Дыши со мной

      Они не поняли. И их непонимание убивало Гермиону также медленно, как и ее отсутствие для Теодора. Она была Гермионой, черт ее побери, Грейнджер, и она могла найти оправдание всему – даже тому, что произошло между ней и слизеринцем в Больничном крыле.       Но она не могла найти ответ на вопрос – почему ее так тянет к нему вернуться.       Потому что он умирает, логично ведь.       Нет.       Но друзья серьезно взялись за девушку – если раньше от них не дождешься помощи, то тут они были буквально всюду с ней.       И это раздражало.       Гарри и Рон были вечными ее спутниками, но никогда еще их присутствие не было так утомительно. Они стали сопровождать ее даже в библиотеку, не давая и шанса дойти до Нотта.       А ведь он ждал. Ее или смерть. Неважно.       Это доходило до абсурда, но Джинни даже в туалет с ней ходила.       А Невилл охранял Больничное крыло.       Кажется, все были в курсе, что это за дело.       Как-то вечером она попыталась выскочить из гостиной Гриффиндора, но тяжелая рука Рона буквально пригвоздила ее к полу.       – На пять минут, – прошептала Гермиона.       – Ни на секунду, – он подошел к ней вплотную.       Со стороны казалась, что парочка шепчет друг другу непристойности, поэтому щеки гриффиндорки стали красными, как и кончики ушей.       Но нет. Совсем нет.       Все как раньше. Они сидят на диване – Гарри и Рон играют в волшебные шахматы, а Гермиона уткнулась в какую-то книжку. Джинни внимательно за всем наблюдает, что-то выписывая в свой пергамент.       Видимость. Сплошная фальшь.       В какой-то момент ладонь Рона сжимает коленку Гермионы, заставив девушку вынырнуть из своих мыслей. Она накрыла его руку своей в тщетной попытке остановить, но у Рона были другие планы.       Грейнджер резко вскочила на ноги:       – Я, пожалуй, пойду. Голова разболелась.       Рональд удерживает ее ладонь в своей:       – Может, поднимемся вместе? – улыбка растягивает его губы. – Я знаю одно хорошее средство.       – Нет, я просто выпью зелье и лягу спать.       – Если тебе надо в Больничное крыло, мы сходим туда вместе, – его голос в момент из сладкого превратился в угрожающий.       – У меня все есть, – и выдернув руку из его практически мертвой хватки, Гермиона скрылась наверху.       – Хоть бы он сдох, – выплюнул Рон едко.       – Нотт? – вскинула брови Джинни.       – Откуда он вообще взялся? – возмутился Рон. – Я знаю шайку Малфоя, но он откуда взялся в Хогвартсе? Он что, новенький?       – Он учится с вами на одном потоке, – просто ответила Джинни, не отрывая глаз от пергамента.       – Ой, не ври, – махнул рукой Рон. – Такого гада мы бы запомнили.       – Это верно, – поддакнул Гарри.       – Да вы дальше своего носа ничего не видите, – вспыхнула Джинни. – Пока вы носитесь со своем Малфоем, другие уже давно подметили этого красавчика!       – Красав… Чего?! – Рон был в шоке. Как и Гарри.       – Пожалуй, я тоже спать, – Поттер также скрылся наверху.       Рон злобно посмотрел на сестру, а та в ответ лишь закатила глаза, заставив брата недовольно фыркнуть.       Но Гермиона не спала. Обняв колени и положив на них подбородок, она думала. Обо всем и ни о чем.       Все хотели быть золотой девочкой, но никто и не догадывался, как это сложно.       Утром она сможет отправить два письма – родителям и Нотту.       Она верила, что Нотт не проигнорирует ее просьбу, ведь ему их встречи необходимы, как воздух. Но почему тогда она не дождется вечера?       – Кому? – кивнула Джинни на улетающих сов.       – Родителям и в книжный.       – А-а, – протянула Уизли.       День прошел, как во сне. На автопилоте. Она была пай-девочкой, но друзья все равно не спускали с нее глаз. Весь вечер она провела на виду у всех – в гостиной. И ушли они тоже все вместе, когда часы пробили второй час.       А уже в шесть она кралась в библиотеку, скрытая мантией-невидимкой, которую Гарри забыл забрать у нее. Она была не уверена, что он придет. Но сердце отчаянно билось о ребра – придет.       Дверь библиотеки была кокетливо приоткрыта – пришел. Он пришел. К ней. Она вдохнула полной грудью, а потом вошла, словно совершала последний рывок перед финишной чертой.       Мантия-невидимка была убрана во внутренний карман школьной мантии. А палочку она и не брала с собой – глупо, но слизеринцу хотелось верить. Довериться. Он был единственным, кто не давил на нее, хотя все должно быть совсем наоборот в свете недавних событий.       