Альдерамин

Когда он заходит домой, его встречает тихое: — Как прошло? Вопрос, который въелся в подкорку его сознания, словно глупый стишок, выученный еще в детском саду. Такой же бесполезный и без какой-либо смысловой нагрузки. — Отлично, — вылетает автоматически. Он даже не задумывается, прежде чем сказать. — Что делал? — снова доносится из глубины кухни. Бегал. Смотрел на звезды. Задыхался. — Не помню. — Правда? На пороге темно. Все выглядело более уютно, когда они вместе выходили из дома, чтобы посидеть на террасе. Черные очертания мебели пугающе виднеются в коридоре: знакомый комод с небольшими потертостями на корпусе, табуретка возле шкафа и сам шкаф — прихожая у них не очень изобилует роскошью. Где-то здесь, на стене, еще должен висеть плакат с подписью «i want to believe» и изображением летающей тарелки. Какой-то очередной тупой подарок на день рождения. Очередной тупой день рождения. — Правда, — и он, кажется, сам в это верит. Хочет верить, что не помнит. Холод отшиб память. Но знает прекрасно, что никогда не сможет забыть. — Ты не замерз? — интересуется Джордж, выходя из сумрака кухни только для того, чтобы прислониться к дверному косяку. Он такой же темный, как и весь дом. Тем не менее, все еще космический. Словно состоит из темной материи, не пропускающей ни один луч света. Даже на сверхскоростях. — Не замерз, — просто не успел. Осень быстро берет все в свои лапы, но он быстрее. Бегает резче холодного ветра, приносящего вместе с собой одинокие, ослабевшие листья окрестных деревьев и мутные, грязно-желтые мысли. — Ты куртку забыл, — замечает Джордж. Голос тихий. Спокойный. Ничего не выражает. — Видимо, — пожимает плечами Клэй, продолжая мяться на пороге, так и не решаясь начать разуваться. Всегда готов убежать обратно, в ночь. К молчаливым звездам, которые в тянущей тишине будут разглядывать его сверху. Осуждая каждое его действие, потому что он сам себя осуждает. Потому что ему очень хочется отождествлять самокритику и банальную неуверенность в себе с чем-то большим. С чем-то возвышенным, другим. Что-то вроде: это не ты не можешь в себе разобраться, а мир не дает. — Может, включишь свет? — предлагает он, прислоняясь к входной двери, ползя рукой за спину, чтобы повернуть нижний замок. Закрывая себе единственный путь к отступлению. — Нет, — просто отвечает Джордж, — не хочу. — Почему? — так же просто спрашивает Дрим, пытаясь разглядеть в чужой фигуре хоть что-то человеческое. Его глаза всегда очень быстро привыкали к темноте, различая даже мельчайшие, скрытые детали. Те самые, что при свете бывает так трудно заметить. Которые не имеют значения, потому что несут в себе именно ночные, темные воспоминания. Сейчас Дрим не видит, но он точно знает , что на комоде слева от него стоит столетняя банка из-под газировки. Красная, немного мятая по бокам — они хранят в ней разную мелочевку, начиная с бусин, заканчивая хренью, которую Джордж иногда притаскивает с улицы. Если взять эту банку в руку, то она будет неприятно бренчать своим содержимым. Когда они только начали складировать в ней весь свой малогабаритный хлам, который жалко выкидывать, Дрим решил, что стоит банке переполниться — он ее выбросит. Без слез и сожалений. Практической пользы от нее никакой, занимает место, да еще и звенит! Только вот… Почему-то не выкинул. — Я люблю темноту, — Джордж прочищает горло. — Ты снова бегаешь? Грязно-желтые мысли, от которых он так старается спрятаться, скребутся в дверь. Ногтями проводят по дереву, недостаточно сильно, чтобы оставить след, но достаточно сильно, чтобы он мог это услышать. Его передергивает. Не