Альдерамин

Моментами, мимолетными днями, ему очень хочется поступать правильно. Ему хочется, чтобы жизнь делилась на Землю и космос. Не имела атмосферы, которая их разделяет, а четкую, серьезную грань — что-то вроде черного и белого. Никаких серых полутонов на стыке. Никакой неоднозначности. Только хорошо и плохо. К сожалению, так не бывает. Никогда не получается быть полностью объективным, как бы ты не пытался. Никогда не получается быть или хорошим, или плохим. Всегда что-то с чем-то. Либо белый, но с черными вкраплениями, которые при соприкосновении образуют причудливый сероватый градиент. Либо черный, но с белыми полосками, которые могут раствориться в черноте. Все равно оставив на своем месте темно-серый отпечаток, что они там были. В каждом человеке есть что-то космическое. Что-то такое нереальное, что с первого взгляда не заметишь. Смотришь на прохожего, и весь он такой неприметный, вот ну не обратил бы на него внимания, если бы просто мельком увидел. А приглядываешься — глаза блестят. Живые. Что-то в них от космоса. Может, светло-синие блики, как у самых горячих звезд. И хочется смотреть в них, разобраться в спектре, узнать, сколько лет они уже так сияют. Может, веснушчатые плечи, покрытые множеством родинок, которые он, возможно, хочет удалить. Косметический дефект. Космическое благословение. Иногда внешность полностью земная. Совсем уж человеческая. Ничего не выделяется. Ничего не привлекает, а стоит узнать получше — внутри у людей целый мир. Новая, совершенно другая вселенная, которую они годами продумывали и улучшали, борясь с неудачами и осуждением на своем пути. Бывает, что в людях образуются черные дыры. Когда вся боль и обида сжимается до такого состояния, что открывает что-то настолько страшное, настолько аномальное, что оно начинает пожирать своего хозяина изнутри. Заставляет грубить окружающим, закрываться от близких, разрушать чужие вселенные и тушить звезды в глазах. Даже те, что только начали сиять. Бывает, что самые космические, самые нереальные люди, ошибаются. Их галактики разваливаются, скопления звезд отдаляются друг друга, а черные дыры становятся верными советниками, только с предательством за горизонтом событий. Никогда не получится поступить правильно. Потому что у всех людей свой взгляд на жизнь: кто-то смотрит на небо, а кто-то нет. Кому-то моральные принципы чужды, а кто-то руководствуется только ими. У всех понятия «хорошо» и «плохо» совсем разные. Для кого-то сейчас светит солнце, а у человека на другом конце города может идти дождь. Кто-то верит в Бога, пока другие ревностно отрицают его существование. Разобраться в том, какой же поступок истинный — бывает очень сложно. Даже для себя как-то разграничить, потому что черное и белое спокойно может поменяться местами. Вчера на небе было одно созвездие, а завтра оно уже сдвинулось, потому что Земля никогда не прекращает свое движение. Потому что жизнь идет вперед, общество развивается, и его взгляды могут существенно поменять свое направление. Но мимолетными днями очень хочется поступить именно правильно. Так, чтобы никто не придрался. Никто не осуждал, даже ты сам. В глубине души зная, что в будущем можешь пожалеть о том решении, в котором сейчас не сомневаешься. Иногда Дрим вспоминает неловкие моменты из своей жизни, прокручивая свои поступки на воображаемом колесе обозрения. В каждой кабинке — одно событие. Он анализирует, он вспоминает, он думает, и очень, очень часто сожалеет. О своих словах, о своих поступках, потому что мог быть умнее. Наверное, мог быть хитрее, повернуть все в совершенно другую сторону, поступив, наконец-то, правильно. Однако, будь у него возможность повернуть время вспять и исправить свои