В ее умной головке роились самые разные мысли. Хотелось развернуться и убежать, но ноги упорно вели ее вперед, в Запретную секцию, ведь именно там она назначила встречу.       Зачем, глупая?       Бежать.       Но она уже увидела его спину.       Бежать некуда. – И зачем? – спросил он, не оборачиваясь.       Почувствовал спиной.       – Я подумала, тебе это нужно, – несмело ответила гриффиндорка. Запал начинал гаснуть.       – Мне? – он обернулся.       Красивый.       И даже мелкие шрамы на лице, старательно залеченные Помфри его не портили.       – Мне? – повторил Нотт, когда прошло две минуты, а она так и не ответила.       Она по-прежнему молчит. И он сокращает расстояние между ними. Даже воздуха стало меньше, так казалось.       – Мне? – шепот практически в самые губы.       – Тебе, – выдыхает она.       Он слишком близко. Невозможно было не протянуть руку и не коснуться кончиками пальцев паутинки шрамов на его лице.       Из-за нее. Они на нем из-за нее.       – Больно? – спросила она.       Он поймал ее руку:       – Да, Грейнджер. Любить тебя – это смертельно.       Он достает палочку резким движением, и она вздрогнула, зажмурившись. Пока она ждала от него какого-то проклятья или подлости, все-таки он слизеринец, Теодор просто накладывал чары на библиотеку, чтобы никто не мог им помешать.       Ему.       Этот час до рассвета – только его.       Их.       Его палочка упала на пол, неприятно стукнув, и Гермиона распахнула глаза.       Чтобы увидеть в его темных зрачках свое отражение.       Он знал, что делал, а она слепо следовала за ним.       Слепой котенок.       Ромашка.       Она была права, ему это было нужно. До скрежета зубов, до зудящей кожи. До боли.       Но раз она пришла, то ей тоже это нужно, ведь так?       – Нотт, – выдохнула гриффиндорка, когда его губы стали ласкать ее шею.       Влажно. Больно. Горячо.       Он знал, что через несколько минут это будет целое созвездие, оставленное им.       Ее мантия упала на пол, ненужной и незамеченной.       Его губы стали более напористыми, и ее ноги стали ватными. Ей срочно нужна была опора, и она ее нашла. В нем.       Ее пальцы сжались на его плечах, практически до крови ногти впивались в его кожу.       И ему это приносило облегчение, словно зуд, словно демон, что замер под его кожей перед прыжком, вдруг решил сделать перерыв, даря возможность дышать полной грудью. Словно он и не умирает.       Обычный. Не больной. Живой.       Ее чертовски мало. Она нужна ему вся. Он подхватывает девушку на руки, а затем прислоняет спиной к крепкому стеллажу.       Ближе.       Ее рот издает потрясающие звуки, поэтому он не торопится ее целовать – глубоко, чувственно, медленно.       У него много времени – целый час.       Мало. Чертовски мало.       Его губы скользят ниже, оставляя за собой следы. Он знает – ей больно.       Им больно. Обоим больно.       Необходимо.       До боли.       Сполна.       Она сама непослушными пальцами расстегивает верхние пуговицы своей блузки. Всего четыре, но его губы уже жадно блуждают по полушариям молочной груди.       Одна рука с ее бедра перемещается выше, чтобы помочь с остальными. Зубами стягивает чашечку лифа вниз.       Она слишком громко стонет, когда его язык прошелся по соску. Он сам готов стонать от мысли, что он первый, кому она это позволяет, но он просто сжимает зубы на нежной плоти, вызывая очередной стон.       Она ведь должна его оттолкнуть и убежать. Почему же горит вместе с ним? Почему подбрасывает стоны в костер удовольствия?       – Но-о-о-отт, – сорвалось с ее губ.       Он видел, что она хотела что-то сказать, поэтому поспешил заткнуть девушку поцелуем. Не сейчас.       Пожалуйста, Ромашка, дай мне минуты счастья.       Она ведь, наверняка, включит заднюю или скажет, что на сегодня его лимит исчерпан.       Нет. Он не согласен.       Больше.       Его язык сплетается с ее, и эта та битва, где каждый готов проиграть другому. Она капитулирует, дрожа в его руках, и он смакует лавры.       Пальцы правой руки терзают один из сосков, заставляя тот ныть от неизвестного ранее желания. Нотт приступит ко второму соску, когда этот начнет колоть его ладонь.       Каждый ее стон он прилежно слизывает своим языком. Он готов и ее облизать, если она не сбежит.       Последний раз щелкнув по напряженному соску, его пальцы опускаются ниже.       Она была готова ко всему.       Но не к этому.       Он аккуратно ставит ее на ноги, но они подкашиваются, и она падает к его до блеска начищенным туфлям. Гермиона уверена, что если бы не темнота, она бы увидела в них свое отражение.       