МЕТОД. Стажировка

Они мчались по шоссе, разогнавшись так, что от скорости захватывало дух. За окном с голубой рамой со свистом проносились улицы, перекрёстки и ленты отбойников, а в переднем стекле под капот старого "Мерседеса" стелилась дорога. Уверенная рука поворачивала руль с лёгкой грацией. Меглин не смотрел на неё, за всё это время не бросил даже взгляда, но его стажёр знала: то, что произошло, не могло оставить его равнодушным. Разбитую губу отчаянно жёг коньяк, и она упорно прижималась к горлышку фляги, другой рукой плотней запахивая полу своей белой пушистой накидки и наброшенный поверх плащ. Его плащ. Её трясло. Автомобиль встал под мостом, тихий щелчок выключил зажигание. Меглин повернулся к ней, окинул своим долгим изучающим взглядом. Забрал из её рук фляжку и сунул в бардачок. Чуть помедлив, Есеня открыла дверцу и выбралась из машины. Нетвёрдо ступая на каблуках, пошла к лестнице, стала спускаться в овраг, хватаясь за низенькие перила, чтоб не упасть. Она даже не заметила, шёл ли он за ней, и не обернулась на крыльце, толкая входную дверь. Её все ещё трясло, дрожали колени, пальцы, губы. В мыслях не было ничего, — ни страха, ни даже воспоминания о том, что случилось. Только душный, рыжеватый туман. Только тело предавало, колотилось в отчаянной жажде безопасности, в первобытном порыве жертвы избежать угрозы для своей жизни. А может... Не только от этого? Но — всё уже закончилось. Это была отсроченная, задавленая реакция. Ведь она, Есеня, всё сделала правильно, и наставник подоспел вовремя, чтоб довершить дело. Или ей помешать? Почему он всё-таки не убил Свиридову? Так ли хотел озадачить работой судебно-правовую систему, как говорил? Просто промахнулся и не захотел её добивать на глазах у трусливого братца и главное — своей преемницы? Или решил, что число убитых фотомоделей ещё не достигло определённого критического порога в его понимании? А может, Меглин считал, что эти жертвы в каком-то смысле заслужили такой участи своей беспечностью? Кто мог знать, что творилось в его гениальной башке и с помощью каких критериев он принимал свои решения на самом деле? Его хладнокровие как обычно стоило бурных аплодисментов. Но всё же, куда подевался его обычный голод? Тот самый, что до сих пор заставлял её пальцы подрагивать, вслед за всем телом... Чёрт. Ну как он может вот так вот держаться? Это же почти нереально остановить! Этот красный туман в голове заполняет всё, заслоняет всё, застилает глаза и сужает пространство и мысли до поля зрения хищника. Если бы только эта "охотница" не сумела взять верх, "жертва" бы замечательно поохотилась на неё сама! А он в который раз вмешался и не позволил довести начатое до конца... И её спас. Но может быть, просто не хотел уступать ей... добычи? Как тогда, на поле с ромашками?.. Держал её на голодном пайке вот уже два дня. В ту прошлую волшебную ночь недвусмысленно дал ей понять, что на какое-либо продолжение их отношений в этом ключе можно было не рассчитывать, но и утолить свою жажду иным способом, поддаться ей, также не позволил. Бергич цедил по телефону, что его упрямый пациент играет с огнём, как Пиночет. Только тот хотя бы лечился! А этот, похоже, вознамерился добить себя до конца? "Теперь ты готова", — сказал он, едва дыша от головной боли и угрожая выронить сигарету на сухие опилки. Значит, вот, что Меглин планировал дальше? Передать ей пост и когда-нибудь просто не очнуться от своих приступов, что с каждым разом становились только тяжелее и чаще. Ещё пару дней назад ей казалось, что после того, что между ними наконец произошло, проблема была решена. Она вытащила Меглина и теперь упорно оттаскивала от края пропасти, в которую тот заглядывал со всё возрастающим интересом. Показала ему, что мир не заканчивается и не сходится клином на одной только тяжёлой и неблагодарной работе, на этих бесконечных маньяках и "наших", на сигаретах, выпивке и душевной и физической боли. Она так хотела дать ему новый смысл в нём жить! А теперь получалось, что подарив ей целую звёздную бесконечность за ограниченное количество земных часов, он решил, что выполнил свой... долг? Он нашёл себе плечи, на которые мог