С неба тёмно-синие звёзды

Стоя за кафедрой — вернее, не совсем за ней, а рядом, положив руку на рассечённое трещинами дерево, — Валерка через стекло смотрел на небо, затянутое тучами. Грузыночка, отложив Маркса, серьёзно смотрела на Валерку. — Мы вас слушаем, товарищ Мещеряков, — величественно произнесла Куницына и села рядом с Данькой. Валерка зачем-то снял очки, задумчиво повертел их в руках и сказал негромко: — Небо, как будёновка, серое. — П-потрудитесь п-погромче, п-пожалуйста! — с трудом выговорил голубоглазый комиссар. Грузыночка с самым дружелюбным видом положила ему руку на плечо. — Потрудытэс помолчат, товарыш Семечкин. Куницына сердито повернулась к ней, но Валерка уже надел очки и произнёс: — Небо, как будёновка, серое Вспомним через годы когда-то мы. Помолчал полсекунды и продолжил громче, уверенней: Словно вне пространства, вне времени, Мы лежим, укрывшись бушлатами. Вся возня в кабинете тут же прекратилась, как будто разом выключили надоедливый радиоприёмник. Комсомольцу чужды приметы, Верить в чудеса несерьёзно. Только с предрассветного неба Падают и падают звёзды. С неба тёмно-синие звёзды По лугам, степям и предгорьям Катятся, как крупные слёзы, В чёрное, уснувшее море. Катятся, как слёзы девчонки, Что весенним утром когда-то, Стоя на пожарище чёрном, Прижималась к старшему брату. Льются, точно песня у матери О своём единственном сыне, Вставшем в тёмно-сером бушлате Грудью на защиту России. Данька не увидел — почувствовал, как все кругом замерли, и ощутил в горле какой-то твёрдый комок; не стало ни бестолковой Куницыной, ни комиссара, ни обшарпанных стен кабинета: всё вокруг было только Валеркиным голосом. Но вперёд упрямо шагаем, Словно вне пространства, вне времени, Зная, что победа — за нами, С именем товарища Ленина. С верой в то, что всё — не напрасно, Не страшась ни раны, ни гибели… Если наши звезды погаснут, Вместо них зажгутся другие. Тихо стало в кабинете. Комсорг смотрела на Валерку растерянно, Этери — внимательно и немного виновато. Валерка помолчал, быстро глянул на Даньку, потом на Куницыну. Сказал устало: — Разрешите идти? Нам в общагу бы, выспаться перед дежурством… Не дожидаясь ответа, он прошагал к выходу и мягко прикрыл за собой дверь.

***

Ветер срывал с деревьев последние сухие листья с коричневыми, словно обожжёнными краями, трепал волосы, пробирался за шиворот: куртку он забыл там, у комсорга. Вернуться? Нет уж, спасибо. Чёрт бы побрал этих любителей поэзии с их восклицаниями, похожими на тысячу киев в окружении гладких, молочно-белых костяных шаров. Валерка передёрнул плечами: после Крыма у него, как говорил когда-то Буба, «делалось сердцебиение» при мысли о бильярде. Даже снилось иногда, что он не попал в тот самый шар — и как повисло в прокуренной комнатушке насмешливое молчание… Данька вынырнул из дверей, сунул Валерке забытую кожанку и сообщил: — Куницына рыдает. — Спасибо. — Валерка застегнулся и поднял ворот. — А чего рыдает-то? Я её обидел? — Не знаю, — пожал плечами Данька. — Вот товарищ Лемонджава считает, что это Куницына тебя обидела. — Почему? Что она сказала? — Что комсорг должен быть не только идейным, но и… как это? Помнишь, в «Памятке чекисту»… — Корректным, — медленно проговорил Валерка, оглянулся на дверь. — Дань, ты… подожди тут, ладно? Я сейчас… Он хлопнул дверью, взлетел по ступеням, остановился у приоткрытого кабинета. Его не заметили: комсорг всхлипывала, уткнувшись носом в колени, а грузыночка сидела рядом и гладила её по спине. — Повэрьте, Выка, вас никто нэ хотел обыдеть. — Если вы с чем-то не согласны, — всхлипывала комсорг, — это ещё не повод… устраивать… дебоши… — Дэбаты, Выка. Дэбаты, — сочувственно поправила Этери, протянула ей платок, положила маленькую ладонь на злополучный «Кий» и, подумав, добавила осторожно: — Я думаю, Выка, здесь есть и ваши стыхи. Вэрно? Куницына почти испуганно подняла заплаканные глаза. — Как?.. К-кто вам… Этери, словно ощутив Валеркин взгляд, вдруг обернулась, и на миг их глаза встретились. Валерка прижал палец к губам и быстро шагнул обратно в полумрак коридора.