Нотт смакует ее образ. Запоминает. Вырезает на сетчатке, чтобы с закрытыми глазами видеть эту картину.       Она была его Моной Лизой, и сейчас он ее разукрасит.       Она широко раскрытыми глазами смотрит, как его ловкие пальцы справляются с ремнем. Пальцы лишь на секунду замерли на молнии, но вот и она поддалась.       – Я… – начала Гермиона, но была перебита:       – Да, в первый раз, – улыбнулся Нотт. – И мое обещание по-прежнему в силе, – горько продолжил он. – Я не стану забирать у Уизли суперприз.       Она до последнего не верит, что это происходит. Но все правда – она действительно упирается голыми коленками в библиотечный пол, ее волосы наматываются на кулак Нотта, а его член недвусмысленно скользит по ее губам.       – Ты ведь знаешь, что мне это нужно, – его голос спокоен, как сталь. Он сам удивлен этому. – Блять, – выругался он и схватился за полку стеллажа свободной рукой, когда ее губы приоткрылись, и он головкой проскочил внутрь.       Черт, если бы он знал, что все так просто, он бы еще летом ее нашел. Ни малейшего сопротивления, лишь возбуждающая покорность. Возможно, стоило ее выкрасть и запереть в семейном особняке, ведь кто бы подумал искать ее у такого примерного мальчика, как он?       Черт, Ромашка, с тобой я буду плохим.       Хочется быть ближе. Но он уже задевает ее гланды, входя практически наполовину. Но он ведь предупреждал, что будет больно.       Она прекрасна. На коленях. Один этот вид может заставить кончить, но он слишком долго об этом мечтал.       Не так быстро, Ромашка.       Она хмурит лоб, морщась от дискомфорта. По лицу текут слезы, а блеск для губ смазан. Еще никогда маггловская косметика не была столь сексуальна.       Убирает руку со стеллажа и сжимает ее горло. Он должен это почувствовать.       – Посмотри на меня, – хрипло просит он.       И ее глаза заставляют потерять голову. Черт, женщины имеют право плакать только в одном случае – при хорошем отсосе.       Полностью выходит из ее рта, и Гермиона проводит языком по всей длине, напоминая себе, какой он все же большой, будто об этом можно было забыть. Скользит губами по стволу, оставляя невесомые поцелуи.       Но ему нужна боль. Потому что он бракованный. Испорченный. Сломанный.       – Сделай мне больно, – прошептал он, склонившись к ней. А потом выпрямился и стал толкаться сильнее, грубее. Главное – глубже. Она попыталась оттолкнуть его руками – бесполезно. Царапала его живот – ничего. Даже попробовала больно задеть зубами его пенис – он только зашипел, но не остановился.       И Гермиона поняла, что организм – крайне интересная штука, которая может приспособиться ко всему. К примеру, ее глотка, которая смогла принять его всего. И она не знала, что напрягает ее сильнее – то, что она все-таки смогла, его рука, сжимающая горло, или то, что она возбудилась, как при прочтении грязных романов?       – Ты ведь знаешь, как это заканчивают? – поинтересовался он.       Она кивнула, и он убрал руку с ее горла. Она выпустила его изо рта, открыла рот и прикрыла глаза.       Ромашка, что же ты творишь?       Он рисует Мона Лизу.       Раз – резкое движение кулаком по члену.       Два – сильнее сжал основание.       Три – обвел головку подушечкой большой пальца.       Четыре – посмотрел на Гермиону.       Пять – кончил.       На шею, на грудь, на эти аккуратные соски, которые теперь будут ему сниться.       Он уже заправлял рубашку в брюки и приводил себя в порядок, а она не знала – что теперь? Слезы лились по ее лицу.       – Нет, – сказал он, подавая ей руку, чтобы помочь встать. Она лишь подняла брови в немом вопросе. – Это не унижение.       По ее лицу он понял, что угадал ход мыслей. Двумя пальцами провел по ее груди, размазывая сперму – словно ставил автограф. Еще раз очертил сосок, заставив Гермиону выдохнуть. Эти же два пальца поднес к ее губам, но Гермиона лишь покачала головой, не готовая к такому.       Он рассмеялся, а затем вновь пальцам прошелся по ее губам, заставляя те открыться. Но Гермиона стояла на своем, и ее рот даже не дрогнул. Но сперма была уже на ее губах, а дальше вопрос времени или же дело техники.       Наклоняется, целуя ее грудь. И его ничего не смущает. Она ошарашена. Для нее все слишком пошло и грязно. А для него в порядке вещей. Он больно сжал сосок зубами, заставив девушку громко охнуть. Воспользовавшись моментом, он уже сплел их языки.       Сопротивление бесполезно.       Она стучит руками по его спине, пытается пнуть его ногой, но он легко поднимает ее. Они снова в этой позиции – она прижата его крепким телом к стеллажу.       – Ты ведь знала, – шепчет он, юркая рукой ей под юбку.       – Нет, – качает она головой, поудобнее скрестив ноги на его поясе.       – Лгунья, – улыбается он. Теодор еще не добрался до ее трусиков, но уже пальцами ощущал ее смазку, стекающую по ногам.       – Нет, – всхлипнул она, когда он крепче прижал ее.       – Мы оба знаем, что твоя записка – это повод, чтобы увидеться.       – Я переживала за тебя.       – Что, Гриффиндор так отчаянно нуждается в дополнительных очках? – поддел он ее.       – Это не за оценки, – процедила Гермиона.       – Мы оба знаем, что в этой библиотеке только одна книжка про ханахаки, – прошептал он ей в самое ухо. – И этот справочник совсем не в запретной секции, – он прикусил мочку уха, заставив девушку выгнуться сильнее.       – Я не…       – О, – улыбнулся он. – Ты все прекрасно знала, – его пальцы потянули трусики вниз. – В следующий раз просто попроси, я не откажу.       – О чем ты? – хлопает она ресницами.       – Об этом, – его большой палец безошибочно нашел клитор и надавил на него.       – Ох, Мерлин, – вырвалось у гриффиндорки.       – Меня зовут Теодор, но я тоже волшебник, – подмигнул он ей.       А дальше она потерялась. В чувствах. Во времени. В нем.       Она горела, но не сгорала в его умелых руках.       Хотелось, чтобы эти тонкие пальцы стали частью ее. Она отчаянно боролась с собственным телом, не разрешая себе с головой кинутся в реку удовольствия – максимум, позволяла себе только ножки помочить.       Но у Нотта были другие планы. Можно было опуститься на колени перед этой рыжей богиней, но он бы не сдержался и трахнул бы ее сразу же – но он ведь дал ей обещание.       Он не был юнцом, который бездумно массирует клитор и пальцами дразнит влагалище. Он прекрасно знал, что если капюшон клитора сдвинуть чуть в сторону, и чувствительное местечко поласкать хотя бы пальцем…       – Господи, Боже, – задрожала Гермиона.       Именно, Ромашка.       Ноготь намеренно задел то самое заветное местечко, и Гермиона не смогла с собой бороться.       Бесполезно что-то доказывать слизеринцу, если твое собственное тело – одна большая слабость.       Он чувствовал, как мышцы стали плотнее обволакивать его пальцы. Как смазка буквально бежала по его кисти.       Черт, ему снова тесно в штанах. Но он уже кончил. Поэтому нельзя. Он не сможет быстро, и Гермионе будет больно.       А боль – это последнее, что Нотт хотел бы ей подарить.       Она разочарованно стонет, когда он прекращает свои ласки. Девушка негромко вскрикнула, когда ее ноги коснулись пола, а затем он крутанул ее. Слизеринец надавил на ее талию, заставляя выгнутся. И когда она поняла, чего он хочет, то сама прогнулась.       Правильно, Ромашка, не стоит стесняться.       Определенно, это страсть. Именно так Гермиона объясняла себе, почему куда-то исчезла скромность и почему она сама толкалась бедрами навстречу его лицу.       Трусики были стянуты и валялись на полу. Впоследствии Нотт заберет их с собой. Как и хотел, встал перед ней на колено. Его язык, пальцы, даже нос – все для ее удовольствия. И оно не заставило себя долго ждать.       Единственное, о чем жалел Нотт так это о том, что не видит ее лица. Он перестал терзать ее клитор, когда девушка дрожала в его руках. Вместо этого он осыпал поцелуями внутреннюю сторону ее бедер. Но как только она пришла в себя, слизеринец вновь принялся ее вылизывать, не оставляя без внимания ни одну складочку, ни один пятачок, ни один миллиметр ее плоти.       И она забьется во втором оргазме.       Он доволен.       Ей стыдно.       Нужно время, чтобы это принять.       Он встает с колен, пряча в карман белую ткань. Тянет ее к себе, в объятия, но она не разворачивается, а просто прислоняется к нему спиной.       – Мы ведь еще увидимся? – вопрос, сорвавшийся с ее губ.       – Только если не сведешь следы, – его губы блуждают по кремовым плечам.       – Ты ведь все равно не узнаешь, – не смогла гриффиндорка сдержать улыбку.       – Узнаю, – его руки чуть сильнее сжались на ее талии. – Я тебе напишу, – пообещал он, и первый покинул библиотеку.       И она почему-то не стала прятать яркие пятна. Даже не подумала. Он мог и не просить. Ей самой хотелось сохранить это утро в памяти.       Лишь бы никто не испортил.       Это было странно, но никто не испортил ей этот момент.       Она думала, что в такую рань друзья еще спят. Но нет. Они ждали ее в гостиной, сонные и недовольные. В руках у Поттера была карта мародеров.       