перевесить свой дырявый плащ, вырастил себе смену за которую ему как будто больше не было стыдно, а сам должен был вот-вот сойти с дистанции и рано или поздно добраться до своих десяти смертельных доз морфия! И всё равно, даже теперь, даже сегодня, не позволил ей такой крупицы удовольствия! Он, который её этому и учил! Он, который её... разбудил! Значит, он хотел оставить её наедине с вот этим чудовищем, что так стремительно выросло в её душе из кусачего, но в общем безобидного щенка в нечто смертельно опасное, жадное и ненасытное? В нечто, что она так и не научилась контролировать? Да она даже боялась зайти туда, в клетку, а он взял и так легко выпустил это на свободу! Приказывал отныне с ним сосуществовать и при этом... не кормить? Не нужно быть великим Меглиным, чтобы догадаться, к чему могло привести такое поведение! Значит, ему было... всё равно? Захотел бросить её вот так, плыть, — как котёнка, которого жестоко швырнули на глубину — выкарабкиваться, как она могла и научилась? Да ещё и дал ей понять, что именно так теперь и будет? Ей придётся либо держаться на краю самой, либо сорваться и однажды... Разве это было честно? Ещё несколько ступенек вверх по этой убийственной лестнице, по этим железным решётчатым ступеням, в которые проваливались шпильки, практически, на носочках — в его логово. Даже удивительно, что он привёз её сюда, а не высадил в Хотьково, не выдал вот такой "красавицей" на руки отцу, как в тот раз. Побоялся? Наверное, папа бы размазал его по стенке. Но чем бы это помогло теперь? Всё уже случилось. А у неё не осталось ни одного способа хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности! Ни, чтобы убить своего врага, а на деле — монстра, которого она слишком хорошо знала и потому не хотела заглядывать в темноту собственного отражения. Ни чтобы прижаться грудью к горячей груди, нырнуть в его объятия и посмотреть, как он с лёгкостью мог укротить того, кого она так боялась... Хоть в его руках — на час, на два, на целую вечность — забыть обо всём. Оставалось только переждать все эти отложенные чувства, поскорее успокоиться, войти в лофт, а там — убежать в душ, спрятаться куда-то, от него. Чтоб он не увидел её такой раздавленной, испуганной, дрожащей и слабой! Яростной и голодной, сжигаемой стыдом, мучимой жаждой... Чтоб только он не увидел её такой! Вот почему, спотыкаясь на ступеньках в уже привычном полумраке, она торопливо поднялась наверх. Но прежде, чем пальцы коснулись двери, их перехватила рука наставника. Есеня вспыхнула. Сглотнула с трудом, — саднящее, сдавленное горло напомнило о себе. Он молча отбросил её руку, сам толкнул дверь, и по новой привычке пропустил ученицу вперёд себя, в лофт. Несколько нетвёрдых шагов за порог. Как на заклание... С опаской обернувшись, Есеня натолкнулась на внимательный взгляд и поняла: спрятаться не получится. Меглин без слов требовал ответа. — Я... ничего не чувствую, — сипло, неуверенно произнесла она, невольно схватившись за шею. — Мне не больно, не страшно. Но я ничего не могу поде... Голос сел окончательно. Есеня и сама не знала, что хотела сказать. Или, чего ожидала в ответ. Понимания, сочувствия, ободрения? Нет, уж точно, нет. Наверное, то была жалкая попытка оправдаться перед ним, и перед собой тоже, в то время, как всё её существо, — вот эта мерзкая внутренняя жертва — взывало о помощи. И это было в равной степени страшно и унизительно. А Меглин хранил молчание, угрюмое, невыносимое. На его застывшем лице было невозможно прочитать ничего. Он больше не смотрел на неё. Думал. Вдруг, словно приняв какое-то решение, Меглин вскинул голову. В два шага оказался совсем близко. Сердито, нетерпеливо развязал рукава плаща, который сам набросил на неё, ещё там — на набережной. На миг запустил руку в карман, достал свой перочинный нож. Раскрыл с тихим щелчком. А Есеня застыла на месте и вся подобралась, не решаясь даже сглотнуть: острое лезвие коснулось её шеи. — Не страшно, говоришь? — пророкотал Меглин. — Это плохо. Её будто окатило ледяной водой, мгновенно отрезвив голову. Плащ упал на пол, перочинный нож царапнул кожу, скользнул под подбородок. Едва не привставая на цыпочки и