МЕТОД. Стажировка

***

Во впечатляющей с первого взгляда усадьбе Геннадия Штиха гостей встретил злобный лай ротвейлеров. Пока один слуга в ливрее с галунами уводил их от входа, второй провожал сыщиков в дом. – Милые пёсики, – заметил Меглин. – Любимцы Геннадия Абрамовича, – с достоинством ответил слуга. Едва они вошли в сверкающий мрамором холл, как пораженно остановились. Весь дом наполняли звуки невероятно нежного и чистого, ангельского пения. Меглин медленно, как заворожённый, чуть ли не на цыпочках двинулся вперёд. Стажёрка, затаив дыхание, последовала его примеру. У парадной лестницы, перед белоснежным с золотой сеткой на крышке роялем стоял мальчик лет десяти и исполнял партию на итальянском языке. Ему аккомпанировала типичная учительница пения: строгая сухая женщина неопределённого возраста в шёлковом платье и больших очках на носу. Есеня с удивлением покосилась на наставника. Тот встал у лестницы, прямо перед мальчиком, и задумчиво слушал переплетения хрустальных нот. – Miserere, miserere... – старательно выводил мальчик, распахнутыми глазами глядя на вошедших. У Есени перехватило дыхание. "Помилуй меня, Господи, по великой милости твоей!" - узнала она эту печальную партию. - "И омой меня многократно от беззакония моего и от грехов моих". Та самая ария, музыку которой Ватикан держал в секрете больше ста лет, и которую юный Моцарт, согласно преданию, воссоздал по памяти, услышав всего раз; нежная, жалобная, незабываемая... И как будто совсем не подходящая для исполнения вот этим невинным ребёнком. Ну какие в его возрасте могли быть "грехи"? Однако маленький певец, не прерывая партии, смотрел на Меглина столь говорящими глазами, что это было почти невыносимо. Казалось, если бы он мог, мальчик рассказал бы им всё... – Геннадий Абрамович... – торжественно начал слуга, до того громко, что после чистой гармонии детского голоса, это резануло по ушам. Меглин сердито развернулся к нему, цыкнул, прошипел: – Чего орёшь-то? – ... сейчас выйдут, – тоже шепотом закончил слуга . – Не желаете ли чего-нибудь выпить? – Спасибо, в другой раз – прошептала Есеня. – Попозже – обязательно, – решил внести ясность Меглин и повернулся обратно, к мальчику. Он явно решил предоставить тому возможность выговориться, как только ария будет окончена. Оставалось надеяться, что владелец дома задержится ещё на некоторое продолжительное время. Между тем Есеня рассматривала довольно многочисленные фотографии на стенах. Многие шли парами: фото похожих мальчиков в белых рубашках и рядом – уже взрослых артистов в концертных фраках. Она легко отыскала маленького Птаху с пухлым румяным личиком – эта фотография стояла особняком. Над ней на стене красовался большой портрет взрослого Михаэля в образе Марио, с охапкой цветов в руках и корзиной роз на локте. Рядом на знакомой фотографии в рамке в окружении детского хора стояли низенький и полный Штих рядом с высоким мужчиной его лет. – Это Тетёхин, – тихо пояснила Есеня наставнику. – Фотография из кабинета директора. Тот кивнул. Взглядом указал на деталь, что она уже успела заметить. На всех снимках без исключения пятерня хозяина дома лежала на плече его очередного воспитанника. В это время на ступеньках лестницы показался сам Штих, – бодрый и свежий, несмотря на свои шестьдесят и благоухающий чем-то приторно сладким. Он мячиком скатился вниз. А Меглин вдруг подступил к стажёрке и резко расстегнул ей куртку почти до самого низа, обнажив глубокий вырез футболки. Опомнившись, Есеня мгновенно сообразила о цели такого вмешательства, покачала головой. Но наставник уже опять был на своём месте – встречал хозяина удивительной усадьбы. – Простите, задержался – дела, – бархатно пояснил тот. – Вам выпить предложили? – Конечно, – заверил Меглин. Штих покосился на юного певца, что так же старательно выводил ноты, улыбнулся. Пояснил: – Не будем мешать, – и протянул руку. – Прошу. С другой стороны от лестницы обнаружилась гостиная с колоннами, такая же мраморная, золочённая и нежилая, как и другие части комнаты. Есеня вскользь подумала, что