Но она не чувствовала себя виноватой. Первый раз в жизни она сделала то, что хотела. Сама.       Стоп, что?       Рон лишь от души ударил кулаком по подлокотнику дивана, на котором он сидел с Гарри и своей сестрой. Гарри разочарованно смотрел на Гермиону, а Джинни просто сжала губы в тонкую полоску.       Никто не испортил утро. Никто ничего не сказал.       Все сделали вид, что ничего не произошло.       Никто не заметил смазанный блеск на губах. Никто не обратил внимание на ее потрепанный, но довольный вид. Сине-красный пятна на ее шее и вовсе не бросались в глаза, приковывая к себе внимание. И на бедрах их будто было не видно.       Никто не посмел что-то сказать улыбающейся Грейнджер.       Она швырнула мантию-невидимку Гарри на колени и гордо поднялась к себе, чтобы взять полотенце и принять душ.       – Я не знаю, как мы это сделаем, – начал Рон. – Но чтобы этого больше не было.       – Но как? – спросил Гарри. – Это ведь Гермиона, она найдет выход из любой ситуации, ты же видишь, – помахал он сложенной мантией-невидимкой, которую поспешил убрать в карман брюк.       – Моя мать ждет, что я на ней женюсь. Но мне не нужна такая… Ну, такая, понимаете?       – Можно подумать, ты сам девственник, – фыркнула Джинни.       – Но я не возвращался под утро в таком виде!       Троица молчала, думая над ситуацией. Джинни нарушила тишину первой:       – У нас нет права что-либо ей запрещать, – и пока ей никто не успел возразить, покинула Башню Гриффиндора.       Гарри и Рон остались вдвоем. Трио уже было неполноценным. Гермиона была им сестрой, и, как братья, они были готовы оторвать руки любому, но слизеринцу это было бы делать приятнее.       Она не свела метки – гордо носила эти украшения на себе, прикрывая шарфом.       Ее мучал вопрос – а как Нотт об этом узнает? Неужели ему настолько лучше, что он скоро придет на занятия?       Но он уже знал.       Гермиона поняла это по внимательному взгляду Блейза Забини, который ее сканировал, сидя сбоку от нее через проход. Сначала она не могла понять, чему обязана такой заинтересованности, а потом смекнула.       Наклонила голову в бок и убрала волосы, чтобы он увидел над краем красного шарфа отметины друга. И Забини кивнул.       Затем она закинула ногу на ногу, будто случайно оголив бедро. Она поняла, что мулат все разглядел – об этом сказал его взгляд, который больше к ней не возвращался.       Друзья по-прежнему следовали за ней хвостиком. Будто конвой. Не то чтобы ей было стыдно или неловко пойти в Больничное крыло. Она просто пыталась избежать ссоры.       Черт, ну почему Теодор именно со Слизерина? Все было бы намного проще, если бы на нем не было зеленого галстука.       Она нервничала.       Она играла по его правилам, но он так и не написал ей.       А она ждала.       День.       Два.       Четыре.       Неделю?       Вечность?       – Аккуратнее, пожалуйста, – попросила Гермиона, когда кто-то толкнул ее плечом, безжалостно выдергивая из мыслей.       – Глаза разуй, – огрызнулся Малфой, который ее и задел. В этот раз случайно, парень действительно опаздывал.       – Ну ты и козел, – выплюнул Поттер, за спину пряча Гермиону, на которой Малфой чаще всего и срывался.       – Повтори, – зарычал Драко, доставая волшебную палочку.       – Козел! – Гарри тоже поднял свою палочку.       – Гарри, он того не стоит, – попробовала оттащить друга Гермиона, аккуратно дергая того за рукав.       – Драко, не сегодня, – Блейз вырос между вечными врагами. – Мы опаздываем.       Драко смерил Гарри холодным взглядом, а потом процедил сквозь зубы:       – Повезло.       И слизеринцы скрылись за ближайшим поворотом. Гриффиндорцы же поспешили на Трансфигурацию. Кстати, они тоже опаздывали.       На уроке Гермиона растирала плечо – удар был приличный. А потом она услышала, как что-то захрустело в кармане при движении.       Записка.       Сердце предательски забилось, когда глаза бегали по строчкам.       Осталась такая мелочь – дождаться нового дня.       И она ждала его, стараясь не выдать себя невзначай брошенной улыбкой.       Нервничала, как девчонка.       Хотя она и есть девчонка.       Но так хотелось хоть как-то сделать себя чуточку красивее. Но нельзя. Ее ведь сразу заподозрят.       Сон никак не приходил, а ближе к назначенному времени она не могла себе позволить вздремнуть – боялась, что крепко уснет.       Она была уже одета и сидела на кровати, скрестив ноги. Синий сарафан показался ей хорошим выбором. Но что дальше? Слизеринец попросил ее быть готовой, но не сказал, где они встретятся. Еще и эта ветка, что царапает стекло.       