вытягивая шею вверх, она всё силилась убрать выражение ужаса из глаз, но не особо получилось. — Страх предупреждает об опасности, — сухо продолжал он. — Это правильная реакция. Не убирай его никогда. Иначе — умрёшь. Есеня приоткрыла губы. Весь мир в один миг сосредоточился в этом месте, точке пространства, а все её мысли собрались вокруг острого лезвия. Там же где-то сжался в калачик страх. Ноги задрожали сильнее, угрожая в любой момент критически подвернуться на тонкой шпильке. Ещё вчера ей показалось, что после того, что между ними произошло намедни, бояться наставника больше не имело смысла. И вот теперь предстояло убедиться в обратном. Внезапно, в памяти возникла картина трёхдневной давности, их "следственный эксперимент" с фотомоделью. Такое же волнующее, дразнящее движение ножа по обнажённой коже. Внимательный насмешливый взгляд Меглина в объективе. И жгучая ревность его "фотографа", жажда испытать то же самое... Её рука, будто освобождённая от оков страха, взметнулась вверх, легла прямо поверх его напряжённых пальцев, обвилась вокруг, на миллиметр от острого лезвия. И мягко потянула за собой. Есеня затаила дыхание и внутренне приготовилась к самому разному развитию событий. Лицо Меглина было непроницаемо, но в глазах на миг мелькнуло нечто, напоминающее замешательство. И быстро пропало; от её уверенного и открытого взгляда, там, в тёмной глубине, будто всё жарче разгорались угольки. Он немного ослабил руку, позволяя ученице вести нож туда, куда ей хотелось, и видимо, до сих пор не понимая, что она задумала. Холодное лезвие скользнуло ниже, двинулось к плечу по нежному выступу ключицы. Есеня осторожно, медленно подняла взгляд. Посмотрела вопросительно, с немой просьбой в самой глубине её глаз. В ответ Меглин нахмурился, вгляделся в них серьёзно, пытливо, до самого донышка. И её обожгло встречным вспыхнувшим пламенем. Он понял. — Стой спокойно, — как сквозь пелену, донёсся его взволнованный баритон. Её пальцы разжались — одними подушечками, будто на прощание, погладив его твёрдые пальцы. И её руки бессильно упали вниз, с ослабевших плеч на пол соскользнула мохнатая накидка. А сердце предупредительно заколотилось, посылая по телу мягкие волны дрожи. Неужели, ей удалось провести переговоры с честью и даже добиться отклика с вражеской стороны? Может, он позволит себе немножко развлечься, а ей — насладиться своей маленькой победой, прежде чем... пустит ей кровь? В это до сих пор не верилось, однако, покуда в любимых руках был нож, а взгляд его глаз оставался немигающим и неподвижным, наверное, могло случиться всякое? И наверно, она снова угодила в ловушку собственной беспечности? Что если его голод никуда не делся и только лишь ждал точки приложения? А что, если всё то, что произошло там, в котельной на какой-то набережной, и было... этой ловушкой? Он же никогда, НИКОГДА ничего не делал просто так! Под тревожные вопли этих мыслей наставник подступил ближе. Его рука поймала и мягко отодвинула в сторону её локон. Туда тут же поднялся нож, медленно поворачиваясь остриём к коже, и едва касаясь, повторил изгиб её плеча. Меглин шагнул ей за спину, с усмешкой провёл кончиком вниз до глубокого выреза платья, едва ощутимо кольнув между лопатками. "Жертва" вздрогнула, улыбнулась. Облегчённо прикрыла глаза, всем существом отдаваясь этому опасному прикосновению. Невольно прогнулась в пояснице, подалась назад и прижалась спиной к его груди. Почувствовала, как тяжело он дышит, и как грохочет его сердце под рубашкой. Дыхание перехватило до боли. Нервным движением Есеня сбросила бретельки платья, и скользящая ткань упала вниз, собравшись кучкой вокруг её туфель. На плечо легла тяжёлая рука, уверенно двинулась ниже, обдавая тело огненной волной. А острый холодный кончик лезвия с другой стороны спустился до груди. Есеня откинула голову назад, на его плечо и закусила разбитую губу, вновь ощутив солёный привкус крови. Закрыла глаза, — так ощущения стали ещё острее. От равно обжигающих контрастных прикосновений по спине пробежался холодок — как остывающий след от тёплой всепоглощающей волны, что сносила всё на своём пути. Дрогнувшие ноги покачнулись на шпильке, и