сильно. Чуть-чуть. Мурашками по коже — тело чувствует навязчивое присутствие грязи за дверью. — Что-то в этом роде. Раньше он действительно бегал по вечерам. Не долго, минут по 15, просто чтобы отвлечь голову от работы и забот, срывая их цепкие лапы с каждым новым рывком вперед. Легкие наполнялись чем-то таким живым, живее, чем кислород и его нехватка: иное, сильное чувство. Мотивирующее на следующий день снова выходить на улицу. — Понятно, — а чуть погодя, — здорово. Наверное. Наверное, да. Это, в какой-то степени, здорово. Дрим чуть спокойнее прижимается к двери, для сохранности еще раз проверяя замок. Это здорово, если не вспоминать реальную причину его каждодневных вечерних (и не всегда вечерних) прогулок. — Ага. Побег от реальности. Кто-то спит часами, пытаясь заглушить окружающий мир измерением снов. Кто-то глушит боль алкоголем, заливая по две рюмки чего-нибудь покрепче за раз. Кто-то просиживает дни и ночи в компьютерных играх, ища в Интернете поддержку, которую не может найти среди близких людей. А кто-то уходит из дома, часами сидя на лавке возле подъезда, лишь бы не там, лишь бы не- Дрим перепробовал все варианты. Помимо алкоголя — настроение не то. Он пытался уснуть, закутываясь в одеяло поглубже, закрываясь подушками со всех сторон, прячась от самого себя в тонне пуха и синтепона, зашитого в чистый хлопок. Сидел на многочисленных серверах в ТимСпике, здороваясь с десятками людей, чьи имена он забывал сразу же, как слышал. Рассказывал каждому из них новую легенду о том, кто он, чем занимается, зачем сидит и сколько ему лет. Вчера он был Крисом из Иллинойса, сегодня он Боб, завтра — еще не решил. Быть Клэем не хочется. Включал музыку в наушниках на полную громкость, утопая в нотах и депрессивных текстах — их звучание немного заглушало смех за стенкой и растущую пустоту внутри. Немного. Совсем чуть-чуть. Ничтожно. — Ты не голодный? — интересуется Джордж, отлипая от проема и делая шаг вперед. — Там паста осталась, я не доел. Дрим никогда не умел прятаться. Потому что куда бы ты не пошел, то всегда берешь с собой самого себя. Свои навязчивые, болезненные мысли, которые сжирают положительное настроение напрочь. Сжирают тебя целиком, пока не обмякнешь в их умелых руках. Они стянут с тебя кожу, выпотрошат полностью, облизывая грязные пальцы ядовитым языком: именно им они так грязно шепчут. Но свежий воздух — все же лучший выход для Клэя. Он ударяет в лицо, бьет по ушам и щекочет ноздри — хочется им дышать. И если сначала парень идет спокойно, позволяя себе расслабиться, то потом, все то, что он так давно откладывал в дальний ящик своей памяти, начинает выползать нарушу. Наступает на пятки, верещит и улюлюкает — почти добралось. И Клэй невольно ускоряет шаг. Немного, просто чуть быстрее, чуть энергичнее. Пока не срывается на бег. Потому что мысли догоняют. Потому что Джордж улыбается, развалившись на диване в гостиной. Улыбается, прижимая телефон к уху. Улыбается, и не из-за него. — Нет, спасибо, — нужно поскорее добраться до собственной спальни. Спрятаться в очередной временной крепости, попытавшись уйти в сон. Закрывшись от всего, прежде всего от нутра, которое никак не получается выпотрошить. — Как знаешь, — Джордж пожимает плечами, искривляя темное пространство, когда делает еще один шаг вперед. Дрим инстинктивно вновь прижимается к двери, практически встает на цыпочки — шатен подходит почти вплотную, становясь прямо напротив. — Все в порядке? — голос немного хрипит. Джордж так близко, его лицо можно разглядеть чуть лучше. Сдвинутые брови, поджатые губы — созвездий не видно. Они утопают