубашку. Замер, наблюдая, как на груди образовалась небольшая трещинка. Поморщился, когда она стала разрастаться.       Первый побег. Первый на сегодня.       Закусив нижнюю губу и вцепившись в раковину, он наблюдал, как из его тела прорастал цветок.       Самая обычная полевая ромашка.       Кто бы мог подумать.       Символ первой любви и невинности. Символ семьи и надежды.       Для Теодора это был символ смерти. Его скорой и мучительной смерти.       Радовало только то, что она не распускалась.       Она брала начало где-то под ребрами, и Тео чувствовал, как ее корни отравляли его. Как цветок отчаянно пытался ползти выше, к сердцу, чтобы замедлить его и прекратить мучения. К горлу, чтобы перекрыть дыхание и подарить покой.       Побеги. Много. Небольшие отростки, которые украшали его ребра и несмело пересекали грудь.       Он умывался холодной, практически ледяной водой, чтобы не отключиться.       С корнем вырывал побеги из тела, чтобы растения не тянули его соки.       И это приносило облегчение. Раны ныли, горели, но он уже не задыхался.       Но каждый сломанный стебель отзывался болью в суставах. Словно он не ромашку сорвал, а выкрутил себе плечо или ногу.       Адская боль.       Но кто сказал, что любить – это просто?       Он отпрыск Пожирателя смерти, с ним не может быть все просто.       Он чувствовал, как кровь медленно вытекает из открытых ран. Странно, но даже магия не могла остановить ее. Она просто утекала, но не забирала боль из его сломанного тела.       Сколько еще раз его тело должно сломаться, чтобы искалеченная душа, наконец, нашла выход?       Почему так больно?       Он не мог об этом кому-то рассказать. Да кому? Кто поверит в вымышленную болезнь? Нотт сам в нее не верил. Пока однажды не выкашлял пару лепестков.       Стремительно. Все развивалось стремительно.       Иногда он хотел покончить с собой, чтобы остановить эту боль. Но что-то ему не давало.       Надежда.       В нем теплилась надежда.       И тоненький голосок тихо шептал, что он не все попробовал. И Теодор задавался вопросом – а что если?..       И если наступит завтра, он что-то попытается изменить.       Он пытался каждый день, но…       Пытался.       Просто оттягивал неизбежное.       Просто, проходя мимо Грейнджер, вдыхал полной грудью и задерживал ее запах в легких. Ее запах, ее аромат стал неким обезболивающим для него.       Он жил совместными уроками с Гриффиндором, где мог смотреть на нее, запоминая каждую мелочь.       Он садился максимально близко к ней, но относительно далеко по меркам Слизерина, чтобы не вызвать лишних вопросов. Но все же легкий аромат ее духов доносился до него, ублажая натянутые нервы.       Как хорошо, что она была отличницей. Ее рука постоянно взмывала вверх, и Нотт мог наслаждаться ее бархатным голосом, что бальзамом растекался на израненную душу. Она так увлекалась, когда отвечала на вопросы, что Нотт тоже терялся в этом сладком и непонятном чувстве.       А потом урок подходил к концу, и он важно выходил из кабинета, сворачивал за угол и бежал со всех ног, чтобы выплюнуть эти чертовы белые лепестки.       Он дал себе слово попытаться что-то исправить.       Он чувствовал себя каким-то озабоченным маньяком, когда изучал ее расписание, чтобы словно случайно пройти мимо.       Он чувствовал себя извращенцем, когда стащил ее шарф. Он так сладко пах, и Тео никак не мог понять, что это – крем или духи? Ее кожа.       Он полюбил подглядывать за ней в библиотеке. Там она чувствовала себя в своей стихии. Была собой. Была естественной. Она была прекрасна. Само совершенство. И он чувствовал, что однажды сломает ее. Мурашки пробегали по шее, когда он представлял себе их первый раз.       Пусть он умрет, но попробует ее. Ради этого не жалко сдохнуть и в Азкабане. Просто нужен был план.       Его маленький мирок полетел ко всем чертям, когда Рон тоже зачастил в библиотеку.       Тео не понимал, что этот недалекий Уизли мог делать в библиотеке. Пока однажды не увидел, как этот рыжий целует его Ромашку.       Именно целует. Не жадно засасывает или слюняво вылизывает. Целует. Словно пробует на вкус. Смакует на кончике языка. Вдыхает ее.       Моментально. Он стал задыхаться от боли, когда цветы полезли из его тела. Даже не успел сбежать в заброшенный туалет Миртл. Скрылся в первом попавшемся.       Вбежал в кабинку и наложил чары, чтобы его никто не слышал.       Это было начало конца. Потому что каждый вечер заканчивался одинаково – Рон целовал Гермиону на его глазах.       И он не мог ничего сделать. Лишь прикусывал щеки, чтобы не завыть.       У него был план. Он должен был попытаться.       Вот и сейчас он сидит на своем месте, поджидая, когда она придет. И она его не разочаровала. Пришла по расписанию. И Уизли тоже.       Не по плану.       Но план полетел ко всем чертям, когда до него донесся ее сдержанный стон. Вскинув глаза, Тео увидел, как Рон припал к ее нежной шее и оставлял там свои отметины.       Он метил то, что не должно ему принадлежать.       – Чего ты хочешь? – донесся ее тихий голос.       – Хочу тебя, – честно признался Рон.       Нотт мысленно умер. Снова.       – Я имела в виду после школы. Какие у тебя планы?       Теодор улыбнулся. Это была его девочка. Его Ромашка. Она ведь создана для него.       – Хочу заработать много денег, чтобы ты ни в чем себе не отказывала, – рассмеялся Рон, а затем снова поцеловал гриффиндорку.       Нотт ушел так быстро, насколько позволяли выкручивающиеся суставы. Он скулил на ходу, пытаясь держать осанку. Ломались ребра. Сердце заходилось в бешеном ритме, которое не могло вынести тело. Больше не могло.       Снова туалет Миртл.       Снова два часа его личного ада. Пытки, созданные специально для него. Если на свете и существовал дьявол, то он определенно был Гермионой Грейнджер.