МЕТОД. Стажировка

***

Ночью в одиночной палате, больше похожей на тюремную камеру, она долго не могла заснуть. Над койкой лампа, похоже, горела круглосуточно, и выключатель нигде не обнаружился. Обстановка была унылой и угнетающей: узкая металлическая кровать без одеяла у стены, рядом - большое, зарешёченное окно, пустой и обшарпанный прикроватный столик, на котором лежали её блокнот и карандаш. Вся мебель - привинчена к полу, стены выкрашены блестящей краской неопределённого цвета. Помещение - маленькое как тюремная камера, - до противоположной стены с кровати, при желании, можно было дотянуться рукой. Да уж, та ещё обстановочка. Будешь в ней жить - поневоле начнёшь страдать клаустрофобией. Или чем-то поинтереснее. До заката солнца Есеня старалась всеми правдами и неправдами находиться вне этой комнаты и по возможности вне самой больницы, в парке. Октябрь выдался тёплый, и в этой странной экипировке - куртке, поверх одной только пижамы, - ещё было комфортно. Она до самого ужина гуляла на воздухе, старательно избегая встречных психов и шарахаясь от особенно настойчивых и нервных из них. Сидела на лавочке, бродила под деревьями. К концу дня мало-помалу она как-то незаметно для себя успокоилась, привыкла и уже спокойнее реагировала на остальных. Некоторые психи проявляли к ней интерес, даже пытались приблизиться. Но к счастью, рядом каждый раз оказывался кто-то из санитаров и пресекал эти попытки на корню. Увы, после ужина пришлось вернуться в палату. За дверью лязгнул замок. Есеня с тоской посмотрела через сплетение прутьев на темнеющий в сумрачной пляске теней больничный парк. И вздохнув, улеглась на койку. Свет лампы неприятно бил по глазам, она заслонилась локтем, как это делал Меглин, легла поудобнее. Несмотря на её эмоциональную усталость за день, сон не шёл. Где-то за стенами кто-то бормотал, постанывал, а потом, из соседнего корпуса эхо даже донесло чей-то крик. Но, не успела Есеня испугаться, что эти звуки не позволят ей сегодня уснуть, как всё резко прекратилось. И воцарилась тишина. Она ещё какое-то время настороженно прислушивалась. После успокоилась. В такой гнетущей обстановке и наедине с собой отовсюду набросились самые разные мысли. Напомнили о том, что произошло за эти месяцы, о том, что она - дипломированный юрист, лейтенант Стеклова, следователь-стажёр. Что, ещё всего полгода назад, она могла одуматься, послушаться отца и поехать работать в Питер к его хорошему знакомому. Или - в Новосибирск. Под протекцией отца, её бы и там на руках носили и пылинки бы с неё сдували. Никто бы не подвергал её жизнь неоправданному риску, не подставлял бы самым опасным маньякам как наживку, не поражал бы её психику совершенно безумными поступками и действиями. И уж точно, не упрятывал бы в места, подобные этому, где через некоторое время даже нормальный и вменяемый человек поневоле начинает в себе сомневаться. И в качестве... Кого? Чего? Следственного эксперимента? Засады? Смешно. "Я ж твой тренер", - будто снова услышала она рокот знакомого голоса. - "А тренироваться нужно, сама знаешь, как..." Выходит, это тоже какая-то его заморочка? Проверка? Урок? Только, с какой целью? Что он хотел ей показать? "Знакомься, Есеня. Дочка моя", - представил её наставник Бергичу. Тот шутки не оценил, пробормотал: "Да не дай бог..." Старый профессор ничего не объяснял, только провёл ученицу сыщика в отделение и сдал на руки какой-то ответственной санитарке. Наверное, он отдал все необходимые распоряжения насчёт новой "больной" заранее, потому, что никто Есеню не пытался "лечить" или стеснять в передвижениях. На вечерней раздаче лекарств санитарка жестом велела ей встать в очередь и выдала пустой флакончик. Играя роль, "новенькая" запила несуществующие таблетки водой из пластикового стаканчика - маленького, на один глоток. Из всех психов, которые бродили по коридорам, она была, наверное, самой спокойной и тихой. Интересно, и сколько же дней придётся провести здесь, прежде чем наставник о ней вспомнит? Кстати, уехал он на своей машине, и даже спасибо не сказал, что стажёрка её сюда пригнала. И, что вообще беспокоилась, приехала за ним, когда он устроил весь этот цирк. Значит, он действительно - душевнобольной? И отец говорил правду? Что можно ожидать от типа, который был способен хладнокровно выйти на середину перекрёстка, прямо под колёса встречного