в темноте коридора и его беспричинном недовольстве — призрачные эмоции умудряются заставлять волноваться. — Да, — коротко рапортует шатен, обвивая руки вокруг его туловища. Прижимаясь так близко, что у Клэя на секунду сводит зрение — коридор расплывается, руки медленно съезжают по двери, ногти царапают древесину. Джордж быстро обнимает его, так же быстро отстраняясь. От него пахнет едой и чем-то теплым. Сердце ускоряется, его ритм приближается к скорости света — Дрим может улететь в стратосферу только от этой мимолетной близости. Они уже давно не обнимались. С тех пор, как: «Я кое-кого нашел». Дрим больше не решался приблизиться. Не решался дотронуться даже кончиками пальцев, бесконечно пугаясь того, что его оттолкнут. Бесконечно пугаясь, что захочет больше. — Зачем ты это сделал? — спрашивает Клэй, пытаясь успокоить сердцебиение, хватаясь за футболку в области груди. Прижимая ладони так сильно, что может почувствовать тяжелые удары. Что может хоть что-то почувствовать. — А нам нельзя? — иронизирует шатен, поправляя волосы, взъерошивая их еще больше. — М? Ему нельзя. Клэю. Он хорошо, он так хорошо помнит, как его бросили напротив этой же двери несколько месяцев назад, когда он попытался сделать хоть один шаг. Преодолеть болезненное «как прошло? — отлично». Так сильно пытался, что теперь бегает от Джорджа в прямом смысле слова. Так сильно пытался, что- — Он здесь был? — без причины вырывается вопрос, мучавший его на протяжении нескольких недель. Что происходит в доме, когда Дрим уходит пробежаться? Кто сюда приходит, стоит ему отправиться на работу? Он здесь был? Своим минутным порывом, Джордж задел тонкую струну его душевной организации, задействовав болезненный механизм — дверь за спиной призрачно приоткрывается, впуская грязные мысли. Едкая, ядовитая ревность, причиняющая боль. Клэй помнит, что такое черная водолазка. Клэй помнит, как Джордж улыбается. Клэй до скрежета выучил: «как прошло? — отлично». — О чем ты? — даже сквозь тьму видно, как шатен хмурит брови еще сильнее. — Твой бойфрэнд. — А… Пару раз, — отвечает шатен, облокачиваясь, на этот раз, на комод. Дриму хочется утопиться. Хочется задушить себя своими собственными руками, повиснуть на своих чувствах, словно на удавке — они душат его не хуже. Поджимает губы, отпуская футболку — он и так чувствует каждый удар. — И… — мысли залезают в нос. Раздвигают ноздри, протискиваясь в носоглотку. Хотят смешаться с кислородом, проникнуть в кровь, чтобы добраться до мозга. Чтобы убить его без ножа. Так тяжело осознавать, что твой любимый человек проводит время со своим парнем в вашем доме, пока тебя нет. Так тяжело принимать это и как-то жить с этим. Так тяжело пробегать каждый день по 3 километра, пытаясь сбежать от ревности и смеха, который тебе не принадлежит. Так больно видеть чужое счастье, без возможности за него порадоваться. — Как прошло? — это единственное, что получается сказать. Единственное, что он так хорошо помнит, пока навязчивые картинки лезут на загрузочный экран, встают перед глазами: фантомный мужчина прижимает Джорджа к комоду, на который он облокотился, задирая футболку почти до ребер. Гладит живот, расстегивает джинсы. Целует шатена на их кухне, залезая руками в мягкие волосы, бормоча что-то тоскливо-нежное. Смотрит вместе с ним сериалы и обсуждает проблемы мироздания, без возможности их решить. Делает все, чего Дриму так сильно хотелось. Чего ему так сильно хочется. Желания, заставляющие убегать из собственного дома. — Отлично, — звучит, словно издевка.

---