предупредительная рука локтем обхватила под грудь, удержала на месте. — Боишься? — прошелестело у уха. Есеня, словно опомнилась, фыркнула: — Нет. Хотела сказать что-то ещё, воинственное, но тут замершее на её коже лезвие неторопливо направилось вниз. И она осеклась. Нож спустился к животу, что мгновенно предал свою обладательницу — пугливо напрягся и вжался, избегая касания острого кончика. Та приоткрыла губы. В темноте сомкнутых век показалось, что тепло обволакивало её со всех сторон. По телу вслед за мурашками промчалась уже знакомая дрожь, голова закружилась. "Не могу больше!" — мысленно простонала Есеня. Но похоже, он только начал и уже вошёл во вкус этой маленькой игры. Обрисовав круг, ледяное остриё двинулось в обратном направлении. А другая рука вернула подопечную в более устойчивое положение, прошлась от её плеча по ключице и вверх. Большой палец нежно щекотнул шею, и Есеня прижалась к нему краем подбородка, просительно потёрлась щекой. — На, подержи, — раздалось следом. Она открыла глаза, машинально взяла нагретую рукоятку ножа. Уставилась на предмет, будто всё ещё плавая в каком-то тумане и совсем не соображая о том, что происходило. Только почувствовала, как расстегнулась застёжка на её спине, а следом с груди соскользнул и холодный геометрический кулон. Вокруг складного ножа и её пальцев сомкнулся капкан других — горячих и стальных, сжал. У неё захватило дыхание. Без труда преодолевая её слабое сопротивление, Меглин повёл холодное оружие от её живота вверх. А Есеня вдруг подумала, что её грудь, — об объёмах которой он, помнится, так неодобрительно высказывался, — теперь легко поместилась в ладони его свободной руки. Облизнула губы и вновь закрыла глаза, не в силах больше терпеть. Тело с ног до головы будто замёрзло от прикосновения металлической ленты и поразительного вихря всех других ощущений и мыслей, в очередной раз вызвав пробег мурашек по всем направлениям. А обжигающие пальцы, тем временем, отыскали наиболее выдающуюся точку её маленькой округлости, сжали, потянули и принялись осторожно перекатывать, как бусинку. Есеня подавила стон. Пальцы задрожали, выпустили оружие в его подставленую ладонь. Вслед за арктической волной страха оттуда же, изнутри, накатила волна нестерпимого жара. Тело воспламенилось за секунду. Железный локоть придержал за шею, а нож поднялся ещё выше, медленно выписывая остриём восьмерку вокруг напряжённых выпуклостей. Есеня сглотнула, опасаясь даже шелохнуться. Колени предательски задрожали, и меж губ прорвался испуганный писк. — А теперь? Она хрипло выдохнула: — Да... — Хорошо. По её неслышным мольбам лезвие сместилось, вернулось к её горлу и предупредительно отдалилось от кожи на пару сантиметров. А его свободная левая рука многозначительно двинулась вниз. И, ещё ниже... В один миг воздух в груди резко закончился. Получилось только просипеть: — Ро... — Сбрось туфли, — приказал тот. — Ну? Есеня послушно соскользнула на пол. Без каблуков она почувствовала себя увереннее и устойчивее, но как оказалось — ненадолго. Клинок повернулся, плашмя лёг под её запрокинутый подбородок, пока другая его рука, скользнув по бедру, достигла внизу критической точки. Есеня широко раскрыла глаза, ахнула. — Осторожнее, — промурлыкал Меглин. — Не порежься. Вместо ответа, с её губ слетел тихий стон, а спину обдало холодом. От её случайного движения лезвие царапнуло кожу, но ни на что больше не было сил — только вновь закрыть глаза. Горячие, искусные, невозможные пальцы не позволяли ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни о чём-то подумать. Теперь все мысли и чувства сосредоточились на этой опасной ласке, вокруг закружился и растворился весь мир. Чуть позже Есеня отстранённо поняла, что её под подбородок удобно поддерживал уже не нож, а согнутый локоть в рукаве рубашки, позволяя ей бессознательно подёргиваться, переступать на месте, вертеть головой без грозных последствий, и уплывать всё дальше, всё глубже в какой-то тёплый зыбкий туман. Её неумолимо довели до гребня этой ласковой волны, и она задохнулась, задрожала и обессиленно обмякла в его руках, слушая обоюдный гром их сердец и собственной крови в