Глава 3. Поэтические формы
28 сентября 2022 г., 12:00
Чтобы работать в ЧК, вовсе не надо быть художественной натурой, любить искусство и природу. Но если бы у Дзержинского всего этого не было, он никогда бы не достиг вершин чекистского искусства по разложению противника. В. Менжинский, «Рыцарь революции»
Начальника отдела на месте не оказалось. В сейфе обнаружился свёрнутый вчетверо план здания и короткая записка с указанием изучить схему посольства на Большой Никитской, и у Даньки тревожно засосало под ложечкой: то, что Иван Кузьмич куда-то пропал перед самым дежурством безо всяких объяснений, было странно. Значит, завтра в посольстве, видимо, придётся обходиться без него, а Данька не любил импровизаций. — А что за «кувабара»? — спросила Варя, перебирая страницы растрёпанной рабочей тетрадки. — Чёрт его знает, — устало отозвался Данька, убрал схему во внутренний карман и сел, уткнувшись подбородком в кулаки. — Кусты какие-то японские. Что в отделе, какие новости? — Сейчас... Вот. Согласовали программу. Всё по плану: сегодня у них экскурсия в Кремле, а завтра в посольстве — вручение верительных грамот. — Варя захлопнула тетрадь, подняла глаза. — Что ты говоришь, Даня? Какие кусты? — Валер, какие кусты? — Тутовые, — подал голос Валерка: стуча зубами после ночного дежурства, он в углу переодевался в сухое. — Шелковица. Японцы говорят, гроза очень боится эту кувабару почему-то. — Гроза боится кустов? — удивилась Варя. Данька устало отмахнулся: — Чёрт с ними, с кустами… Мы пойдём? Варя шагнула ближе, виновато качнула головой и взяла Даньку за локоть. — Нет. Вас с Валерой Куницына искала, срочно. Злая как чёрт... — Зачем? — Данька заглянул в большие тёмные глаза; она не отвечала, и он чувствовал на своей щеке её тёплое дыхание. Подошедший Валерка тактично выждал полминуты, виновато вздохнул и спросил: — Что-то случилось? Варя выпустила Данькину руку, шагнула в сторону и как-то очень торопливо проговорила: — Не знаю. Но Куницына просто... рвала и метала. Когда вы успели поцапаться? Только вчера из командировки! — Странно. Вроде не ругались мы с ней, — задумчиво сказал Данька. — Да, Валер? — Не ругались, — подтвердил Валерка, чувствуя себя неловко: Данькина дружба с Варей давно не была ни для кого секретом, но на службе эти двое целомудренно шарахались друг от друга как чёрт от ладана. — Даже наоборот. Газеты ей помогли дотащить. — Ну и... что? — спросила порозовевшая Варя. — Да ничего, — пожал плечами Данька. — Сказала спасибо.***
— Скажите спасибо, что я пока не объявила общего собрания. — Красивые, с поволокой глаза метали молнии, а внушительный бюст колыхался где-то на уровне Данькиного лица. — Конечно, вы можете не любить поэзию, но это, знаете ли... Куницына шлёпнула перед ребятами свежую газету. Называлась она почему-то «Кий»: возможно, это был намёк на точное попадание в цель. Ниже значилось: «Актуальная поэзия. Издание Пролеткульта. Цена 5 коп». Несмотря на заявленную актуальность, вечно занятые делами сотрудники ОГПУ интереса к газете не проявляли — во всяком случае не больше, чем к брошюрам о профилактике бытового травматизма. Комсорг не оставляла попыток приобщить народ к прекрасному, но пока безуспешно. Самым циничным, по её мнению, было отношение к поэзии ребят из оперода. Месяц назад, только завидев Куницыну в дверном проёме, Демненко и Андрейчиков немедленно сообщили, что опаздывают на задание, и отправились — она сама видела — курить на лавочку во внутренний двор. Тогда она набрала в грудь воздуха, чтобы начать беседу с Щусём