***

— Мы дежурим в зале, вот здесь, на галёрке. Снаружи обещали выставить патрульных. — Данька поднял голову от схемы посольского зала — большого помещения с узкой галереей по периметру. — Ты чего, Валерка? — Не знаю. Голова болит, — рассеянно отозвался Валерка, встал и раздёрнул шторы. Был обычный сизо-синий вечер. Горели фонари. Ветер выл в щелях незаклеенных рам. Голова, пожалуй, болела не сильно, но утреннее приключение в кабинете комсорга почему-то не забылось, а напротив, отдавалось беспокойством. — Сходи прогуляйся, — посоветовал Данька. — И ложись пораньше, завтра день тяжёлый будет. Валерка снял очки, упёрся лбом в холодное стекло, постоял так пару секунд и обернулся: в дверь негромко постучали. На пороге стояла Варя. — Что случилось? — быстро спросил Данька. — У меня сообщение от товарища Дзержинского. Данька с Валеркой переглянулись. Такое тягучее и чёрное, как дёготь, молчание хорошо понимали те, кто прошёл войну. «С неба тёмно-синие звёзды», — вспомнил Данька и очень ровным голосом спросил: — Кто? — Товарищ Смирнов, — тихо отозвалась Варя. — Утром похоронили. Мне жаль, ребята. — Она помолчала. — Иван Кузьмич сейчас там, в Харькове. Завтра днём будет в отделе. — И добавила: — Я не знала, что они знакомы… были. — Давно, до войны ещё, — через силу проговорил Данька и посмотрел на Валерку. Тот схватил с вешалки куртку и вышел, ни на кого не глядя. Данька шагнул было следом, но Варя сказала: — Ты мне нужен. — Данька выпустил дверную ручку. — Даня, послушай. Феликс Эдмундович сказал, что твои ребята… — Что мои ребята? — спросил он резковато. Варя коснулась его плеча. — Будут работать с нами. Завтра их привезёт Иван Кузьмич. И ещё… — Она порылась в вещмешке и достала свежий номер «Комсомольской правды». — Даня, посмотри. Большой газетный разворот лёг поверх план-схемы. — Твою ж мать, — вырвалось у Даньки. Он упёрся кулаками в углы газеты, хмуро помолчал и поднял глаза на Варю. — Завтра с утра поезжай в редакцию. Узнай, кто написал заметку. — Он точно нам не друг, — задумчиво произнесла Варя. — Вот тебе и конспирация. И фотографию где-то раздобыли… — Наган возьми, — сказал Данька, и Варя молча кивнула. С серой страницы на них смотрело серьёзное лицо японца. Под фотографией значилось: «Японский посол Токити Танака прибыл в Москву с дипломатической миссией».