ушах. Осторожно приоткрыв глаза, Есеня сообразила, что опасность ей больше не угрожала: наставник подхватил её на руки, тоже очень удобно и правильно, и уже нёс в постель. Вытянувшись на холодном покрывале, она с улыбкой приподнялась на локтях. И застыла. Меглин был совсем рядом и поигрывал ножом так, словно это занятие требовало от него максимальной сосредоточенности. Он щёлкнул пружиной, вновь раскрывая лезвие. Медленно, выразительно и весьма жутко поднял взгляд. А потом — склонился к ней. С заметным удовольствием наблюдая за тем, как у подопечной вздымалась грудь и стремительно расширялись зрачки. Отчаянно захотелось попросить его отложить смертельную игрушку — желательно, подальше. Но вместо голоса послышался только сип. А он придвинулся ещё ближе — так, что Есеня увидела свои вытаращенные глаза в отражении холодной стали. Пророкотал: — А теперь? — Б-боюсь... — призналась та, не в силах отвести взгляд от серебристого лезвия у себя под носом. — Ты... убери это куда-нибудь. А? Пожалуйста... Волчьи глаза прищурились: — А тебе идёт, когда ты боишься. И умоляешь. Поцелуй, что последовал за этим, уже не лишил её рассудка, как накануне, и огня губ она почти не почувствовала. Край глаза упрямо косил на нож, что до сих пор был поблизости и не собирался исчезать. Брови наставника сдвинулись. — Первый урок какой был? — Всегда ожидай... нападения, — тяжело дыша, прошептала она. — Ну, вот и ожидай, — усмехнулся он. И отстранился, прежде, чем Есеня сумела выдавить из себя хоть бы слово. Она уже приготовилась вскочить и позорно спасаться бегством, как тут ощутила щекотливое прикосновение на своём бедре. Изумлённо опустила взгляд и приоткрыла губы. — Не двигайся. Есеня нервно сглотнула и застыла, прилипнув к постели. Лезвие легко и не спеша рассекло подвязки её чулок с каждой стороны. А за ними лопнула резинка, и последний предмет её гардероба из дорогого французского набора оказался безнадёжно испорчен. — Эй, — прошипела она. — Ты что... творишь? Ты мне такого не подаришь! И тут же благоразумно умолкла, уставившись на блестящую полосу ножа перед глазами. Меглин покачал головой. — Ш-ш. Уймись. Болтаешь много. Какая с тобой... романтика? Набравшись духу, она перевела взгляд со своего отражения на насмешливые глаза. Жалобно, сипло попросила: — Ну, серьёзно... Убери. А то я думать ни о чём не могу... Меглин усмехнулся, рассматривая её с ног до головы. — А ты так лучше меня слышишь, — саркастически пояснил он. — Да и думать тебе тут ни о чём не надо. Лучше бы так на работе старалась. Отличница... И, хвала небесам, — защёлкнул холодное оружие в ладони, отложил куда-то в сторону. А в её голове сразу созрел маленький план, как чуть позже получить сатисфакцию. Впрочем, "чуть позже", и позже, и позже, думать она уже ни о чём не смогла. Только плавиться от температуры его тела, от его жаркого дыхания, таять под сумасшедшими ласками и сжигающими губами. Голос вернулся к ней, и можно было вволю кричать, визжать, стонать, задыхаться и захлёбываться, вновь терять голову от чувства их единения и принадлежности друг другу. Сползать руками по его плечам и спине, не имея сил зацепиться ноготками, и покорно сгорать в пламени голодных глаз, пока она тем же образом утоляла собственную жажду. Наконец, в маленькой передышке, когда Есеня хватала воздух ртом как после забега, а эти глаза совсем близко поедали её целиком и с косточками, в восхитительно опустошённой внутренней батарейке появилась какая-то крупица сознания и сил на то, чтобы приподняться на постели, дотянуться до брошенного ножа. И, — разом изменить все предыдущие планы — отбросить его как можно дальше, на пол. А следом торжествующе улыбнуться наставнику. — Думаешь, тебе это поможет? — удивился тот. И тотчас же вокруг её шеи сомкнулись все десять пальцев, опрокинули на подушку. Больше он уже хватку не разжимал, и в ритмичных волнах лавы пришлось утопать вот так, глядя в невидящие, безжалостные глаза и только беспомощно попискивать в такт. Пребывать на грани удовольствия и страха, запоздало вспоминать все свои ранние опасения, думать о том, что в любой миг он мог не совладать с собой, забыться и попросту