и Мещеряковым, но те быстро перевернули разложенные на зелёном сукне бумаги — можно подумать, Куницына была похожа на иностранного шпиона! — страдальчески переглянулись и попросили не мешать работать. Вика весь вечер проплакала у себя в кабинете. Конечно, никто её слёз не видел: не должен комсорг рыдать из-за какого-то... А впрочем, неважно. Нет такого личного интереса, который оказался бы важнее общественного. — А что случилось-то? — спросил Валерка, и в ту же секунду вошли ещё двое: голубоглазый молодой комиссар, кажется, из снабженцев, и невысокая девочка в очках с толстыми стёклами. Очкастую Валерка знал по выступлениям на комсобраниях — серьёзную, даже суровую, чернокосую, темноглазую, с явными следами то ли армянских, то ли грузинских корней и каким-то необычным именем. Валерка не раз отмечал её странное, жёсткое произношение: вместо «преступника» у неё получался «прыступнык», вместо «нет» — решительное «нэт», и про себя он называл её «грузыночкой». Под мышкой у неё обыкновенно торчала какая-нибудь книжка. Сегодня это был «Капитал» Маркса. — Все собрались? — строго произнесла комсорг. — Прекрасно. Садитесь, товарищи. Кабинет немного напоминал Валерке гимназический класс: такая же кафедра с пюпитром для оратора, такие же двухместные парты. Да и сами они, кажется, походили на нашкодивших гимназистов перед лицом строгого попечительского совета. Валерка сел с Данькой, а очкастая — сбоку от них, рядом с голубоглазым комиссаром. — Ну что ж, начнём, — произнесла Куницына, всем своим видом показывая, что происходящее не доставляет ей ни малейшего удовольствия. — Заявляю сразу: если виновный сознается сам, я постараюсь не передавать это дело... наверх. — Виновный — в чём? — поинтересовался Данька. Куницына повернулась к Даньке и слегка покраснела. — Вот. — Она указала на газетный номер. — Что скажете? Данька взял свежеотпечатанный «Кий», несколько секунд подержал в руках, фыркнул, передал газету Валерке. Куницына поджала губы, но промолчала. Валерка, поправив очки, стал искать на обложке следы преступления, упёрся взглядом в заголовок и понял: первые две буквы, подправленные, вероятно, каким-то шутником, превратили название сборника в вопиюще неприличное слово. Выдернув газету у него из-под носа, Куницына звонко хлопнула актуальной поэзией о соседнюю парту. — Теперь вы, товарищи! Полюбуйтесь! Очкастая девочка склонилась над обложкой, голубоглазый комиссар робко придвинулся к ней. — Любопытно, — хмыкнула грузыночка и точь-в-точь Валеркиным движением поправила очки. — А при чём тут мы? — Кроме вас четверых в мой кабинет вчера никто не входил, — прокурорским тоном отрезала Куницына и неожиданно прищурилась. — А вы почему молчите, Петя? Комиссар вскочил как ужаленный, вытянулся по струнке. — Я... Мы... Т-тот, кто это сд-делал, д-должен немедленно п-признаться! — сильно заикаясь, с усилием выпалил он и сел. Грузыночка посмотрела на него сочувственно и развернула газету. — Товарищ Щусь, — вдруг возмутилась Куницына. — Вы что — спите?! — Нет, — сказал Данька и неохотно открыл глаза, которые слипались сами собой. Чёртова кувабара. — Вам что, совсем безразлична пролетарская поэзия? Ответить Данька не успел: девочка в очках негромко усмехнулась, и все повернулись к ней. — Что вас так развеселило, товарищ Лемонджава? — холодно поинтересовалась Куницына. — Разрэшите своё мнение оставить при себе, товарыш комсорг? — Не разрешаю! — вспыхнула Куницына. — Потрудитесь объясниться! Грузыночка поднялась с места, расправила плечи. Сверкнув глазами из-за