Пункт первый: достать ключ из левого ящика стола (лежит под двумя тетрадями, в которых он иногда записывает случайную информацию), прокрутить 3 раза до щелчка, подергать ручку — заперто или нет. Пункт второй: перепроверить. Пункт третий: спрятать ключ обратно, заложив двумя тетрадками (в которые он давно ничего не записывал), плотно закрыть ящик. Пункт четвертый: подойти к двери, подергать ручку еще несколько раз. Просто для сохранности. Пункт пятый: спиной облокотиться на дверь, съезжая по ней вниз. Вслушиваясь в шорохи в коридоре, до боли сжимая руки в импровизированный замок. Крепко-крепко. Что? Пункт пятый: спиной облокотиться на дверь, съезжая по ней вниз. Вслушиваясь в шорохи в коридоре, до боли сжимая руки в импровизированный замок. Крепко-крепко. Теперь порядок. Иногда он может писать себе списки, которым никогда не станет следовать. Просто нравится составлять себе план на один день, забывая сделать это на следующий. Пункт шестой: переодеться и лечь спать. Ничего сложного. Простой алгоритм, который он должен выполнять каждый день. «Запри дверь, перепроверь дважды, трижды, пока не убедишься, что точно запер». Ничего сложного. Пункт седьмой: спи. Просто не думай и спи, окей? Можно ли это считать разговорами с самим собой? Заметки, которые он пишет на листах случайной тетради с надписью «love» на обложке, обводя каждую букву по несколько раз, надеясь, что это хоть как-то ему поможет. Заглушит мысли, заглушит грязь за входной дверью. Пункт восьмой: ложись спать, тебе вставать рано. Он никогда не может безоговорочно следовать последним трем пунктам. Клэй пытается. Честно пытается, морщась и закрывая глаза, погружаясь из одной темноты в другую — тоже не любит включать свет. Моментами раздражает. Там, в другой темноте, он каждый раз видит что-то неземное, что-то далекое — момент забвения, короткого спокойствия перед вступлением на первый круг ада. Что-то вроде перегрузки у пилотов — они отключаются, преодолевая огромные расстояния, взлетая на немыслимые высоты. Пока Клэй не спускается в самое настоящее отчаяние: в этой, в новой темноте, его с новыми эмоциями встречает то, от чего он так сильно прячется в обычной. Запираясь на замок, перепроверяя дважды, трижды, пока не убедится, что точно закрыл. Пункт девятый: чего ты ждешь? Он всегда вслушивается в тишину за дверью. Сидит, так и не стянув штаны до конца, с одной штаниной на ноге, а второй на прохладном полу. Пялится в одну точку, словно она способна издать хоть какой-нибудь звук. Иногда он пытается себя чем-нибудь занять. Шерудит руками по полкам, передвигая книги с места на место, делая вид, что когда-нибудь снова их прочитает. Свет не включает. Переставляет вещи с места на место, двигает единственный стул в комнате, на котором не сидит, а просто складирует верхнюю одежду. Убирает и ставит предметы на письменном столе: какая-то пыльная стремная статуэтка с котом, несколько ручек, принтер и куча разной мелочевки, которую давно пора бы запихнуть в банку из-под газировки в коридоре. Перепроверяет дверь, дергая за ручку. Дважды, трижды, пока не будет точно уверен, что точно все закрыл. И нервничает, нервничает, нервничает. Каждую тяжкую, до дрожи в пальцах, тяжелую ночь. И думает, думает, думает. Переставляя все новые и новые предметы, вслушиваясь в тишину за дверью, закрывая и открывая глаза, чтобы сталкиваться с каждой темнотой по-отдельности. Лицом к лицу. Гримаса к гримасе. Хватается руками за голову, сильнее, ближе: хочет добраться пальцами до мозга, до отдела памяти, отключив ее напрочь. Потрясти в руках свой интеллект, внушив ему хоть крупицу ума. — Я могу его пригласить к нам? Ты не будешь против? — как-то