её... убить. Тогда, когда ей вновь так отчаянно захотелось жить! Убить её по неосторожности. Либо намеренно. Он был прав: нож для этого не требовался. И вместе с тем, Есеня всё чаще ловила себя на мысли, что происходящее нравилось ей до мурашек. Что даже такая сладкая гибель в любимых руках её уже нисколько не пугала. Близость возможной смерти невероятно обострила ощущения. А в сочетании с самим фактом того, что он её так грубо, но при этом относительно безопасно держал, что мог сделать с ней всё, что ему хотелось, и делал это, совершенно неумолимо и восхитительно; что он, как прежде, всё жёстко контролировал, и что она во всей этой ситуации доверяла ему безгранично и была столь беззащитной, — всё это просто лишало рассудка. Ещё немного, — и от стальной хватки на горле, что не мешала ей дышать, только держала в покорности, Есеня ощутила лишь приятное тепло, утонула в подушке. Мозг милостиво отключился напрочь, за мутной туманной пеленой исчезли звериные глаза. Через всё тело прошёл электрический разряд, за ним — новый. Сквозь зубы прорвался стон, пальцы отчаянно вцепились в простыню. Одна из жестоких рук разжалась, вкрадчиво скользнула к её животу и ниже. А обжигающие губы, поцеловав ей ушко, прижались к шее там, где ещё ощущалась хватка пальцев, — и впились так, будто намеревались попробовать её крови. Затапливающая волна тепла моментально лишила её какой-либо инициативы, даже толики мысли в голове. Есеня задрожала, содрогнулась, вскрикнула и обессиленно выгнулась в его руках ещё раз. Пальцы на горле тоже утратили силу, — разжались, лаская ей кожу одними подушечками. А его губы, пройдя по виску и щеке, нашли её — жадно приоткрытые и мягкие, — и в который раз поделились с ними своим сладким пламенем. Захватили в плен, погрузили в сплошную нежную и глубокую темноту — как в ночное небо, с которого только что обрушились все звёзды и не осталось ни одной. Тело окончательно перестало ей принадлежать, медленно, неудержимо растекалось, теряя суставы и кости, трепетало как задетая струна в заключительном аккорде. В голове красноватый туман окончательно вытеснила собой чудесная и сытая, непроглядная чернота, в которую так захотелось упасть... И спать — пришлось даже подавить зевок. Вслед за слабостью, разливалась непреодолимая усталость — будто его обладательница только что вышла победителем из жестокого боя с самой собой... А может, так оно и было? Приоткрыв свинцовые веки, Есеня сообразила, что на неё уже бережно опустился край покрывала и едва сумела помотать головой. Губы, затихая, прошептали: — Не страшно... Но к ним тут же прижался строгий палец. — Ш-ш. Больше ни звука. Глазки закрывай, и пусть тебе приснятся... — он задумался. — Котята, бабочки... и ещё какая-то хрень. Есеня улыбнулась. Однако позже, когда за большими окнами опустилась завеса темноты, — решила нарушить молчание: — Почему ты не дал мне её убить? Почему не убил её сам? Почему вот сейчас не позволил мне... умереть? В полумраке косматые брови на миг приподнялись и тут же сдвинулись к носу. Он явно хотел ответить как-то резко, но всё же сдержался. Помолчав, задумчиво спросил сам: — А ты этого хочешь? Вот сейчас, да? Металлический отрезвляющий тон мгновенно заставил её пожалеть о своей откровенности. Есеня вздрогнула. Сглотнула. — Тогда бери нож и пошла вон, — сквозь зубы прошипел Меглин. Отвернулся. А она невольно посмотрела на холодное оружие, что так и лежало там, куда упало. И вновь повернулась на бок, к нему. Покачала головой, призналась: — Не хочу. Как перемкнуло. Никого... И жить ещё захотелось. Понимаешь? Так остро, как никогда прежде. Послышался смешок. — Ну и хорошо. Из последних сил сражаясь с неумолимым Морфеем, она захотела сказать что-то ещё, но Меглин подавил этот порыв на стадии намерения. — Опять силу воли тренируешь? Всё, хватит с тебя на сегодня. Допрос окончен, урок — тоже. Марш на боковую, или сделаю твой сон вечным. Больше его терпения испытывать не захотелось, да и не вышло. А перед тем как окончательно сдаться на милость ласковой темноты, получилось расслышать тихое напутствие, что он проворчал себе под нос под почти отеческий вздох: — Засыпай, чертёнок... Самоубийца.