Что?       Подскочила к окну и чуть не вскрикнула, когда на нее уставилось бледное лицо.       – Ты меня напугал, – сказала она вместо приветствия, открыв окно.       – Ты готова?       – К чему?       – Встречать рассвет, – улыбка сделала его тонкое лицо более красивым.       – Еще слишком рано, и я не смогу выйти во двор.       – Грейнджер, а метла нам на что? – похлопал Нотт свою новенькую метлу.       – Я не умею летать, – севшим голосом сказала она.       – А метла всего одна, – снова улыбнулся слизеринец.       – Я боюсь, – Гермиона обхватила себя руками.       – Доверься мне, – тихо попросил он, коснувшись рукой ее щеки.       Она вздрогнула, словно это было не проявление нежности, а пощечина. Девушка отрицательно покачала головой.       – Давай, Грейнджер, не будь трусихой, – уговаривает он ее. – Сбежать на свидание через окно должно быть увлекательно.       И она решилась.       Целую минуту. Они летели целую минуту и оказались на берегу Черного Озера. Все это время она крепко к нему прижималась, и сейчас чувствовала легкий дискомфорт.       – Почему мы тут? – спросила Гермиона, прочистив горло.       – Встретим наш рассвет, – просто ответил он, лениво засунув руки в карманы брюк.       Как всегда безупречен – туфли, брюки, рубашка и пиджак. Только галстука не было, но это совсем его не портило. А вот небрежно расстегнутый ворот рубашки лишь добавлял шарма.       – Почему именно тут? – кончиком языка она прошлась по своей нижней губе.       – Под этим деревом я сидел в начале сентября и чертовски хотел тебя поцеловать, – признался он.       У него больше не было причин что-либо от нее утаивать.       – Но ты была с Уизли и даже не смотрела в мою сторону.       – И что ты сделал? – прошептала Гермиона.       – Подарил тебе ромашку.       Она улыбнулась.       Это был он.       – Что ты будешь делать сейчас? – по-прежнему шепотом спрашивает гриффиндорка.       – Поцелую тебя, – решительно произносит он, сокращая в три шага расстояние между ними.       Он еще никогда так не целовал ее – сладко, но отчаянно, практически безнадежно. Ее голова кружилась в этом вихре чувств. Казалось, он хотел, чтобы она следовала за ним, но куда?       – Что же мне с тобой делать? – шепотом спрашивает он, когда смог оторваться от нее.       – Прижми, – шепчут ее опухшие губы.       – Что? – не уверен, что правильно расслышал.       Ромашка, не шути так со мной.       – К дереву. Ты ведь хотел.       А ему и не нужно приглашение.       Раз – она прижата.       Два – его руки медленно поднимают подол сарафана.       Три – мурашки током прокладывают свой путь.       Четыре – его губы снова накрывают ее.       Пять – она всхлипывает и просит больше.       Ее глаза резко распахнулись, а из горла вырвался какой-то неопределенный звук – то ли стон, то ли хрип.       Его губы целуют ее шею, повторяя маршрут, что был проложен еще в тишине библиотеки.       – Не свела, – довольно мурлыкнул Нотт ей в ключицу.       – Да, – выдохнула Гермиона.       Его руки были нежными, но такими требовательными, что Гермиона почувствовала острую необходимость тоже коснуться его.       И ее пальцы, зарывшиеся в его волосы, заставили парня сильнее прижаться к гриффиндорке. Она не могла не почувствовать, как сильно он ее хочет. Даже сейчас – под утро. Ненакрашенную. На улице.              Этот рассвет ты не забудешь, детка.       Жаль, но я его и не вспомню.       Как сильно люблю тебя.       Интерес или инстинкт? Все сразу. Грейнджер расстегнула нижние пуговицы его рубашки и провела тонкими пальцами по его животу, очертила ноготками пресс, а потом решилась – замерла на секунду, а потом провела ладонью по выпуклости в его брюках.       Он выругался, чем заставил ее слегка улыбнуться.       Она сжала его член сквозь ткань брюк.       Очередное ругательство.       – Не играй с огнем, – просит он. – Я хотел просто посмотреть на рассвет.       – Хотел?       Проиграл.       Он сам расстегнул пуговицу на брюках и ослабил ремень. Подкупающе улыбнулся Грейнджер – рискнет или нет?       Да.       Да, господибоже.       Да, блядский Мерлин.       Ее пальцы несмело пробежали по всей длине. Затем ладонь сжалась в кулак и сделала несколько возвратно-поступательных движений.       Он честно пытался это прекратить. Не здесь, не так.       Но иначе было никак.       – Гермиона.       – Теодор?       Проиграл.       А затем она опустилась на колени. Сама.       