движения, пусть даже и специально? Что за странная логика была у этого человека? И отдавал ли он себе отчёт в своих действиях либо только делал вид? Есеня напрягла память и старательно вспомнила собственное ощущение безнадёжного ужаса в самом начале стажировки. На её горле, будто снова оказался шнурок душителя, в глазах потемнело. И в тот самый миг, когда она уже покорно простилась с жизнью, Меглин сыграл свою главную роль: появился из ниоткуда и всадил свой нож в сонную артерию Белых. Получается, на самом деле, он всё контролировал? Специально приказал ученице направиться в парк в кромешной темноте, зная, что ближайший способ туда добраться - пара остановок на трамвае. И сидел, гад, в кабине всё это время, дожидаясь, когда рыбка клюнет. И как ему только удалось угнать где-то трамвай? Где он научился его водить? Есеня усмехнулась, представив себе, как наставник проникает в Липецкое депо и угрожая персоналу ножом, предательски угоняет оттуда состав общественного транспорта. И именно под таким номером, какой был нужен, чтоб не возбуждать подозрений... Фыркнула. Но собственная игра ей понравилась. Посерьёзнев, она вспомнила другой эпизод, на крыше. И похолодела. Если бы не банальная удача, её стажировка закончилась бы в тот же день и в ту же секунду. И вместо Стриженова, с громадной высоты недостроенного дома летела бы уже она сама, а Меглин бы потом только её кости внизу собирал. Контролировал ли он происходящее тогда? Нет. Однозначно, нет. Испытывал ли он её, или судьбу? Надеялся, что, кому суждено сгореть - тот не утонет? Мог ли он пожертвовать ею ради своих чудесных "приходов", что помогали видеть то, до чего было вовек не додуматься нормальным людям? Есеня, будто вновь испытала то самое чувство невесомости, когда она, отчаянно размахивая руками, пыталась удержаться от падения. Подоспевший наставник поймал её, на миг позволил ухватиться за свой локоть, одним рывком вытащил из пропасти, - в которую она уже собралась было загреметь, - и отбросил от края на безопасное расстояние. А другой такой случай, ещё более серьёзный, когда она обнаружила себя в закрытом багажнике собственной машины, побитой и связанной, и задыхалась от угарного газа! Это она для Меглина потом придумала, что давала там себе какие-то обещания. А на самом деле ей было страшно, больно и она готовилась умереть. В тумане её угасающего сознания, когда она, напоследок, страстно пожелала увидеть единственного человека, - и это был не её отец, - этот человек явился, распахнул багажник и снова спас её. Наградой за всё пережитое в то утро было его взволнованное бородатое лицо, на котором впервые читались тревога и опасение за неё, как и радость, что она оказалась жива. Глухой после рассказал, что именно Меглин в кратчайшие сроки разыскал её, пока остальные оперативники с "Шерлоком" бестолково носились по округе. Он нашёл её своим необыкновенным чутьём, как верный пёс, как волк. Он успел. Если бы не он... В который раз она была обязана ему жизнью!.. А чего стоит случай с Андриевичем, на поле! Хотя наставник был неподалёку, всё равно: не сориентируйся она сама, ещё неизвестно, сумел бы он добежать до места вовремя? Есеня улыбнулась, вспоминая железную хватку, когда он перехватил её руку с окровавленным карандашом. Удерживая, сокрушительно стиснул в объятиях, прижимая к себе, случайно или намеренно коснулся губами её волос. Она тогда была в аффекте и ярости и больше всего на свете хотела убить маньяка, потому такого жеста не оценила, вырвалась. Но оказаться в его объятиях, даже на миг, даже таким образом, было невероятным счастьем. Есеня заворочалась на кровати, вспомнила предшествующие этому случаю события. Когда Меглин преподавал ей свои жёсткие три урока, это тоже было невероятное чувство. Страх, да. Но более, что-то другое... Этим жестоким рукам почему-то захотелось подчиниться; стать слабой, восторженно признав силу, немедленно сдаться. В них даже неплохо было бы умереть. Наверное... Она приоткрыла губы, покорно уплывая в глубины какого-то поверхностного сна. Теперь ей уже не приходилось стараться - воспоминания текли волнительным потоком. Вот - их первая встреча, её радость и гордость, что сам Меглин, который "работает один" и стажёров к себе не берет, ради неё изменил этому правилу. Буравящий взгляд тёмных глаз, что грезился ей после в бликах ветрового