вся эта парадная обстановка поразительно напоминала интерьер Владимирской оперы. Как видно, всё здесь, вплоть до официальной обстановки, было призвано готовить будущих артистов к их нелёгкому ремеслу. А может, сам меценат настолько свыкся с местом, где проводил большую часть своей жизни, что уже не видел разницы между театральным фойе и своим жилищем, где ему явно приходилось принимать как высокопоставленную публику, так и назойливых журналистов? Насчёт его персоны Интернет был довольно щедр на информацию и так же уклончив. Мать – прима-балерина, отец – довольно влиятельный в прошлом критик. Образование соответственное. Без громких имён, но с таким багажом и наследственным опытом верчения в нужных кругах можно было вполне сколотить себе состояние и после распоряжаться им по своему усмотрению. Впрочем, помимо значительных нетрудовых доходов, предъявить ему было нечего. Штих воообще не терпел ничего громкого, в скандалах замешан не был, хотя не один год кряду занимал столь видное положение в попечительском совете оперы и во Владимире считался весьма влиятельной персоной. Это и настораживало. Эхо доносило сюда отдаленные переливы музыки и детского голоса. Хозяин не предложил посетителям сесть, но сам устроился на огромном молочном диване с кистями, царственно раскинул руки и, таким образом, занял собой всё свободное пространство как падишах. Сходство усугублялось его объёмным брюшком и маленькими острыми глазками. – Теперь, наверное, можно к делу, – напомнил он. – Ну да, – Меглин сориентировался в одну секунду. Бегло осмотрел мягкий уголок, шахматный столик перед диваном с разыгранной партией в самом разгаре, мохнатый белый ковёр на полу, отставленный стул и затем повернулся к негостеприимному хозяину. Заложил руки в карманы плаща и взял похожий тон: – Критик Тетёхин был вашим другом, верно? – Почему был? - тем же хорошо поставленным голосом удивился Штих. - Я слышал, он уехал в Индию. Разве с ним что-то случилось? – А он вам писал оттуда? Или вы как-то созванивались? – допытывался сыщик. На миг обернувшись к Есене, скорчил раздосадованную гримасу, качнул головой. Та застегнулась одним движением, фыркнула, скрестила локти на груди. Сообразив, что предстоит размять ноги, стажёрка вновь двинулась вдоль стен, изучая снимки. А втайне надеялась подметить ещё что-то, чем можно было удивить наставника. В том, что они пришли по адресу, она даже не сомневалась. Удостоив её персону ещё меньшим вниманием, чем собеседника, Штих снисходительно улыбнулся: – Ну, мы не настолько с ним близки… – У меня просто другие сведения, - сообщил Меглин. Подхватил стул у шахматного столика и поставил перед диваном, как врач у кровати больного, но уселся верхом. Разместил локти на витой перекладине спинки и вот теперь уже пробуравил хозяина своим немигающим взглядом. Протянул: – Хотя... банкир и критик, лед и пламень. Что вас вообще свело? – Я раньше сам пел, – скромно признался Штих. – Ну, на "четвёрочку". Корелли из меня не вышло. И я решил делать то, что у меня получается лучше, – деньги. Я зарабатываю и помогаю другим талантам раскрыться. – Это вы детишек имеете в виду? – уточнил Меглин. Меценат кивнул: – Я много лет езжу по стране, слушаю хоры. Ищу талантливых ребят, помогаю им реализоваться. Иногда Тетёхин мне помогал. – А вот этот мальчик... – сыщик указал в сторону лестницы. – Гриша, – улыбнулся Штих и восхищенно поднял глаза к потолку. – Пять октав, диапазон - уникальный! – А они вам, – что? – вдруг спросил Меглин с самым невинным видом. Но от этого вопроса благодушное лицо хозяина застыло в камень. – Простите? – строго произнёс он. Наглый посетитель улыбнулся ещё шире, заговорщицки подмигнул: – Ну, вы им – покровительство. А они – вам..? Штих насупился. Вцепился короткими пальцами в подушки, подался вперёд. – Я делаю это… – с расстановкой начал он. Но Меглин не дал ему договорить, докончил сам: – ... из любви к искусству, понимаю. Но всё-таки… Стало видно, что хозяину дома хочется бросить в ответ что-то злое. Либо же броситься на гостя самолично, не хуже