раз спросил Джордж, накручивая кудри на палец. Ты уже приводил. Зачем спрашиваешь? — Мне все равно, — пожимает плечами Клэй, стараясь не смотреть в карие глаза. Развидеть в них галактики. Тогда он растерялся. Не знал, как реагировать, не знал, что говорить. И сделал то, что он умеет лучше всего: притворился, что все в порядке. Что все круто, классно, прекрасно- Что ему оставалось делать? Как он мог аргументировать свою неприязнь? Какие слова он должен был подобрать? Клэй не знал, что Джордж решит воплотить просьбу в реальность буквально через несколько дней. Шум за дверью привлекает его внимание поздно вечером. Он как обычно лежит у себя в комнате, вытаращив глаза в потолок, когда под его дверью образуется желтая полоска света — в коридоре включили свет. Джордж никогда не включает свет. Дрим аккуратно слезает с кровати, предварительно потягиваясь и наклоняя голову из стороны в сторону, пытаясь хрустнуть шеей. Первая мысль — Джордж что-то принес и ему нужно помочь. Вторая- За дверью слышны приглушенные голоса; Дрим замирает. Медленно, чертовски медленно он подходит к ней и встает напротив, осторожно дотрагиваясь ладонью к гладкой поверхности — нужно хоть за что-то держаться. Босые ноги шлепают по полу, но так тихо, что это слышит лишь он сам. Сердце гулко бьется в груди, мечтая пробраться во все уголки его тела. Тряска такая сильная, что начинают дрожать пальцы. Иногда он пишет себе небольшие списки. Всего на один день, чтобы больше никогда не сесть писать их снова. Последний раз занимался этим еще в старшей школе, просто чтобы себя позабавить. — Ты живешь один? — раздается за дверью тихий мужской голос. Если бы Клэй услышал его на улице, он бы мог счесть его достаточно приятным и спокойным. Но услышать его за своей дверью, и знать, что Джорджу он никак не принадлежит — это страшно. Это тяжело. — Нет, у меня есть сосед. 2 года, 9 месяцев- Господи, да какая уже разница, сколько. Чтобы быть охарактеризованным, как «сосед». Дрим зажимает себе рот рукой, боясь лишний раз вдохнуть. Боясь, что его услышат там. За дверью. — Да, а где он? — шуршит. — В своей комнате. Думаю, он сейчас спит, — а после, — я тебя как-нибудь с ним познакомлю. Что-то прислоняется к его двери. Слегка наваливается, но ощутимо: ладонь дергается, потому что руки дрожат. — Хорошо, — мужчина за дверью усмехается, — будет интересно посмотреть. Клэй чувствует себя так глупо, что слушает все это. Знает, что его дверь — своего рода аттракцион: посмотри на загадочного соседа Джорджа. Пройди мимо его двери незамеченным, чтобы не разбудить. — Эй, не трогай. Это его комната, — говорит шатен, и Клэй бросает испуганный взгляд на дверную ручку — она медленно опускается и поднимается. Медленно елозит по струнам его нервов, еще чуть-чуть — и порвет. Как хорошо, что он закрылся. Как же хорошо, что он повернул ключ на три оборота, до щелчка. Сердце подлетает в горло, пальцы отчаянно зажимают рот: не дай бог, если он позволит себе вздохнуть. — Не буду. Как его зовут? — Какая тебе вообще разница? — тихо посмеивается Джордж. — Клэйтон. — Странное имя, — замечает мужчина. — Немного, — соглашается шатен, пока звук его голоса становится чуть тише, вместе с отдаляющимися шагами. — Пойдем, не будем толпиться в коридоре. Клэй стоит в некотором оцепенении еще несколько секунд, прежде чем свет в коридоре погаснет и послышатся осторожные шаги вглубь дома — собеседник Джорджа следует за ним. Нужно как-то осознать произошедшее. Осмыслить, определить свое отношение. Сердце стучит так сильно, что почти больно. Руки натурально трясутся: господи. Господи, боже, господь. Он