Глава 6. Носатый совет
14 октября 2022 г., 00:00
Возникай, содружество Ворона с бойцом — Укрепляйся, мужество, Сталью и свинцом. Э. Багрицкий, «Смерть пионерки»
Руки были связаны за спиной, а лбом он уткнулся в переднее, водительское сиденье. Из разбитого носа текло, в ушах шумело, и сквозь этот шум доносились полузнакомые голоса. — Там он эт-та… Живой, что ль, нет? — спросил кто-то, и Даньку пихнули в плечо. — Очу-ухается, — был ответ, и Данька узнал кривоносого. — Текёт-то как, чтоб тебя! Всё сиденье угваздает… Какого чёрта они вытворяют, эти патрульные? Куда его везут? А главное, бандит ушёл, теперь ищи ветра в поле… — Мне… позвонить нужно, — с трудом проговорил Данька, приподнимаясь, и ответом ему был дружный взрыв хохота. — А шампанского тебе не налить? — поинтересовался кривоносый. — Бабу в койку не желаешь? — У вас, тащ командир, эт-та, телефон в кармане не завалялся? — прихрюкнул водитель и зашёлся суховатым смешком заядлого курильщика: — Ых-ых-ых… Нет, конечно, в отделе во всём разберутся, но время… Время уже безнадёжно упущено. Глупо вышло. И голова гудит… — Ублюдки, — выдохнул Данька. — Сволочи. Смех оборвался, и крепкий волосатый кулак сгрёб ворот Данькиной рубахи так, что перехватило дыхание. — Хлебало завали, — раздельно проговорил кривоносый. — А чё его пужать-то, тащ начальник? — подал голос водитель. — Всё одно — эт-та… расстрельная статья. — Почему… расстрельная? — не понял Данька. — Ых-ых-ых, — снова рассмеялся похожий на селёдку. — Ты первый раз на свет родился, что ли? — А ты, что ли, второй? — не сдержался Данька, некстати вспомнив Валеркин рассказ про японцев и Будду, и тут же согнулся пополам, закашлялся от резкого удара под дых. Кривоносый наклонился к Даньке, прищурился и зло проговорил: — Умный, да? Ничего, и не таких умников видали. Ты япошку зачем на перо посадил, гад?!***
Маленькая старушка ожесточённо тёрла тряпкой пол, и древняя швабра в её сухоньких, но уверенных руках напомнила Ксанке штык от трёхлинейки. Увернувшись от мокрого шлепка, явно нацеленного на её сапог, Ксанка споткнулась о стоящее рядом ведро. Яшка поймал её за локоть; крепкая листовая жесть отозвалась унылым дребезжанием. За дверью, в коридоре, поскуливала Раста. Степнов глянул недовольно, махнул рукой — садитесь, мол, не торчите у входа, — и проговорил в трубку: — Повторите. Так… — На его лбу залегла глубокая складка. Слушая ответ, он крепко затянулся, выпустил облачко сизого дыма, затушил в пепельнице окурок. — Ч-чертовщина какая-то… — И повернулся к Яшке: — Японец ранен. Щуся потеряли. — Как?! — вскочил Яшка. — Тьфу ты… Да не в этом смысле, — досадливо отмахнулся Степнов. Ксанка дёрнула Яшку за рукав, и он медленно опустился обратно на скрипучий стул. — Та привезли вашего Щуся, — сердито вмешалась старушка. — Я його дви хвилини тому у коридоре бачила. — Да ну? — удивился Степнов. — Тебе бы в разведке служить, Николаевна! — И сообщил в трубку: — Нашли. Что? Разберёмся. Да живой, живой… Давай, Валера, в отдел, живо. Трубка со звоном брякнулась на рычаг. — А що мени ваша развидка? Я те ж бачу, що и вси, — развела руками Николаевна. — Кровищу тильки замучилася змивати. — Что? — повернулась к ней Ксанка. — У кого кровь? — Та я ж кажу — у Щуся вашего. Я уж было мимо з ведром проскайкав, да куда там, дуже швыдко хлестае… — отозвалась Николаевна и почему-то глянула на Степнова осуждающе. Тот чертыхнулся, кивком приказал ребятам ждать на месте и исчез за дверью. Минуту они сидели молча, слушая шарканье тряпки по влажному паркету. — А… кто привёз-то? — наконец неуверенно проговорила Ксанка. Старушка шумно выполоскала тряпку в ведре, бросила неласково: — Яки-то мужички притаранили. З руками завязанными, значит… — Какие мужички? — быстро спросил Яшка. — Наши, из Управления? — Та ни… — Николаевна отжала тряпку, швырнула на пол и с чувством добавила: — Бес их проглоти! — В какой форме? — допытывался Яшка. — Ну, одеты были как? — А на кой мени ихняя форма, когда на упырей похожие оба? Яшка с Ксанкой недоумённо переглянулись. Николаевна с опаской оглянулась на дверь и сказала тихо: — Я людына маленька, а так разумею: нету таких законов, чтобы даже злодиев при задержании бить. А уж доброго хлопца… Старушка плюнула, расстроенно махнула рукой, распахнула дверь и, подхватив ведро со шваброй, побрела по коридору шаткой, ковыляющей походкой.***