тех ротвейлеров на входе. Вот почему Есеня поспешно вмешалась: – А Михаэлю вы тоже помогали? После её слов, подхваченных эхом, воцарилась такая же тишина. Гриша, видимо, закончил своё сольфеджио, рояль умолк. Участники допроса по-прежнему сверлили друг друга взглядом, но всё же напряжение немного спало. Штих явно задумался, посмотрел на Марио, что победно улыбался из толстой рамки с переплетением золотых листьев. – Птаха? – отозвался он, будто припоминая. – Птаха, Птаха... И вдруг, поднявшись с места, подошёл к окну, устремил взгляд за стекло, пробормотал: – Я подобрал его двадцать лет назад в умирающем городке, рядом с Владимиром. И сделал тем, кем он есть сейчас. Высказав это будто со сцены театра, Штих обернулся. – Это он вам насвистел? Меглин, что до того прожигал ему спину взглядом, вновь принял самый простодушный вид, даже поморгал для убедительности: – "Насвистел" о чём? – Птаха – провинциальный мальчик, – мягко, вкрадчиво пояснил Штих, – которого жизнь слишком высоко вознесла. Он не выдержал... и сошёл с ума. От славы. С этими словами меценат вновь посмотрел на фотографию ведущего тенора, что не только занимала на стене самое видное место, но и разительно превышала по величине все прочие. После короткой паузы он заметно изменился в лице, продолжил совсем другим тоном – тем самым, что соответствовал его натуре без этой театральной маски, чеканя каждое слово: – Он не понимает... Можно и обратно сыграть, – и, будто спохватившись, махнул рукой. – Разговор окончен. – А я могу с Гришей пообщаться? – спросил Меглин, заранее зная, каков будет ответ. – Боюсь, нет, – подтвердил его догадки Штих и переместился так, чтобы оставить гостям только один путь – к выходу. – У него сейчас занятия по вокалу, они не закончены... – Ну да. Понятно. Сыщик вновь не дал ему завершить красиво поставленную мысль, поднялся со стула, ещё раз окинул взглядом поле шахматной битвы. Уже направившись за стажёркой к выходу, вдруг обернулся и подступил к банкиру. – Нет, это ж всё-таки сколько через ваши руки талантов-то прошло! – громко произнёс он, нахмурился и поставил руки на пояс. – Вы что, в Древнем Риме, товарищ? Сверкнув своими маленькими глазками, Штих надвинулся на него как грозовая туча. Есеня встревоженно замерла на месте. Меглин с усмешкой сохранял спокойствие, а вот ей отчего-то стало не по себе. Да и лай снаружи как будто раздался громче обычного. – Слушай меня, урод, – сквозь зубы тихо-тихо процедил меценат. – Поднимешь волну, – я тебя раздавлю. И собакам скормлю. – Хорошие собачки, – заметил тот. – Хорошие, – сухо согласился Штих. Есеня у самого выхода нервно притопывала ножкой. Слуга рядом, что выскочил как из-под земли, к происходящему отнёсся с таким же ожидаемым хладнокровным спокойствием. Видимо, подобные реплики уже не раз звучали в этих стенах. Не самая подходящая обстановка для колыбели юных талантов. Кажется, Птаха не преувеличивал. На неуловимый миг показалось, что двух излишне догадливых следователей из этой усадьбы уже не выпустят, упекут в какой-нибудь карцер или вовсе познакомят с "собачками" поближе. И тут не поможет ни папа-прокурор, ни даже какой-нибудь генерал. Уверенность Штиха была непоколебимой. Оставалось лишь гадать о том, блефовал ли он либо в самом деле что-то мог... Мраморные стены давили со всех сторон, вдруг отчаянно захотелось просто покинуть этот особняк да поскорее. Но прежде впервые – взять своего спутника за локоть, а то и за шиворот и переместить к выходу. Неужели неясно, что выпить им тут больше не предложат? Ни до, ни после? Она уже раскрыла рот, чтобы поторопить его, но, к счастью, Меглин наконец услышал голос здравого смысла. Подошёл к ней, насмешливо окинул взглядом с головы до ног, особенно задержав его на её искусанных губах. Есеня опустила глаза, поёжилась. – Кстати, – воскликнул он и, подскочив к столику, сделал ход белыми со своей стороны. – А если вот, так... – и сбил своим коньком фигуру противника, триумфально выставил его на клетку. – Р-раз! И мат. Штих только хмыкнул. Но впервые не нашёл, что сказать.