Сердце несколько раз перевернулось, больно стукаясь о ребра, покрытые шрамами болезни.       Но эта болезнь была прекрасна, если ставила Гермиону Грейнджер перед ним на колени.       – Чего ты хочешь? – спросил он спустя минут пять, когда сдерживаться было уже практически невозможно.       – Тебя, – тихий ответ.       Она, верно, шутит. Опять.       – Я хочу тебя, – повторила она.       Блядский боже.       Сдох. Он точно сдох, как собака, на улице. Или подыхает, забитый, а мозг отчаянно генерирует образы, чтобы заставить тело прийти в себя.       Но нет. Он выбирает смерть.       – Не играй, – просит он.       Она встает с колен, уверенно глядя в глаза. Снося абсолютно все его преграды в довесок со здравым смыслом.       – Хочу тебя, – упрямо повторила гриффиндорка.       – А как же суперприз для Уизли? – напоминает слизеринец. Грейнджер отводит глаза в сторону, и он решает закрепить свой успех. – Ты же говорила, что это только по любви.       Ее взгляд опускается вниз, а щеки немного зарделись – но это было красноречивее всех слов на свете.       Да, Ромашка, я тебя тоже.       Люблю.       Но чего-то не хватает. Спускового крючка, что заставит его пересечь черту, что есть только в его голове.       – Сделай мне больно, – повторяет она ему его же слова, что он бросил ей в библиотеке.       Не стоит просить дважды. А боли он ей сполна даст и даже насыпет с собой.       – Будет больно, – честно сказал он. Она лишь кивнула, а в следующее мгновение уже обнимала ствол дерева руками и царапала щеку корой. – Очень больно, – медленно сказал он, так же медленно задирая подол сарафана.       Казалось, она передумает.       Не передумает – на ней не было нижнего белья.       Его девочка. Она знала.       Пальцы трепетно прошлись вдоль половых губ, но девушка лишь вздрогнула. – Расслабься, – прошептал он.       Но ей это не помогло.       Он пытался быть неторопливым, нежным, но она боялась. И все его труды были бесполезны.       Нет, не так. Они были напрасны, но не бесполезны.       Он что-то шептал ей на ухо, заставляя ее улыбаться. Ее уже не напрягали касания в области ее бедер.       Его ладонь накрыла ее губы, заглушая крик, что сорвется с них.       В следующее мгновение он вошел в нее. Не церемонясь, не томя. Наполовину. Несколько секунд, чтобы насладиться моментом – и очередной толчок, сопровождающийся ее глухим криком.       – Моя, – безумно шептал он, с каждым толчком погружаясь глубже. – Моя, – сам себе не верил.       Но это была его Ромашка.       Это была его невзаимная любовь.       Раньше.       Он сам не заметил, как прошла боль, которую он ей причинил намеренно, словно так было бы легче.       Не ему.       Не ей.       Обе его руки на ее бедрах. Ее имя, непрекращающееся, срывается с его губ. Ее стоны, которые она роняет высоко в предрассветное небо.       Ее внутренности, кажется, сжимаются в тугой узел. А потом все закончилось.       Что-то теплое разлилось по стенкам влагалища, оставив ее застонать от нового приятного ощущения. Но это все – не то.       – И все? – спросила Грейнджер.       Он лишь рассмеялся, легонько хлопнув ее по ягодице:       – Жизнь не любовный роман, и если ты планируешь кончать постоянно и одновременно с партнером, то забудь.       Слишком цинично. Даже для него.       – Тогда с тебя второй раунд, – примиряюще улыбнулась девушка.       – Конечно, Ромашка, – он согласился слишком быстро. Он может себе позволить дать ей любое обещание.       Пару очищающих, пока они не смогут принять душ. И вот он уже вальяжно сидит на траве, прислонившись спиной к дереву, а Гермиона уютно устроилась сбоку.       – Почему ты зовешь меня «Ромашка»?       Он молчит. Она ведь знает или догадывается.       – Как давно ты меня любишь? – не сдается гриффиндорка.       Нотт улыбнулся – ему нравилась эта милая женская особенность – бессмысленные разговоры после хорошего траха. И она единственная, с кем ему хотелось бы разговаривать.       Просто сил не было.       – Моя любовь живет три месяца, – улыбнулся он, вспоминая какую-то ретро песню. Но она не поняла.       Хоть что-то Гермиона Грейнджер не знала.       – Почему?       – Потому что ромашки не цветут осенью.       Слишком безнадежно. Если ей нужен был особый момент, то вот он – когда встает солнце.       – Тео, я тебя… – он прислонил палец к ее губам, не давая закончить.       Если она скажет, то будет чувствовать себя виноватой – это будет камень, что утянет ее на дно.       – Я тебя люблю, – улыбнулся Нотт. – Мне этого достаточно.       