Тусклая лампочка. Выкрашенные тёмно-синим мрачные стены. Кусочек неба в крошечном оконце под потолком. Всё это навевало воспоминания о Лютом, пеньковых верёвках и словно колеблющейся волнами, круглой южноукраинской луне. Только тебе, Даня, давно не четырнадцать. Тогда было проще делить людей на друзей и врагов. Мог ли ты когда-нибудь подумать, что сам окажешься по ту сторону тяжёлой оцинкованной двери, под прицелом насмешливого глазка? А этой ночью не было даже луны. Были только одиночество и тишина, сквозь которую прорывались угрюмые завывания ветра. Тупо болела голова. Заглянул надзиратель, бросил на нары тонкое одеяло; оно, конечно, совсем не защищало ни от холода, ни от сырости, ни от вязких, гнетущих мыслей. Там, в машине, собственная судьба мало беспокоила Даньку: он думал только о японце. И — чёрт, какая же досада, что бандиту удалось уйти! Все планы и расчёты — коту под хвост… Но на месте дежурный, тот самый, голубоглазый, не то Сёмушкин, не то Семенчук, — ужасно заикаясь, неуверенно задал ему несколько вопросов, после чего, не сводя с Даньки виноватых и при этом испуганных глаз, снял трубку с телефонного аппарата. Через пару минут за ним пришли… Опустившись на край безжалостно-холодных нар, он прислонился к стене. Арест по прибытии в Управление поначалу казался Даньке недоразумением, которое должно было вскоре разрешиться, но минуты капали одна за другой, как вода в протекающем умывальнике, собирались в холодные, пробирающие до костей часы — и медленно, очень медленно пришло к нему простое понимание: Ёсикава ранен, быть может, убит, а свидетелей нападения не было… Краски в зарешеченном оконце сгустились, почернели. Единственное, что могло бы хоть отчасти прояснить ситуацию — это слово: его, Данькино, слово, которое в сложившихся обстоятельствах весило, похоже, не больше, чем воздух. Потом вдруг оказалось, что в камере он уже не один. Иссиня-чёрный ворон неведомым образом просочился сквозь прутья оконной решётки, с деланной беспечностью склюнул с крыла букашку, сел рядом с Данькой и зевнул. — Итак, сидим? — развязно спросил гость, свесил ноги с нар и с любопытством оглядел свои крепкие чёрные когти. — Кыш, — хмуро сказал Данька. Тот хмыкнул, придвинулся поближе, глянул примирительно. — Чего натворил-то? Данька промолчал: никаких задушевных бесед с посторонними. И уж тем более с этим, носатым. — Да не журысь, хлопче, — вдруг по-свойски сказал ворон. — Не первый день на свет родились. Разберутся. Данька передёрнул плечами. Так он знает? Откуда? Провокатор? Чернокрылый нагловато хохотнул. — Ты кто такой? — резко спросил Данька. — Я-то? — прищёлкнув клювом, лениво отозвался ворон. — Ну, скажем… советник. Вот только твоих носатых советов мне сейчас не хватало, подумал Данька с раздражением. — Всякий совет к разуму хорош, — ехидно заметил ворон и благоразумно испарился. Данька проснулся перед рассветом от лязганья дверного замка.***
— Щусь Данила Иванович? — ровным голосом поинтересовался Берензон и кивнул надзирателям — те козырнули и вышли. — А то ты не знаешь, — огрызнулся Данька, не поднимая головы. — Что, уже? Последняя просьба и с вещами на выход? — Даня, давай спокойно поговорим. Не по форме… Данька глянул исподлобья. — А не по форме странный какой-то разговор получается. Берензон пригляделся — словно взглядом прощупал Даньку. Задержался на забрызганной кровью рубашке, разбитой скуле. — Кто? — негромко спросил он. Данька не ответил, отвернулся к облупленной стене. Прислушался к звукам, слабо доносящимся с улицы: под окошком беспокойно чирикали, чувствуя приближающиеся