ошибки, пережить какие-то эпизоды заново — он бы никогда не смог сделать так, как нужно. Потому что по прошествию того же времени, с движением Земли вокруг Солнца, а Солнца, на пути к центру Млечного пути, его мировоззрение продолжало бы свое движение вместе с ними. Продолжая меняться и голыми руками переделывать свою точку зрения, заменяя чем-то еще. Он не сможет разделить жизнь на черное и белое. Не сможет стереть градиент атмосферы на пути к космическому пространству. Но иногда так сильно хочется. Переделать, перестроить, забрать слова назад или сказать еще. Иногда так сильно хочется относиться ко всему проще, чем оно есть. Воспринимать вещи без назойливых полутонов, ненужных фактов и каких-то человеческих ярлыков, которые люди так любят навешивать на все, что знают. Хочется жить и не думать. О том, что было вчера. Сегодня. Что будет завтра. Что могло бы быть, и чего никогда не произойдет. Хочется не смотреть на небо, надеясь увидеть на нем логичную, простую закономерность. Хотя на самом деле космос беспорядочен. Космос хаотичен, космос кидает тебя из стороны в сторону, космос уничтожает тебя своей радиацией и сжимает твое тело, выкачивая из него остатки кислорода. Оставляя твой безжизненный труп на волю вакуумного пространства. Которое так же хаотично будет заставлять твое тело дрейфовать, стоять на месте, дрейфовать и стоять на месте одновременно. Космос живет в соседней комнате и убивает его изнутри. Медленно, день за днем, год за годом, и не может иначе. Потому что он просто такой. Потому что он беспорядочный, потому что он внушает необъяснимые, неописуемые чувства, когда поднимаешь на него глаза и смотришьсмотришьсмотришь. И как бы не старался, не можешь заметить никаких изъянов. Потому что восхищен настолько, что не можешь дышать. Потому что влюблен настолько, что хочешь стащить с себя скафандр, если бы это помогло выразить твои чувства. И хочется быть проще. Хочется хотя бы на секунду не думать о том, как твои поступки повлияли на что-то такое возвышенное и волшебное, как мироздание. Потому что в глубине души, окунаясь в отчаяние нескончаемых полутонов, ты понимаешь, что поступки жалкого человека никогда не заставят вспыхнуть сверхновую. Даже самую маленькую. Каждый человек по-своему прекрасен. У каждого человека есть свои, человеческие недостатки. Кто-то чересчур вспыльчив и нетерпелив, кто-то без конца прокрастинирует, а кого-то заживо сжирает новый подвид черной дыры — лень. А Клэй пытается угнаться за всем, за чем только может. Пытается разграничить вещи на плохое и хорошее, чтобы жить стало проще. Чтобы средние полутона не давили на психику, чтобы не было болезненного «ничего». Чтобы не засыпать с ужасной мыслью в голове: Джордж не задыхается от плохой, черной ненависти к нему. Джордж не изнывает от хорошей, чистой, белоснежной любви. Джордж просто, в полутонах, ничего к нему не чувствует.

---

— Ты не голодный? Каждый выражает свои чувства по-своему. Все люди разные, со своими заморочками, мечтами и совершенно различающимися созвездия на теле. Родились под разными звездами, в разное время. Как-то он прочитал какую-то сопливую статейку о языках любви. И тут речь больше не про французское — je t'aime, итальянское — ti voglio bene, или привычное — i love you. Тут про сам способ выражения. Кто-то проявляет свои чувства через подарки. Такие люди показывают свою любовь, притащив домой очередную безделушку или устроив сюрприз. Есть люди, которые заваливают добрыми словами и очень весомой поддержкой, потому что их язык любви — одобрение. Для них важно, чтобы их партнер поддерживал их, а они — его. Любят через утешение и заботу. Некоторые проявляют свои чувства, проводя время вместе. Гуляют, разговаривают, очень