опускается на колени, почти измождённо, совершенно измученно — ноги не хотят держать. — Как же так получилось? — шепчет про себя, почти вслух. — Как все так обернулось? Еще месяц назад он мог быть рядом. Просто был рядом — Клэй всегда это делал. Просто был рядом, просто давал все, на что был способен. Просто распадался на части, стоило их ладоням соприкоснуться по простой случайности. Отдавал всего себя, тащил на собственном горбу телескоп на террасу и обратно, когда Джорджу приспичило посмотреть на звезды. Целовал его лоб, когда шатен случайно засыпал на его коленях во время просмотра фильма — это тоже происходило совершенно случайно. Огромная череда случайностей, которая сформировала его сингулярность. Время, воспоминания о котором помогают ему дышать. Помогают ему не загибаться от неконтролируемой тоски и чего-то тяжелее, чем сожаление. Болезненная горечь, которая понемногу разъедает его сердце, стоит Джорджу заговорить о своем парне. Заставляет стыдливо опускать голову и кусать губы: — Круто, Джордж. Я рад, Джордж. Мне не больно, Джордж. Для меня это все ничего не значит. Мне хочется порадоваться за тебя. Но не получается. Иногда он что-то записывает в тетрадки, которые сам же разбрасывает по своей комнате. Самая любимая — с глупой надписью «love» на обложке. В кромешной темноте, осторожно передвигаясь по холодному полу, Клэй почти врезается в свой стол. Нащупывает что-то, отдаленно напоминающее ручку и больше походящее на карандаш. Открывает левый ящик стола, тоже наощупь находя первую попавшуюся тетрадь. Достает. Перелистывает несколько страниц, дрожащими пальцами записывая первый, кривой пункт: Пункт первый: достАть ключ из левого ящИика стола (лежит под двумя тетрадями, в которых он иногда записывает случайную информацию), прокРутиТь 3 раза до щелчка, поДеРгать ручку — заперто или нет. Вслепую обводит цифру «3» несколько раз, чтобы запомнить получше. Неизвестно, попадает ли он по ней вообще. Скорее всего, получается что-то наподобие: 3333. Не имеет значения. Пункт второй: переПРоверить. Руки дрожат. Пункт третий: спрятать ключ обратно, залоЖИв двумя тетрадками (в которые он давно ничего не записывал), плотно закрыть яЩик. Пункт четвертый: подойти к двери, подергать ручку еще несколько раз. Просто для сохранности. Дрим на секунду отвлекается от письма, поворачиваясь на дверь — в коридоре снова зажигается свет. — Ты уверен, что тебе пора? — спрашивает Джордж, пока Клэй осторожно подбирается к источнику звука. Голос у него разочарованный. Расстроенный. Никогда так не звучал, стоило Дриму куда-либо отлучиться. Этот тон — не для него. Он не должен его слушать. Он не должен. Пункт пятый: спиной облокотиться на дверь, съезжая по ней вниз. Вслушиваясь в шорохи в коридоре, до боли сжимая руки в импровизированный замок. Крепко-крепко. Что? Пункт пятый: спиной облокотиться на дверь, съезжая по ней вниз. Вслушиваясь в шорохи в коридоре, до боли сжимая руки в импровизированный замок. Крепко-крепко. Пункт шестой: ложись спать, Клэй. — Меня вызвали на смену. Будут неприятности, если не пойду, — тон у мужчины извиняющийся. — Я понимаю, — вздыхает Джордж. Так тяжко, что у Клэя по спине пробегают мурашки. Он не должен этого знать. Он должен закрыть уши руками и лечь в кровать. Закутаться в одеяло, спрятаться под подушку и не выползать, когда взрослые люди разговаривают за дверью. Пункт седьмой: иди в кровать, Клэй. — Не переживай. В другой раз проведем больше времени вместе. Можешь остаться у меня. Сколько раз Джордж уже ночевал у него? Что между ними? Это просто интрижка или- Джордж не стал бы приводить