стекла, голос, каждая нотка которого пускала по позвонкам вереницу мурашек. Вот - их уже близкое знакомство, первая поездка, когда она ещё совершенно не понимала, что он делает, зачем, и боялась его до дрожи в коленках... А вот - это странное чувство, когда его горячая рука нежно, едва касаясь, ползла вверх по её голени, и Есеня не знала, как ей выступать и куда девать глаза перед оперативниками на планёрке... Вот - он ночью вошёл к ней в номер, укрыл её одеялом, сел у её ног. А вот - он неожиданно набрасывается на неё в пустом ночном сквере. Она обмирает от ужаса, спутав его с Субботником, а потом ликует в душе, признав знакомый баритон. Сильные руки хватают её без малейшей возможности освободиться, грубо трясут за шиворот, призывая к порядку, после --опрокидывают назад как в танце, и всё поле зрения заполняет темнота и две острые, жгучие звезды его глаз. Вот, он притягивает её к себе за воротник, упирает дуло табельного в её подбородок. А она тянется навстречу, и вдруг его губы, выговаривающие ей всё, что он о ней думает, как о следователе и стажёре, оказываются так близко от её губ... Вот - она в первый раз попросилась переночевать в его милой берлоге и осмелела настолько, чтоб улечься головой на живот спящего хозяина, прижаться бочком. Он был тёплый как печка, и не проснулся до самого утра, даже, когда она наводила в его лофте образцовый порядок в благодарность за гостеприимство... А вот - приехала туда же в каком-то полубессознательном состоянии, без приглашения, но со странной внутренней уверенностью. И воспользовавшись ситуацией, прикрывшись своей слабостью, вновь смогла выиграть у наставника пару сантиметров дистанции, что разделяла их. Как тогда, в Малодементьевске. Не такою уж стажёрка была пьяной в тот вечер, как старалась это показать... Зато её предупредительно придержала за бок обжигающая рука, и на его колене было странно удобно сидеть, привалившись спиной к широкому плечу. Там, вдали от живого пламени, по всему телу расплывалось такое уютное, домашнее тепло, хотелось просто закрыть глаза, раствориться в этом синем полумраке и в его руках. И ужасно, как никогда прежде, захотелось его поцеловать! Хотя бы - в колючий край щеки, хотя бы - в висок, скулу. Безмолвно отблагодарить его за терпение, угрюмое сочувствие и понимание. За то, что он не выставил её тотчас же, что не отпустил какой-то болезненной колкости и не воспользовался её доверием, как сделал бы это Женя либо какой-то другой мужчина на его месте - из тех, кто охотились за её телом, не задумываясь о её душе. За то, что позволил приблизиться к себе ещё на пару шагов и уснуть, затем, на его широкой кровати, где можно было спокойно уложить человек пять, поперёк и вдоль... А потом попался на свою же собственную хитрость: поверил в то, что она спит, и снял с неё кеды удивительно бережно и осторожно, так, как она думала, этот грубиян сделать не может, в принципе не способен. У его ученицы остановилось дыхание, и все мысли куда-то провалились, а он ещё и руку задержал на её стопе. Мелочь, пустяк. И космическая нежность в одном мимолётном жесте. Он жалел её? Понимал, как непросто ей теперь будет жить среди обычных людей? Чувствовал свою вину за случившееся? Или... Есеня улыбнулась, старательно пытаясь вспомнить тепло его рук и ладони, то участливое прикосновение, неожиданную, но такую понятную ласку. Ах, если бы он тогда не убежал куда-то, остался, быть может... Она облизнула губы. И вот снова - эти ошеломительные три урока... От одного воспоминания о них в груди сжалось и замерло сердце. Его стальные пальцы на её шее, руки, заламывающие ей руки за спину безо всяких шансов на сопротивление, его пронзающие, твёрдые глаза, когда он поднёс к её горлу края опасной "розочки" от разбитой бутылки... Ей снова было больно, страшно, но это была какая-то сладкая боль и приятный волнующий страх. Чувства били по нервам так, что захватывало дух, мурашки пробегали по телу как огненные электрические искорки... Выходит, больше всего на свете она обожала с ним сражаться? Провоцировать, соревноваться в остроумии, показывая, что его колкости уже научили её кусаться, отпускать такие же мрачные и острые комментарии в ответ, что порой вынуждали его многозначительно хмыкнуть. И... вот так, тоже. Причём, неизменно, даже обязательно, оказываться побеждённой. Она играла с диким зверем, грозным