много стараются общаться и сильно расстраиваются, если долго не видят любимого человека. Для кого-то большое значение имеет прямой контакт. Они любят трогать, дразнить, гладить, и таких людей всегда бывает слишком много. Они вездесущие, дергают по поводу и без, но они просто не могут иначе. Потому что любят через прикосновения. А есть люди, для которых очень важна конкретика. Они не разбрасываются на объятия, бесполезные подарки или прогулки по паркам. Иногда кажется, что их вовсе нет. Однако стоит произойти чему-нибудь плохому, появится необходимость в их помощи — они всегда будут рядом. Такие любят поступками. Раньше он пытался как-то сопоставить свои чувства с этими пятью пунктами. Ведь так, скорее всего, было бы проще себя воспринимать. Проще объяснить другим людям, что тебе от них нужно, когда сам знаешь, чего хочешь. Но не получилось. Потому что он проявлял свою любовь всеми перечисленными способами. Он помогал, он трогал, он заботился и проводил все свободное время. Казалось, что иначе и быть не может. У Клэя не было никаких исключений или каких-то упорядоченных списков, когда речь шла о чувствах. Как не пытайся их строить и растравлять по своим правилам — не слушаются. — Нет. Обижаться — вообще глупо. Потому что это ничего не может изменить. Просто потратишь время, которое мог бы провести с пользой, только на самокопание и бессмысленное расстройство. Нужно жить проще, не позволяя глупым вещам задевать свое нутро. И обычно так и происходит. Случайные вещи, сказанные обычным людьми — они его не трогают. Даже если перегибают и переходят на личностные качества. Оскорбления просто пролетают мимо. Только вот… Все меняется, когда кому-то удается добраться до сингулярности. Она работает по совсем другим законам, совсем не физическим. Происходящее за горизонтом событий никто не может понять. Никто не может понять природу чувств и то, что они заставляют переживать внутри себя, а иногда выплескиваясь наружу, за пределы сингулярности. Когда кто-то имеет доступ к твоему сердцу, то ему очень легко им управлять. И вещи, которые в обычное время не заставили бы даже глазом моргнуть, начинают иметь куда большее значение. Те самые, случайные фразы, могут причинять самую настоящую боль. Могут обижать, хотя Клэй знает, он уверен, что обижаться — вообще глупо. — Точно? Он очень обижен. Даже не так. Дрим очень расстроен. Дрим обижен, расстроен, он в ужасе, ревнует, снова расстраивается и не может ничего съесть. Кусок в горло не лезет. И не имеет на это никакого права. — Клэй, ты ведешь себя странно, — замечает шатен, садясь рядом. Они сидят на кухне и трапезничают. Джордж трапезничает. Дрим просто сидит. Иногда его мысли попадают в некое подпространство. Что-то между реальностью и воображением, когда ты настолько погружен в размышления, что проецируешь картинку где-то в голове, где-то в мозге, но появляется она перед глазами. Четкая, но между тем немного смазанная окружающей действительностью. Ему как-то странно сейчас. Кажется, что это не его место. Всегда было его, а теперь совсем чужое. Хочется уйти и спрятаться в комнате. Если нужно будет выйти, он знает алгоритм действий. Он никогда его не сможет забыть. — Нормально, — парень пожимает плечами. Любит выделять из общей картины какие-то отдельные, ничего не значащие предметы интерьера, вроде той банки в коридоре. Что-то в них есть такое теплое, родное. Особенное, и между тем совершенно обычное. Неоднозначное, с полутонами. Когда они обедают, Джордж всегда выбирает полотенце с упоротым котом, которое ему подарила мама. Сейчас он тоже сидит с ним на коленях — детская привычка, чтобы избежать нежелательных пятен на одежде. Полотенец у них вообще до кучи. Самые