стёкол очков, отчётливо произнесла: — На обложках, конечно, писать нэхорошо. И всё-таки это — нэ поэзия. Подумав, Валерка протянул руку за газетой, развернул, пробежал глазами страницу, другую. «Кий» гремел и полыхал: казалось, пролетарские поэты люто ненавидели всех вокруг — и граждан чересчур интеллигентной внешности, и набожных старушек. От обилия восклицательных знаков рябило в глазах. Валерка поморщился: графоманию он не терпел с детства. — Что скажете, Валерий? — поинтересовалась Куницына. — Я согласен с товарищем Лемонджавой. Это плохие стихи. Брови Куницыной — кажется, чернённые урзолом — взлетели вверх. — И чем же вам не угодили пролетарские поэты? — едко произнесла комсорг. — Плохо рифмуют? Валерка вздохнул: он терпеть не мог бессмысленных споров, но путей к отступлению не было. — Да нет, рифмуют как раз хорошо... — Тогда что? — На газету легла тень: Куницына подошла к Валерке вплотную, и теперь он смотрел на неё снизу вверх. — Форма, — подумав, аккуратно начал Валерка, — может быть очень привлекательной. А внутри — пустышка. — Что-о? — Обширный бюст возмущённо колыхнулся. — Знаете ли, Валерий... То, что мы здесь находимся в неофициальной обстановке, ещё не даёт вам права оскорблять... — Кого? — удивился Валерка. — Женщину! — провозгласила Куницына и громко постучала ладонью по столу, потому что кто-то из присутствующих снова громко фыркнул. — Товарищи, тише! Товарищи! Грузыночка вдруг опять поднялась — маленькая, очкастая. Спокойно разъяснила: — Да Валерый нэ про ваши формы говорыт, Выка. Валерый говорыт, что в поэзии одной рыфмы мало. В стыхах должен быть этот... в общем, смысл, понымаете? — И села, отбросив за спину чёрные косы. — Спасибо, Этери, — ледяным тоном произнесла Куницына. Щёки её пылали. Грузыночка пожала плечами и раскрыла «Капитал». Данька толкнул Валерку ногой и украдкой показал большой палец — присмотрись, мол, к очкастой. Характер! — Ну что же, — скрестив руки на груди, срывающимся голосом произнесла Куницына и медленно обвела взглядом собравшихся. — Хорошо. Значит, современные поэты пишут плохие стихи. И поэтому на обложках можно рисовать всякие... — Х-хорошие с-стихи, т-товарищ к-комс-сорг! — подскочив, отрапортовал голубоглазый комиссар и быстро сел обратно. — Нет, плохие, бессмысленные стихи, — вызывающе вздёрнула подбородок Куницына. — Раз товарищи говорят... Ну что ж. Тогда... пусть они почитают сами. — П-п-правильно! — обрадовался комиссар, повернулся к Валерке и произнёс назидательно: — С-сначала с-своё п-придумайте, а п-потом к-критикуйте. Валерка не ответил — только молча удивился тому, что беседа приняла столь неожиданный оборот. — Давайте начнём с вас, Этери, — холодно проговорила Куницына и жестом пригласила грузыночку к кафедре. — Порадуйте нас своим творчеством. Ну, что же вы? Валерка хотел было вмешаться — ещё не хватало, чтобы из-за него досталось маленькой решительной девчонке — но та поднялась с места, посмотрела в глаза Куницыной и заявила: — Да, я пышу стыхи. Но читать вам нэ буду. — Почему же? — ядовито поинтересовалась комсорг. — А я нэ говорыла, что мои, товарыш комсорг, формы лучше ваших, — не отводя суровых чёрных глаз, невозмутимо произнесла грузыночка и села. Голубые глаза комиссара испуганно расширились. Данька фыркнул и прикусил губу. Комсорг негодующе воззрилась сначала на Даньку, потом на грузыночку, часто дыша и открывая рот, как вытащенная из воды рыба. Больше молчать было нельзя. Валерка поднялся с места и, вызывая огонь на себя, громко предложил: — Давайте вам почитаю я.