холода, крошки-воробьи. Обиделся, невесело хмыкнул про себя Берензон. Мальчишка. Как есть мальчишка, невзирая на послужной список. — Расскажи всё, что помнишь. По минутам. Как можно подробнее. — Зачем? — глухо отозвался Данька и сковырнул со стены кусочек старой краски. — Я уже рассказал дежурному. А вы мне всё равно не верите, раз я ещё здесь. Так? — Верите, не верите… — досадливо поморщился Берензон. — Что за школярство-то, ей-богу! Данька криво усмехнулся. — Партизанили — умный был. В Туркестане тоже. И после… А сейчас дураком стал, да? Щёки вдруг полыхнули жаром, а к горлу подступил твёрдый комок, словно приближающаяся зима проникла в камеру и заполнила лёгкие противной колючей тяжестью. Берензон помолчал, что-то обдумывая, прошёлся взад-вперёд и тяжело произнёс: — Ёсикава в госпитале. — Выживет? — Подробностей ещё не знаем. Данька хмуро кивнул. Плохо дело. Совсем плохо. Судя по кусочку неба в зарешеченном оконце, было около пяти часов утра.***
Полминуты, пока глаза привыкали к темноте, Яшка лежал тихо. — Ты чего? — наконец спросил он шёпотом, чтобы не разбудить Валерку — если тот, конечно, спит. Ксанка, не отрываясь от окна, пожала плечами. Полтора часа, проведённые глубокой ночью на экстренном совещании у Дзержинского, совсем не гарантировали, что завтра — или, получается, уже сегодня? — всё пойдёт так, как было задумано. — Не знаю. Я… боюсь, Яш. Яшка спрыгнул с койки, встал за её спиной. Сказал осторожно: — Мы не можем снять тебя с задания, Ксанка. — Я не об этом. Раста подбежала ближе и негромко тявкнула; Яшка сел на корточки, потрепал её между ушами. — А о чём, Ксан? Её силуэт был почти не виден на фоне тёмно-серого неба. — Я всё сделаю как надо, ты знаешь. Но… я очень боюсь за Даньку. И… — Ксанка резко повернулась. — Это всё как ножом по живому, понимаешь? Яшка выпрямился, положил ей на плечо тёплую ладонь. Раста безмятежно зевнула и свернулась калачиком у их ног. — Сейчас это неважно, — очень тихо сказал Яшка, жалея, что не видит в темноте её глаз. — Михаил говорит, в камере холодно, как в гробу. Вспомни Перекоп! — Я помню Перекоп, Ксанка! Но сейчас всё не настолько плохо. И Данька не ребёнок, он всё поймёт... Наверное. Может, не сразу. В углу скрипнула раскладушка: Валерка со вздохом сел и нацепил очки — конечно, он не спал. — Вы чего вскочили-то? Пора? — Нет, пока нет, — качнул головой Яшка, убрал руку с Ксанкиного плеча и глянул на светящийся циферблат. — У нас ещё полчаса. — А потом… — безнадёжно начала Ксанка и замолкла. — Мы сделаем то, что должны, — спокойно закончил Яшка.***
Данька пытался прокрутить в уме прошедший день, но мысли путались, наскакивали одна на другую и сплетались в беспокойный, болезненный клубок. Краем уха он уловил уже знакомый шелест: в верхнем углу камеры, под потолком, расслабленно повис, закинув ногу на ногу, чёрнокрылый знакомец. Рядом с ним прямо в воздухе парил старинный, изъеденный молью цилиндр. — Скучно? — сочувственно вздохнул ворон. — Не дрейфь. Я тебе сейчас из Пушкина почитаю. — Заткнись, — поморщился Данька, но тот уже нацепил цилиндр на всклокоченную голову и заговорил уныло, замогильно: — Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни… — Можно потише хотя бы? — утомлённо попросил Данька. Ворон, кивнув, перешёл на тягучий полушёпот: — Читатель извинит меня: ибо, вероятно, знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, несмотря на всевозможное презрение к предрассудкам… Под убаюкивающее бормотание ворона перед Данькиными глазами проносились странные картины: осенние листья покрывались изморозью и поднимались в воздух, кружимые бураном; зачем-то вернувшийся в камеру Берензон с густой, чёрной бутафорской бородой пытался достать из-за широкого кожаного пояса окровавленный топор. Данька знал: ещё минута — и замначальника особого отдела ОГПУ начнёт размахивать им во все стороны, и тогда ему вряд ли удастся уйти. — Выходи, сударь: приехали, — вдруг громко произнёс ворон и добавил Яшкиным голосом: — Щусь — на допрос.