разные: мягкие, засранные какими-то остатками от прошлых трапез, с глупыми рисунками и просто однотонные. Дрим их не использует, даже если что-то разлил. Зачем, если можно вытереть бумагой, либо носком? — Что происходит? Это из-за того, что произошло вчера? — Да, — честно признается парень, не решаясь поднять глаза. Почему-то ему очень стыдно. Клэю очень стыдно за эмоции, которые он испытывает. За ревность, за обиду, за желание спрятаться в комнате и не высовываться, потому что больше ничего не остается. В какие-то моменты страшно настолько, что не хватает совершенно никакого мужества смотреть страхам в лицо. Теплая рука ложится ему на плечо; Клэй вздрагивает, но не поднимает головы: — Эй. — Посмотри на меня, — просит шатен. В такие моменты он кажется по-настоящему взрослым человеком. Когда превозмогает неловкость, разные «нихачу», и пытается разобраться. Они всегда обсуждают конфликты между собой. Мелкие и не очень. Стараются решить, дойти до лучшего компромисса — Джордж часто идет к нему навстречу. Дрим старается делать так же. Но каждый раз. Каждый глупый раз, когда он делает попытку перейти разделяющий их серый рубеж, преодолеть последний слой атмосферы, чтобы добраться до радиоактивного космоса — его отбрасывает назад. Клэй летит вниз с огромной высоты, потерянным взглядом пытаясь поймать ускользающей след вселенной — она все отдаляется и отдаляется. Джордж убегает. Как прошло? Отлично. Наверное, в чем-то он перенял его привычки. Наверное, ему тоже страшно. Боже, как ему страшно. Но чего боится Джордж? — Скажи мне, в чем дело? — продолжает мужчина, и теплая ладонь мягко касается его подбородка, слегка приподнимая. Заставляя поднять голову и посмотреть на него. Дрим не может. Физически не получается пересилить себя и посмотреть Джорджу в глаза. Кажется, что стоит их взглядам встретиться, как Джордж прочитает всю его суть. Узнает все секреты, раскроет те, о которых Дрим сам еще не знает. Кажется, что Джордж снова уйдет. Возвращая времена черных, до боли темных водолазок. — Ты не посмотришь на меня? — шатен вздыхает, отпуская его подбородок. Он не совсем знает, как описать это чувство. Раньше он считал это смесью горечи и безвкусной, с каким-то песком на зубах, серой и мутной тоски. Атмосферой по ребрам. Тягучая, липкая досада виснет на его ресницах, утяжеляя и без того понурый взор. Клэй как будто дезориентирован в пространстве, словно корабль, потерявший связь с Землей. Словно космический корабль в открытом космосе. — Я просто не привык, чтобы в доме были посторонние, — уходит от вопроса, продолжая сидеть в своем подпространстве. Думая, думая, пытаясь разобраться и что-то там понять. Пытаясь заставить себя переваривать свои чувства и научиться игнорировать ноющую сингулярность в груди. Ноющую, саднящую обиду на самого себя. Колкие воспоминания в подпространстве и мягкий голос Джорджа за дверью: «в чем виноваты звезды?». — Мне нужно время, чтобы… Привыкнуть, — теперь это так называется. Теперь «принять неизбежное» = привыкнуть. Теперь разбитое сердце решается привыканием. Теперь… Он больше не может посмотреть на Джорджа. Совсем не хочется видеть в его темных, красивых глазах свое жалкое, свое слабое отражение. Трусливое настолько, что дрожит всем телом. Внутри как-то пусто. Как будто ничего, кроме нытья, не осталось. В прямом и переносном. Вроде бы ничего такого не случилось, вроде бы не ревет, не истерит, а просто по-взрослому переживает свои чувства, пытается анализировать, а саднит так, что пальцы дрожат. Что впиваются в стол мертвой хваткой. На душе так тяжело, что даже ребра болят. — Понял, — сухо отвечает Джордж. Да ничего ты… Не понял, — хочется сказать. Дрим хочет взять его за талию, прижать