в дом человека, который ничего для него не значит. Пункт восьмой: не слушай. Вместо ответа шатен тихо усмехается. Пункт девятый: не слушай не слушай не слушай. — Что? Тебе не в первый раз. Господи. Клэй почти чувствует, как его сердце разламывают на мелкие кровавые кусочки с каждой фразой. Но он не может заставить себя отойти от двери. Закрыть уши и не слушать. Он не может. Пункт десятый: неслушайНЕСЛУШАЙ. — Ладно-ладно, — голос у него теплый-теплый. Такой нежный, что скулы от чего-то там сводит. Так сводит, что Дрим прикусывает внутреннюю сторону щеки — чтобы было чуть полегче. Пункт одиннадцатый: не слушай. Так несправедливо, так горько: ему не дали шанса увидеть эту его сторону. Чувственную, мягкую — Клэй полюбил бы ее сразу же, как увидел. Принял бы любую его часть. Он любит Джорджа в гневе, в замешательстве, даже когда он издевается и ворчит. Пункт двенадцатый: не слушай. — Я люблю тебя, — говорит мужчина, и все внутри замирает. Искренность в чужом голосе причиняет боль. Самую настоящую. Простую, человеческую. Звездам ведь не больно. Да Клэй и не претендует. Если бы у него был хотя бы шанс сказать Джорджу эти слова. Хотя бы малюсенькая, чистая возможность, не оскверненная черными водолазками и «как прошло? — отлично». Хоть один день, когда шатен не убегал бы от малейшего проявления его чувств. Хотя бы одна возможность дотронуться до Сириуса. Пункт тринадцатый: ты думаешь, это хоть что-нибудь бы изменило? Клэй кусает губы, отступая на несколько шагов назад. Джордж ничего не отвечает, и в голове всплывает воспоминание месячной давности: — Ты когда-нибудь открывал свою сингулярность? — Смотря, что ты имеешь в виду. Ты когда-нибудь любил так, как я? Полностью, без остатка? Бескорыстно, ничего не требуя взамен? Просто за то, что ты есть? Просто за созвездия на щеках, плавно перетекающие на лоб и ключицы. Ты его любишь, Джордж? Ответь нам. Ты любишь его так же, как я люблю тебя? Чего стоит твоя любовь? Сколько я должен заплатить. Пункт четырнадцатый: зачем же ты их слушаешь… Такими словами, как «люблю», не разбрасываются. Особенно взрослые люди. Особенно Джордж. Джордж в особенности. Клэй задерживает дыхание. Клэй, проще говоря, совсем не дышит. Электричество пробегает по легким, заряжая их самым настоящим ужасающим предвкушением: вот так он и умрет. — Я же просил тебя… — бормочет Джордж. Его тень отступает на шаг назад. — Знаю, прости, — соглашается мужчина. — Я понимаю. Дрим ничего не понимает. Совсем ничего. Как бы не пытался напрячь испуганные извилины: тщетно. — Доброй ночи, — тень наклоняется куда-то за пределы его видимости, и все внутри окончательно падает, когда движение сопровождается влажным звуком: он прекрасно знает, как звучат поцелуи. — Спокойной. Аккуратнее по дороге, — нежно наставляет Джордж. Звук шагов, щелчок двери. Дом погружается в гнетущую тишину, способную разрезать его тело в клочья. Сердце болезненно пульсирует — одно касание, и взорвется. Бомба замедленного действия, которую ускорили за несколько минут. И темно. Настолько, что хочется задохнуться в черноте. Выкинуть тонкую полоску света, виднеющуюся из-за двери. Просто чтобы ничего не чувствовать. Просто чтобы не представлять красочную картину мягкого поцелуя на пороге их дома. Дрима тянет за дверь. Абсолютная гравитация давит на мозги: хочется залезть в левый ящик стола, выдрав ключ из-под тетрадок, провернув его в замочной скважине, только уже в обратном направлении. До щелчка. Выйти из комнаты и посмотреть Джорджу в глаза так, чтобы подогнулись собственные колени. Он готов на них упасть. Готов выблевать собственную