Поздно.       Они разминулись в полете.       – Ты такой бледный, – она провела пальцами по его лицу.       Он наслаждался этой лаской. А она пыталась скрыть тревогу во взгляде – он был чересчур бледным, и его кожа просвечивала уже непросто голубые венки, но и зеленые стебли цветов.       – Тебе нужно в больничное крыло, – прошептала она в самое его ухо.       Он улыбнулся сытой улыбкой:       – Это тебе, детка, нужно в Больничное крыло, я так обильно в тебя кончил.       Она легонько толкнула его локтем под ребра, заставляя замолчать.       – Обязательно схожу, но только после тебя, – ответила Гермиона.       – Позже, я так устал.       Она прижалась к нему сильнее – он был холодным.       Ей так хотелось спать, что она решила прикрыть глаза всего лишь на мгновение.       Она проспала рассвет.       Она опоздала.       Как он и просил, она заглянет в Больничное крыло. Но без него.       Меня зовут Теодор Нотт, и я умер первого октября, встречая свой последний рассвет. Я умер счастливым на руках любимой девушки. Я умер любимым. Это была прекрасная смерть.       Вот и все, что у нее осталось от него.       Неделю – ровно столько она провела в больничном крыле, держа в руках его записку. Бессмысленный взгляд смотрел мимо строчек – она все равно не видела ничего из-за слез.       Но даже закрывая глаза, она видела его образ. Как он улыбался и смеялся.       А по ночам ей снились кошмары. Его бледная кожа трескалась, и огромные корни выползали из его тела под истошные крики. Они ползли и ползли, преследуя девушку, пока та не задыхалась в их крепких объятиях. Каждый раз она умирала во сне.       А поскольку Помфри держала ее на снотворных зельях, то умирала она долго и часто.       Блейз навестил ее – молча поставил огромный букет ромашек и ушел – она никак не отреагировала.       Она никак не отреагировала на Гарри и Рона. Только Джинни смогла вызвать у нее легкую улыбку, когда уселась на ее кровати с томиком «История Хогвартса».       – Если ты не выйдешь отсюда до того, как я дойду максимум до пятой главы, то я тебя убью, – весело пообещала Джинни.       И сегодня была пятая глава.       Гермиона закашлялась, приложив платок к губам. Джинни ахнула, когда на платке показались несколько капелек крови. Гермиона вновь закашлялась, и выплюнула пару бабочек, заставив подругу ахнуть еще сильнее.       Они покружились вокруг на нее и опустились на ромашки. Как красиво, как в легенде. Будто бы он ее простил.       Она себя не простила.       – Я за тебя боюсь, – тихо произнесла Уизли.       – Все в порядке, – улыбнулась Гермиона. – Просто когда умирают цветы, рождаются бабочки.       – Это не опасно? – настороженно спросила Джинни.       Гермиона ответила словами Нотта:       – Любить – это всегда смертельно.       Тишина. А потом Джинни стала собираться, ведь у нее была тренировка по квиддичу.       – Я ни на что не намекаю, но я добралась до шестой главы.       – И?       – И мадам Помфри сказала, что ты можешь сегодня вернутся в нашу башню.       И снова процитировала Нотта:       – Позже, я так устала.       Ее звали Гермиона Джин Грейнджер, и она умерла одиннадцатого октября с улыбкой на губах, встречая свой последний рассвет. Ее окружали бабочки, и она была прекрасна.       Гарри с Роном никогда не смогут простить себе того, что вовремя не заметили в девушке перемен. Джинни не сможет простить себя за то, что поддержала мальчиков, а не подругу.       Но Гермиону было уже не вернуть.       Драко Малфой потерял друга, а Блейз Забини извлек урок – утром он вручит букет ромашек Полумне Лавгуд. Потому что нельзя тянуть. Нельзя откладывать. Надо быть бабочкой и жить мгновением.       – Они всегда будут тут, – улыбнулась Луна Блейзу, когда они вдвоем сидели на Астрономической башне, встречая закат.       – В сердце, да, – согласился Забини.       Лавгуд не стала его поправлять, лишь покачала головой – слизеринец был не прав.       С тех пор ходила легенда в стенах замка о двух влюбленных. Говорили, что это Теодор Нотт и Гермиона Грейнджер. Никто их не видел. Но слышали многие.       Их призраки появлялись за час до рассвета, и по коридору разносился звонкий женский смех, когда девушка убегала от своего ухажера.       Но с первым лучом солнца кровь стыла в жилах от ее крика, потому что он снова исчезал.       Она никогда не сможет его догнать. Он ее – всегда.       Лавгуд была права – они были тут.       Вместе и навсегда.       Вперед, в вечность.       Теперь все знали, что это была любовь.