***

Осенний вечер встретил Валерку неожиданным, почти зимним холодом, и он затолкал в карманы сжатые кулаки. Валерка сам до конца не понимал, почему ушёл: может, чтобы дать Даньке хоть немного побыть вместе с Варей — или ему самому хотелось побыть в одиночестве. Именно сейчас, после известия об Иване Фёдоровиче, он вдруг отчётливо ощутил, что всё вокруг когда-нибудь непременно заканчивается. Даже то, что кажется нерушимым и вечным — как первая любовь, которая растворяется в рабочих буднях и жизненной суете, оставляя после себя только чувство светлой печали… Валерка собирался — наверное, по детской своей привычке — поговорить с Денисом, но вспомнил, что тот сегодня дежурит в больнице, и побрёл по дороге бесцельно. Просто вперёд, неважно куда. Да и сколько можно терзать брата своими проблемами, тем более что половина твоих жизненных трудностей прячется под грифом «совершенно секретно» и рассказать ты всё равно ничего не можешь. А недавнее известие о том, что Денис не только перебрался в Москву, но и живёт не один, почему-то совсем выбило у Валерки почву из-под ног. Теперь уже не придёшь к нему, как раньше, в любое время дня и ночи… — Боюсь я за тебя, Валерка, — вздохнул Денис в их последнюю встречу неделю назад. Валерка задумчиво вертел в руках фотографию улыбчивой светловолосой девушки в белом халате. — А чего за меня бояться. Не я же женюсь на Цербере. Денис захохотал, потянулся через стол и привычно взъерошил волосы хмурому сотруднику оперода. — Ты как ребёнок, братишка, ей-богу! Он всё повторял, мягко и настойчиво — что уже несколько месяцев, хоть и хромает, но ходит без трости, что у заведующего хирургическим отделением золотые руки, что Анюта (Валерка поморщился) трудится в госпитале засучив рукава, и если бы не её письма с настоятельной просьбой оперировать колено в Москве у Петра Моисеевича… и так далее. Валерка вспомнил, как, закутавшись в его рубашку, засыпал на большой кровати в родительском доме, и коптила керосинка, и по стенам прыгали беспокойные серые тени. — А без шуток, жениться бы тебе, — вдруг задумчиво сказал Денис. — Глядишь, и поумнел бы. — Чего? — хмыкнул Валерка, вглядываясь в серо-голубые глаза брата, но тот смотрел серьёзно, без насмешки. — Повзрослел бы, говорю! И на меня перестал бы сычом смотреть. И… на всех. Ноги сами привели Валерку к зданию Главуправления. Близилась полночь, но несколько окошек — и среди них окно кабинета председателя ОГПУ Феликса Эдмундовича Дзержинского — ещё светились. Над головой у Валерки раздался громкий хлопок и погас фонарь. Валерка от неожиданности вздрогнул, земля уехала у него из-под ног: к ночи подморозило так, что вчерашние лужи уже обледенели. Упал неудачно: навзничь, ударившись об асфальт спиной и затылком. Протянул руку, поправил съехавшие очки. Тёмно-синее небо над ним было усеяно россыпью крупных и мелких звёзд. Боль в затылке отдавалась пульсирующими толчками и медленно уходила. В ушах тонко звенело. Валерка почему-то вспомнил, что яркое созвездие прямо над его головой называется Пегас. Если приглядеться, можно было без труда различить круп, ноги и шею небесного коня, а если закрыть глаза — то, может быть, даже услышать его тревожное ржание и звон лошадиной сбруи. Валерка закрыл глаза и услышал, как где-то рядом щёлкнул курок нагана. В эту минуту в общежитии ГПУ Данька встал из-за стола, набросил кожанку и поправил на поясе кобуру. — Я с тобой, — сразу сказала Варя. — Хотя, по-моему, ты зря дёргаешься. — Да чёрт его знает… И куда только понесло на ночь глядя, — с досадой проговорил Данька, понимая, что сам же и предложил Валерке прогуляться, а теперь не знает, где его искать. — Со мной не надо. Я разберусь. Пойдём, тебя провожу сначала.