к себе и остаться так навсегда. Хочет называть его своим, целовать; хочет, чтобы их общение было чем-то большим. Желание внезапно раскрыть карты, сдаться, признать жалкое поражение, надавливая на макушку, заставляя склонять голову и прятать взгляд, словно Джордж может прочитать чувства в его глазах. Словно он в чем-то провинился. Он хочет притянуть шатена ближе, чем когда-либо прикасался. Он так сильно хочет прогнать страх в своих руках, выгнать ужас из головы и протянуть к нему всего себя, все, что у него только есть. Описать всю ту ревность, всю ту горечь и разочарование, что в нем сидит. Сказать правду. Самую настоящую. Не черную и не белую. В полутонах. Дрим так много хочет сделать, но у него ничего, совсем ничего не получается. — Может… Все-таки поешь? — интересуется парень, наклоняя голову. Джордж проявляет свою привязанность через предложения поесть. Словно родитель, который не умеет извиняться. Приносит миску с горячей лапшой и кладет холодную вилку рядом — своеобразный контраст. Дрим кривится: — Нет, спасибо. И он может рассказать прямо сейчас. Прямо здесь, прямо в этой комнате- Он может разрушить 2 года и 9 месяцев. Может разрушить свое «всегда», просто схватив Джорджа за руку и поцеловав. Каждый палец, изгиб, сантиметр. Вместо этого он просто хочет. Любовь не должна быть милой. Любовь хаотична, разрушительна. Любовь — разрывает на части, убивая полностью. Любовь — это космос. А Джордж в нем. За слоем атмосферы, серых полутонов и гнетущей, ноющей тишины между ними. Душащей тишины, потому что Дриму совсем нечего ему сказать. Слова жгут глотку, слова кровоточат на губах, смешиваются со слюной, но никогда не произносятся. Потому что боятся, что их услышат. Они сидят на кухне совсем одни. Больше никого. Поникший Дрим, задумчивый Джордж и остывшая еда. Сизая отрешенность в воздухе и невысказанные эмоции. Серо, болезненно и очень, очень горько. Но так, как есть. В полутонах. Безысходность. Липкая, неприятная, режущая безысходность — она такая же. Нельзя называть черной. Нельзя назвать белой. Она тоже — атмосферой, по ребрам, в грязных полутонах.

---

Моментами хочется закрыться. Так сильно закрыться, чтобы совсем ничего не чувствовать. Никакого притяжения, никакой апатии и разочаровании во всем, что его окружает. Одновременно с этим, в эти же самые моменты, хочется очистить свою душу. Поделиться хоть с кем-нибудь потаенными страхами, которые его душат. Которые так давно живут с ним, что уже породнились. Совсем не знает, что ему делать. Совсем не знает, что ему делать. СовсЕм нЕ ЗнАеТ, чтО Ему дЕлАтЬ. — В каждом из нас живет частичка звезды, — любит повторять шатен всякий раз, когда они оказываются за одним обеденным столом. Человеческое тело и правда состоит из атомов, которые образовались в звездах, взорвавшихся миллионы, миллиарды лет назад. В последнее время они редко видятся. Клэй спихивает это на свою работу, нескончаемые дела, которые так необходимо решать за обедом в его комнате. Зайти, прокрутить три раза до щелчка. Подергать ручку. Перепроверить. Два раза. Лучше три. Он не знает, что ему делать. Он не знает, как себя вести. Он не знает, что должен сказать. Ему очень нравится проводить с Джорджем время. Конечно, ему очень-очень нравится. Настолько сильно, что сердце стучит быстрее всякий раз, когда он его видит. Разве такое вообще бывает? Слова, мысли вылетают совершенно невпопад. Немного дезориентирован. Совсем чуть-чуть потерялся в пространстве. Темная материя заползает в ноздри. — Если в каждом из нас атомы звезд, разве это становится уникальным? — пожимает плечами Дрим, складывая руки на груди, неосознанно вставая в закрытую и оборонительную позицию. — Я и не говорил, что это делает