сингулярность вместе с кишками. Разорваться на части, преодолевая свой горизонт событий. Просто чтобы спросить: — Чем я хуже? Неужели есть хоть что-то, чего Клэй неспособен ему дать? Хоть одно качество, которым он не восхищается? Есть ли хоть одна Вселенная, где они вместе? Хоть что-то. Что угодно. Клэй выдыхает. Боль в груди настолько невыносимая, что он начинает задыхаться. Тяжелый выдох — лишь вынужденная мера. Тень за дверью дергается: — Клэй? — Клэй, ты не спишь? — чуть громче зовет Джордж, и парень замирает, надеясь, что стук его сердца не слышен. Нужно притвориться, что его здесь нет. Что Джорджу просто показалось, что ему… Как же больно. — Я слышу, как ты дышишь. А я слышу, как медленно разваливаюсь на части. — Не сплю, — неуверенно отвечает Дрим, прекрасно слыша, как его голос срывается. Как жалко, как ужасно он звучит. Он чувствует боль в своей интонации и никак не может ее скрыть. Не получается. — Я тебя разбудил? — Джордж для чего-то стучит по дереву; шорох ткани — свет под дверью практически исчезает. Шатен прислоняется к ней, садясь на пол по ту сторону. — Что-то в этом роде. — Извини, — начинает Джордж, но Клэй его прерывает: — Я не ложился. — Понятно… Почему-то дрожат губы. — Клэй? — тихо зовет его шатен, пару раз постукивая по двери. Сводит скулы. — Можно я войду? Зачем ты хочешь зайти ко мне после того, как только что попрощался со своим парнем. Я не хочу чувствовать его запах. Я ничего не хочу чувствовать. Уходи. Пожалуйста. — Нет, — шепчет Дрим, поднимая голову на потолок. Выполняя зачеркнутый пятый пункт: спиной облокотиться на дверь, съезжая по ней вниз. Вслушиваясь в шорохи в коридоре, до боли сжимая руки в импровизированный замок. Крепко-крепко. — Почему? — спрашивает Джордж, и на душе тоскливо подскрёбывает. Потому что тогда мне будет некуда бежать. Молчат. Дрим пытается думать о том, что пора бы выкинуть банку из-под газировки, которая уже так давно стоит на комоде. Неплохо было бы вообще прибраться. Неплохо было бы- Руки трясутся. Как же режет. — Я не думал, что мы просто соседи, — хрипит он, пытаясь сдержать трясущийся замок в руках. Пытаясь унять дрожь собственных губ. Джордж не отвечает. Клэй слышит, как его ладонь медленно проводит по двери: — Прости, — шепчет он. — Прощаю, — почти неслышно отвечает Дрим, закрывая лицо руками и пытаясь уйти в какую-нибудь другую пустоту. Третье измерение, где не будет ничего. Даже его самого. Потому что он злится только на себя. Их разделяет жалкая, деревянная дверь. Ключ от которой лежит в шаговой доступности, в левом ящике стола, под тетрадками. Три раза в обратную сторону, до щелчка. Иногда он может писать себе списки, которым никогда не станет следовать. Просто нравится составлять себе план на один день, забывая сделать это на следующий. Пункт первый: достать ключ из левого ящика стола (лежит под двумя тетрадями, в которых он иногда записывает случайную информацию), прокрутить три раза до щелчка, подергать ручку — заперто или нет. — Как думаешь, в чем виноваты звезды? — тихо спрашивает Джордж, и Дрим усилием воли закрывает глаза, погружаясь в темноту, которую они могут предоставить. Представляя лишь Вселенную за дверью, чье лицо усеяно сотнями созвездий. В чем виноваты звезды? Тем ли, что не могут разглядеть его со своих высот? Что не спускаются с небес на землю? Виноват ли Джордж, что просто его не любит? Когда Клэй столкнулся со своей любовью, он понял, что его чувства космические. Почти вселенские, всеобъемлющие, нереальные. Как жаль, что пришлось проживать их по-человечески. Пункт второй: перепроверить. — Они ради людей не падают.