***

Кто-то споткнулся о Валерку и чуть не упал, сердито пробормотав: — Дьявол тэбя забэри! — Меня? — удивился Валерка. — Да нэ вас, — раздражённо бросил знакомый голос, и кто-то, порывшись в карманах, достал и с тихим щелчком зажёг над головой у Валерки ещё одну яркую звезду — маленький карманный фонарик. В ушах ещё звенело, и он никак не мог прогнать внезапно нарисовавшийся мираж. Или не мираж? Кто-то наклонился к Валерке, и рука с фонарём энергично потрясла его за плечо. — Это вы? Что с вамы, вы ранэны? — Нет, — отозвался Валерка, щурясь от яркого света. — Я просто здесь… лежу. Товарищ Лемонджава погасила фонарик и спрятала наган. — Вы можэтэ встат? — Могу, — отозвался Валерка, приподнимаясь на локте. — Какого чёрта вы здесь делаете? — Гуляю. — Она усмехнулась, протянула руку. — Люблю дышат воздухом по ночам. Валерка ухватился за маленькую крепкую ладонь, поднялся на ноги. — Этери… — Эмильевна. — Этери Эмильевна, мне нужно вам сказать… — Плюньтэ, — решительно перебила Этери. — Ничего нэ нужно. И знаетэ, Валерый… — Что? — Если хотытэ лэжат — лэжитэ. Только выбэрите мэсто подальше от тропынкы. — Почему? — А то кто-ныбудь вас прыстрэлит к чёртовой матэри. Маленький силуэт отступил на шаг — и, не прощаясь, серым призраком растаял в сумраке ночи. Валерка глянул на запястье, где тускло светился зеленоватый циферблат: без четверти двенадцать. — Этери, — позвал он негромко. — Разрешите, я провожу вас? После секундного молчания до Валерки донеслось прямолинейное: — Зачэм? Валерка привычно тронул мостик очков. — Тоже люблю дышать по ночам. За несколько мгновений тишины он успел подумать, как легко разрушить непрочное, туманное, зыбкое; всё-таки подобрать нужные слова — это как попасть в тот самый шар в бильярдной. И впредь следовало бы, конечно, держать язык за зубами, чтобы не выглядеть круглым дураком и не краснеть, как сейчас, — благо что фонарь, к счастью, не светит. Но Этери ответила: — Нэ возражаю, — и, оказавшись вдруг совсем рядом с Валеркой, решительно взяла его под локоть. — Провожайтэ. …Редкие фонари неярко освещали пустынную ночную дорогу. Под сапогами хрустел первый непрочный ледок. — Почему вы такой грустный, Валерый? У её губ клубилось облачко пара. — Сегодня я узнал, что умер… один человек. — Мнэ жаль, — помолчав, просто сказала Этери. — А зачэм вы там лежалы на тропынкэ? Что вы там в небе увиделы? — Пегаса, — без улыбки отозвался Валерка. — Созвездие, знаете? Такой крылатый конь, древнегреческий. — Пэгаса, — серьёзно повторила Этери и, помолчав, добавила: — Вы в конармии служили, вэрно? С нэба тёмно-синие звёзды… Валерка кивнул. Небесный пегас качнул мускулистой шеей, тихо фыркнул и переступил ногами в туманном облаке млечного пути. — Вэрит в чудеса нэсерьёзно, — задумчиво проговорила Этери. Валерка вздохнул: возвращаться мыслями в это утро почему-то не хотелось. — Запомнили… Она замедлила шаг, пожала плечами. — Запомныла. Вы всё правильно напысали, Валерый. Про комсомольцев. Хотя знаетэ… — Что? — Бабушка до сих пор меня украдкой крэстит, когда я на службу ухожу. — Этери вздохнула. — Думает, что я нэ выжу. — Бабушка? — Да. Вэрит, что есть такой… такой ангэл, который убережёт меня от бэды. Она аккуратно поправила мостик своих странных очков. — Ангел? С крыльями? — С крыльями… Смэшно, правда? Но было почему-то совсем не смешно. Крылатый ангел. Убережёт от беды… Нет, не отозвались эти слова колокольным переливом, не запахла темнота топлёным воском и ладаном. Только вспыхнул где-то в небе огонёк — может, это с тихим звоном покатилась по небу звезда? — и слабый ночной ветер принёс откуда-то запахи пыли, пороха и горькой степной травы.