тебя уникальным, — возражает Джордж. Тяжело. Быть с шатеном наедине, поддерживать с ним диалог и делать вид, что все в порядке. Что все как всегда. Как было раньше. — Разве это не заставляет тебя чувствовать себя особенным? Знать, что между тобой и Сверхновой Кеплера есть что-то общее? Между тобой и любой другой звездой? Сверхновая Кеплера остается последней из сверхновых звезд галактики Млечный Путь, которую наблюдали невооруженным глазом. Она находилась на расстоянии 20 тыс. световых лет от Земли, в созвездии Змееносца. Может, в этом и причина его сильного притяжения? Может, их атомы принадлежат одной звезде? И тянутся, тянутся друг к другу, пока не оттолкнутся друг от друга снова? Тогда почему тянет только его… Джорджа тоже должно. — Я не думал об этом, — Дрим снова пожимает плечами, снова пытается сложить руки на груди, хотя они уже сложены. Снова ищет, на что облокотиться, снова- Смотрит на теплого, мягкого Джорджа напротив, и внутри все опускается оттого, насколько он потерян. Насколько сильно он не знает, что ему делать. Как спрятаться от ревности, как спрятаться от соседа, как заставить себя выдерживать взгляды и прежние, прошлые диалоги между ними. Как же жить дальше, когда твой космос приватизирует другой космонавт. Твой космос, к которому ты всю жизнь стремился, ради которого ты учился, получал образование, тратил часы на подготовку, чтобы с отчаянием на душе смотреть, как в твой космический корабль заходит чужой человек. Как он по-хозяйски раздвигает двери, как он стучит по штурвалу, подстраивает под себя приборную панель и летит-летит-летит. Навстречу твоей мечте. Навстречу твоему «всегда». В такие моменты просто опускаются руки. Ты мечешься по космодрому, расталкивая людей, пробираясь к своей ракете, пытаясь хоть что-то сделать, хоть как-то предотвратить, когда на секунду поднимаешь глаза на небо. На чистое, бескрайнее небо, которое даже не знает, что ты существуешь. Которое воспринимает тебя как соседа, который просто иногда на него смотрит сквозь дорогущий телескоп. Который ночами, словно полоумный сталкер, думает, мечтает, думает, мечтает, и так сильно, так ЧеРтоВсКи сильно хочет преодолеть атмосферу между ними. И, снова, в такие моменты, все смешивается. Потому что, вроде бы, ты стремился к этому всю свою жизнь. Ты потратил на это свое «всегда», отдал сингулярность. Ты отдал все, что имел, чтобы быть с человеком, который тебе никогда не принадлежал. Потому что каждый может купить себе телескоп, чтобы смотреть на звезды. И очень многие из тех, кто так сильно ими восхищаются, захотят прикоснуться. Проблема лишь в том, что пока ты смотришь, кто-то прикасается. Кто-то дергает за ручку его комнаты темными ночами, спрашивая, что же за ней находится. Кто-то говорит о любви за его дверью, закрытую на три оборота до щелчка. Кто-то крадет его мечту, и он совсем не знает, что может с этим сделать. Клэй не совсем не знает, что ему делать. Клэй не знает, как не прятаться и выйти из комнаты. Клэй не знает, как больше не закрываться на все замки. Клэй не знает, как справиться со своими страхами, чтобы жить дальше в этой реальности. Чтобы не хотеть каждую ночь сбежать в параллельную реальность, чтобы больше не бегать по вечерам, когда ветер пытается больно хлестануть по щекам. Когда на сердце постоянно живет мысль: а он сейчас там, с ним. В абсолютном вакууме, парит в невесомости взаимности, на пути к абсолютной гравитации, за которой лежит горизонт событий. Который так хорошо прячет чужую, чистую сингулярность. До которой ему больше не суждено добраться, потому что корабль уже ушел. И ему так по-простому, так по-человечески тяжело это принять, так тяжело с этим жить, что он не знает, что ему делать.

