МЕТОД. Стажировка

В тёплом сумрачном зале ресторана собралась компания бывших однокурсников. Они смеялись, звенели бокалами с дорогим шампанским. Перекрикивая музыку и гул голосов с других столов, кто-то кричал: — Ты — не царь, ты — Бог! Есеня в тёмном вечернем платье была королевой вечера. После того, как наставник отвёз её по месту прописки, она успела в кратчайшие сроки привести себя в порядок, разгладить волосы утюжком, переодеться. Правда, добираться до ресторана пришлось самостоятельно — на такси. Купаясь в восхищённых взглядах не только своих знакомых, но и чужих мужчин за соседними столиками, она успела изрядно повеселеть от бесчисленных тостов и почти забыла обо всём, что случилось сегодня днём и за все эти полгода стажировки. Вокруг были счастливые лица однокурсников, подружки, Женя с Сашей. Они оба из шкуры вон лезли, чтобы развеселить именинницу и обратить на себя её внимание. О работе здесь никто не говорил и не спрашивал. На миг виновница торжества даже погрустнела, невольно сравнив яркую и мирную жизнь сверстников со своей тревожной стажировкой. Как там Женя говорил? "Страусы — вот кто по жизни счастлив"? Но на одно мгновение ей захотелось, чтоб этот праздник не заканчивался и снова вернулась её прошлая безмятежная жизнь. В кои-то веки никуда не нужно было бежать, не нужно было никого искать и никого ловить или рисковать собственной жизнью. Её осыпали комплиментами, веселили шутками. Еда была изысканной и вкусной, шампанское — хмельным и шипящим. Закончив торжественный обед и успокоив порционные десерты, компания юристов, адвокатов и следователей всё не расходилась и продолжала смеяться, чокаться и пить. Оправив пиджак, Женя Осмысловский поднялся из-за стола и громко попросил: — А можно музыку потише? В ответ от барной стойки донеслось развязное: — Эй! Ты что, родной, — самый умный, что ли? — Отдыхай! — сердито пожелал ему генеральский сын. — Сам отдыхай! Саша уже собрался вмешаться в перепалку, даже приподнялся на стуле. Но Осмысловский-младший всё же решил говорить тост в таком шуме. — Дорогая, милая, любимая... Есенька! Что можно пожелать человеку, у которого есть всё? — он пояснил: — Это я о себе, если кто не понял… И, переждав смех и глядя в два бездонных омута, что приказывали ему продолжать, произнёс: — Нет, серьёзно. Есенька у нас — самая лучшая. Самая талантливая, самая умная, самая бескомпромиссная. В вынужденной паузе он перевёл дыхание и с новыми силами перешёл к самому главному. — В общем... я тебя люблю и желаю тебе... — Красиво, но длинно, молодой человек, — бесцеремонно перебил его знакомый баритон. Женя изумлённо проглотил свой тост. А Есеня ахнула, с трудом удержавшись от того, чтобы обернуться. Сердце заколотилось, устремившись в галоп: за её спиной стоял тот, кого она и не надеялась сегодня увидеть. Под прицелом поражённых взглядов Меглин подошёл к столу и протянул имениннице книгу с огромным чёрным вопросительным знаком на обложке. — Желаю тебе... прочитать эту книгу, — заявил он, будто продолжая незаконченный тост за автора. — Не знаю, о чём она, но... тебе под цвет платья — в самый раз. Появление наставника было для Есени подарком само по себе. Усмехнувшись в ответ на её восторженную улыбку и совершенно ошеломлённый вид, тот провозгласил: — Поздравляю с днём рождения! И вдруг, наклонившись, бережно взял в руки обращённое к нему лицо ученицы и поцеловал. В щёку, но так пылко и долго, будто поцелуй предназначался для её губ. Есеня чуть не задохнулась от нахлынувших на неё чувств. Здесь была и радость от его неожиданного появления, и счастливое изумление от этого ещё более неожиданного жеста. Совершенно не представляя себе, что он означал на самом деле, она закрыла глаза и всем существом, всей кожей пила это обжигающее прикосновение губ. Изрядно повеселевшие однокурсники подняли одобрительный гул, так как поцелуй, очевидно, затянулся. Отстранившись, Меглин отпустил стажёрку так легко, словно выпускал из ладоней бабочку. — Ну что, юристы? — произнёс он и в секунду окинул цепким взглядом весь стол. — Выпьем? — Да-а! — громко одобрили гости. И чокнулись бокалами с его серебристой флягой. Опрокинув в себя узенький фужер шампанского, Есеня ахнула от пузырьков. Опомнившись, она тревожно поискала глазами нового гостя, внезапно испугавшись, что его появление ей только привиделось. Но нет: Меглин действительно был здесь. Вопреки своей привычке, он уже успел пристроить плащ на вешалке и разместился в одном из кресел у стены, куда тут же перетекла добрая половина стола. Всем хотелось поглазеть на живую легенду московского уголовного розыска. Его порозовевшая ученица не решилась покидать своего места. Она до сих пор сжимала в руках подаренную им книгу и впервые совершенно не знала, как ей надлежало себя вести. С ней остались Саша, пара девочек-однокурсниц, что