***

Когда машина выехала на центральную улицу города, ведущую к театру, Есеня уже окончательно почувствовала себя в безопасности. Усмехнулась, спросила: – Зачем кофту расстегнул? Сразу же видно, что он – за другую команду. – Ну... да, - со вздохом протянул наставник.– Проверить не мешало. – Проверил? – поинтересовалась она. – Я думала, он прямо там на тебя накинется! Зачем было его провоцировать? В своих владениях он – царь и бог. Или ты с ним драться собрался? – Люблю бесить людей, не заметила? – мрачно отозвался Меглин. – Злость – хороший метод, срывает маски. Пользуйся. – Да, когда вижу таких, прямо руки чешутся, – призналась Есеня и задумалась. – Какой-то он... ненастоящий, фальшивый. Как декорация. Мерзкий... – Как они все, – подтвердил Меглин, насмешливо покосившись на неё. – Думаешь, легко скрывать от окружающих свою истинную природу? Неровен час, нервы сдадут. – Что думаешь о нём? – Домина, видала, у него какой? – донеслось в ответ. – Участок, забор… красотища! Нам бы там погулять. Много чего интересного найдётся, уверен. Она и сама думала так же. – Да, но кто нас туда пустит? У него наверху защитников и соратников хватает. Кто на такое ордер выдаст? – Есеня покачала головой. – А так, чтобы без ордера, незаконно проникнуть на территорию – это вряд ли. Но проникнуть надо, – убеждённо прибавила она. – Варианты? – спросил Меглин, переключая скорость. – Через отца, может быть? Он выразительно помотал головой: – У нас с твоим отцом, – из-за тебя, между прочим, – мягко говоря, разногласия. Думаю, не подпишется. – Да я и сама не очень-то хотела через него, – проворчала Есеня. О том нелёгком разговоре у качелей она старалась не вспоминать, пусть даже подслушать его полностью не получилось. Ей хватило одного взгляда на человека, который всё ещё полагал, что мог скрывать от неё все свои мысли и чувства. Но по резкому шагу, по хлопку дверцы машины, по силе, с которой в ободок руля вцепились его пальцы она уже почти научилась угадывать его душевное состояние. Хотя бы приблизительно. О чём беседовали два старых друга, догадываться она не торопилась. Почти была уверена, что главная причина вовсе не в оригинальных "методах" работы наставника. Как-то же его выкрутасы терпели в "конторе" уже без малого двадцать пять лет? Всё изменилось полгода назад, когда... "Я больше не собираюсь тебя упрашивать", – цедил Стеклов в её ушах. – Я инициировал служебное расследование... Он – опасен. И ты это знаешь". После таких слов обращаться за поддержкой к старшему советнику юстиции да ещё и по поводу столь щекотливого, неофициального дела не хотелось совершенно. Меглин был прав, как всегда. На удачу, у неё был задуман запасной вариант, о котором она не сказала наставнику. Но тот, к её удивлению, допытываться не стал, погрузился в свои мысли. "Мурзик" промчался мимо театра, на свободном перекрёстке свернул в сторону магистрали. Больше делать во Владимире было нечего. Пока...