---

— Как бы ты описал любовь? — спрашивает Джордж, задумчиво косясь на приоткрытое окно. Осенний ветер колышет белесые занавески, которые пожелтели от времени и их ультрахреновой уборки. Они все реже могут вот так вот сидеть. Вот так вот обедать. Вот так вот спокойно, как раньше, как всегда, жить. Проживать свое настоящее, ту реальность, которую они создали собственными руками, которую Клэй стремительно выпускает из пальцев, когда ежедневно полоскает ее в формалине, чтобы сохранить в первозданном виде. Но время — это то, что течет только в одном направлении. Настоящее с каждым днем превращается сначала в приятное, ностальгическое прошлое, пока не начинает причинять почти реальную, физическую боль. Как бы он описал любовь? Сосед по комнате. Ничтожный сосед по комнате, перечеркивающий «всегда», перечеркивающий 2 года, 9 месяцев, и… Ставящий огромный, жирный красный крест на его значимости для Джорджа. Иногда он вспоминает про квантовую связь, описываемую в феномене квантовой запутанности, которая заключается в том, что если две частицы взаимодействовали с друг другом в какой-то промежуток времени, а потом резко отдалились друг от друга, физики могут описать их как две уже совершенно самостоятельные системы. Но явления, которые происходят с одной частицей, продолжают влиять на другую. И не важно, на каком расстоянии они друг от друга. Миллиметр, километр, световой год. Находясь даже на разных концах вселенной — связь между ними мгновенная. Понять это — непросто. Ученые упорно пытаются объяснить себе это явление, но Клэй привык это отождествлять для себя подобные вещи, словно аксиомы. Утверждения, не требующие доказательств. Вещи, которые нужно просто понять. Люди, которых можно просто любить. Когда только познакомился с квантовой запутанностью, он пытался разобраться с помощью аналогий. Немного детский прием, который почти всегда срабатывает. Два человека две частицы, однажды полюбив друг друга однажды столкнувшись, став частью одного целого став частью одного целого, больше никогда друг друга не забудут больше никогда не перестанут влиять друг на друга. Наверное, потому что энергия не появляется и не исчезает бесследно. Наверное, потому что у любви тоже есть свой след. — Что такое любовь? — спрашивает Джордж, и его мягкий голос перебирает позвонки, нежно постукивая по каждому, словно неопытный костоправ. Через миллионы и миллиарды световых лет, преодолевая сингулярность и бесконечность, стирая горизонты событий, встречаясь и отдаляясь, будучи даже меньше, чем песчинкой в пространстве, меньше, чем молекула, и еще меньше, чем самый ничтожный атом, Джордж будет заставлять его внутренности сжиматься и содрогаться, словно звезда на своем последнем издыхании, перед тем как красочно разорваться. Джордж будет проезжаться своими полутонами по ребрам, растягивая атмосферу между ними и отдаляясь все дальше и дальше, продолжая неизменно залезать под кожу. Доползать до сердца, переворачивать все органы, превращая их в большую, счастливую от прикосновения, кашу. Потому что в один день, 2 года и 9 месяцев назад, 2 оборота Земли вокруг Солнца, Клэя угораздило его встретить. Угораздило захотеть дотянуться до бескрайнего, неизведанного пространства над собой, скрывающего в себе миллиарды звезд, сотни тысяч галактик и бесчисленное множество атомов, с которыми он себя негласно связал. Увековечил свою привязанность в окружающей его бурлящей материи, чтобы навсегда оставить след на своем сердце. Связь, необъяснимая физикой, для которой так сложно подобрать самые красивые и сильные слова, от которой трясешься и распадаешься на атомы, смешиваешься с пеплом своего пылающего самообладания и рациональности. Любовь сквозь время и пространство, любовь сквозь обиды и недопонимания, любовь сквозь пару прикосновений; «как прошло? — отлично». Любовь в полутонах, с долей идеализации и горьким послевкусием, когда сталкиваешься с реальностью. Любовь — это… — Атмосферой. Отвечает невпопад. Мыслями не здесь. Мыслями в том, далеком прошлом. Мыслями в теплом, в хорошем прошлом, которое когда-то наименовал настоящим, и безбожно, постыдно недостаточно ценил. Нужно смириться и постараться не жить тем, чего у них никогда не будет. Но он не знает, что ему делать. — Что? — переспрашивает Джордж, поднимая голову. На лице отражается серость, запутанность самого непонимания, вопрос. А Клэй в очередной раз задирает нос кверху, почтенно прикрывая глаза, когда смотрит на звезды. Почтенно проглатывая все слова, которые может сказать. Обиды, которые в себе переживает. Оставаясь наедине с пожирающим беспокойством, с зудящим страхом в горле. С прикосновением на кончиках пальцев, которое произошло в его подпространстве. С фантазиями и желаниями, которые питают его уставшее, его привязанное к чужому, сердце. — По ребрам.