противником, что превышал её по всем статьям, непредсказуемым, неприручённым, зубастым, хладнокровным и хитрым. Из тех, которые позволяют с собой забавляться до той поры, пока не подберутся к горлу. Но, чёрт возьми, как же ей это нравилось! От одной мысли, что Меглин тогда хорошо контролировал и себя, и её, и всё, что происходило, у его стажёрки закружилась голова. В то утро их губы вновь оказались так близко, что им ничего не стоило встретиться... Она сползла с твёрдой подушки на простыню, попыталась представить себе другое развитие событий. Рука заметалась по постели, натолкнулась на стену, поползла по ней вверх. Трещины и вмятины под её пальцами вдруг превратились в шрамы от пуль на знакомой спине, что стягивали его горячую гладкую кожу... Вот - где-то у ног звенит и разбивается то, что ещё осталось от бутылки. Её притягивает резкий сердитый рывок. Её трепещущие губы открываются навстречу какому-то неистовому, невозможному поцелую, вокруг плеч смыкаются железные объятия, всё тело нагревается и мгновенно воспламеняется, и вырваться уже нет никакой возможности, да и желания. Когда голова отключается напрочь, на границе сознания она понимает, что её джинсовая курточка уже давно - на полу, сильные руки спустились по её спине на бёдра, и его пальцы так волнительно сжимаются, впиваются в ткань и в кожу под ней до боли. А её пальцы в то время проталкивают в петли все эти, бесконечные маленькие пуговицы на его рубашке, одну за другой, одну за другой... От сердечных перебоев кислорода становится недостаточно, а жаркое дыхание, которое она пьёт, не может утолить всё более пронзительную жажду, только её усиливает. Ещё немного, - и он вновь повалит её на стол, только уже с другой целью, либо потащит в кровать, как хищник свою добычу. Интересно, что он выберет? И как всё это будет? Страстно и грубо, или неторопливо и нежно? Когда, где? Что он будет делать? И, что будет делать она?.. И готова ли она к этому? Ведь, он же - убийца, он - маньяк, безумец! И у него есть ещё более тёмная и страшная сторона, о которой, даже после полугода стажировки, ученица имела только очень смутное представление. Того спектакля в Липецком трамвае ей хватило сполна, разве нет? Она видела, как хладнокровно и решительно он мог убивать. Что, если утратив контроль над этим внутренним, заключённым внутри демоном, наставник мог превратиться в зверя тогда, когда она сама станет совершенно беззащитной в его власти? Так же, как она порой совершенно теряла голову в постели, видела свою внутреннюю сущность и силу и втайне её побаивалась. Даже стыдилась. Не потому ли он... избегает её? И каждый раз так больно щёлкает по носу, как маленькую? Она же - не слепая, в конце-концов! Она - женщина, она чувствует, видит жаркие, насмешливые огоньки в тёмных глазах, слышит новые нотки в его голосе, находит в его язвительной иронии понятные только ей намёки и подтексты. И, она мечтает. О нём. "Скоро я могу стать опасен", - говорил знакомый баритон с угрожающей хрипотцой. - "Для себя, для других. И тогда..." Что же он прячет? От чего пытается её защитить? И на что это будет похоже, когда она станет уязвимой, и он - тоже? Он растерзает её на кусочки или нежно согреет в объятиях? В нём удивительно сочеталось несочитаемое, самые несовместимые понятия и чёрточки. Может, поэтому он так занимал все её мысли, вот уже несколько месяцев? А на деле - с момента их самой-самой первой встречи. Его было невозможно разгадать либо просчитать. И она никогда не знала, какую из его сторон, светлую или тёмную, увидит в следующий миг, какую он выберет? Что бы это ни было, она справится, она выдержит. О, как она хочет прикоснуться к нему без боязни уколоться о шипы! Увидеть все потаённые глубины и уголки его тёмной души! Забраться туда, осветить их фонариком, чтоб было не так страшно. И узнать, наконец, какие на вкус его губы? Даже, если с этой целью придётся умереть, утонуть, сгореть и задохнуться в его руках... Пусть... В своих фантазиях, Есеня дошла до того, что дверь в палату, вдруг, оглушительно лязгнула. И тогда появился он, - вошёл и опустился на край. Обжёг её взглядом пронзительных строгих глаз. И, сняв рубашку со своей испещрённой шрамами спины, бородатый пришелец незамедлительно заключил ученицу в объятия. Притянул к себе. А прежде, чем их губы встретились, - помог ей стянуть с тела пижамную куртку...