побоялись подходить к угрюмой знаменитости слишком близко. И Женя, что мрачно наблюдал за происходящим, сидя во главе стола напротив именинницы. А та смотрела поверх его плеча, разглядывая припозднившегося гостя с нарастающим изумлением и любопытством. Несомненно, именно в её честь он так нарядился. Оставив в образе неизменные джинсы и остроносые ботинки, Меглин надел свою белую рубашку, и поверх — чёрный жилет, явно от какого-то костюма. А вместо галстука, в котором он "чудно выглядел", повязал симпатичную клетчатую "бабочку" и при этом не снял неизменной кепки. Таким нарядным и милым она не видела его никогда. И совершенно не слушая восторженного щебета подступивших к нему выпускников юрфака — и как будто впервые не замечая ничего из того, что творилось вокруг, — майор Меглин смотрел на именинницу. На неё одну во всем ресторане. Есеня с трудом заставляла себя сидеть за столом прямо, отвечать на какие-то реплики соседей и не растекаться при этом по сидению, как подтаявший шоколад. От взгляда наставника было впору растаять. Раз его поймав, она уже была не в силах смотреть на кого-то ещё. Тело обдавало то ошеломительным теплом, то пугливым холодком, попеременно. Не отрываясь, она глядела в пронзительные, немигающие, говорящие без слов глаза Меглина и чувствовала, как всё сильнее мягко начинает кружиться голова. Ещё никогда он не смотрел на неё вот так ... — Есеня? — тихо позвал Саша. Она ненадолго очнулась, машинально ответила на какую-то реплику. Женя, мрачный как туча, залпом выпил остатки виски и хрустнул кусочком ананаса. Застольная беседа потекла дальше. Внезапно кто-то из официантов или посетителей со звоном уронил на пол не то тарелку, не то фужер. И, воспользовавшись тем, что собеседники как-то в один момент отвлеклись, Есеня шутливо спряталась от пламенного взгляда наставника за его подарком. Набравшись смелости, выразительно показала ему сперва на вопросительный знак на обложке, а затем — на него самого. В ответ глаза Меглина понимающе вспыхнули. Именинницу бросило в жар. Вдруг он поднялся на ноги под разочарованные возгласы юристов и, по своему обыкновению ничего никому не объясняя, невозмутимо направился куда-то через весь зал. — Ну куда вы уходите? — весело неслось вдогонку. — Может быть, вернётесь? Лихо бросив в рот оливку, за столичной знаменитостью тут же устремился Женя. А следом вскочил со стула и Саша. Есеня удивленно посмотрела им вслед и отвернулась. Произвольно раскрыв книгу, спрятала за ней улыбку. Она всё ещё не могла прийти в себя от столь неприкрытого и ошеломительного натиска. Почему-то дышать было так же тяжело, а в полумраке опустевшего кресла — которое никто из гостей не решился занимать — до сих пор мерещились знакомые глаза с точечками световых бликов. И прежде незнакомым чувством в глубине. Между тем, майор Меглин направлялся в сторону уборной — подошло время приёма таблеток. Во фляге ещё что-то булькало, этого должно было хватить. Но, подёргав обе дверные ручки, сыщик краем глаза — или даже своим особым чутьем — понял, что ему неожиданно решили составить компанию. — Занято, — задумчиво объявил он. И уверенно двинулся навстречу двум молодым соперникам. Саша подступил ближе. Женя встал в узком проходе, перекрывая выход, прислонился к косяку и собрался закурить. — Что, поговорить решили? — усмехнулся Меглин. — Решили, — подтвердил побледневший от напряжения Саша. — А! Ну давай, говори, — холодно пригласил майор. — А то я уже начинаю волноваться. Мне врачи-то запретили волноваться... Дай сигаретку, — обратился он к Жене, и тот от неожиданности протянул свою. Сыщик достал портсигар, но не закурил, а, к общему изумлению собеседников, присоединил папиросу к своей коллекции. — Скажите, — набравшись смелости, подступил к нему Саша. — Кто она для вас? Ну, кто? Ещё одна девочка, что на начальника запала? Щёлкнув крышкой, Меглин убрал портсигар в карман и смерил его снисходительным взглядом. — А ты всерьёз думаешь, что если я сейчас отсюда уйду, она сразу станет твоей? И усмехнулся в усы, дожидаясь ответа. Осмысловский ухмыльнулся, уставившись на бывшего однокурсника с таким же вниманием. Тот протянул: — Ну... — Что "ну"? — ...Не сразу, — нашёлся "слишком хороший мальчик". Тут освободивший уборную окладистый браток прошёл мимо Жени и толкнул его плечом. Затем обернулся и фамильярно взъерошил ему волосы на макушке. — Эй, родной! Кто там "отдохни"-то? Без лишних слов генеральский сын со всего маху засветил обидчику в челюсть, да так, что тот грохнулся на пол. Меглин только присвистнул. Женя тут же насел на братка сверху и принялся колотить, а Саша бросился разнимать. Сыщик окинул обоих оценивающим взглядом, двинулся было туда же, да передумал участвовать в побоище: как раз, на удачу, освободилась уборная. Конфликт, благодаря местным элитным вышибалам, был скоро разрешён, драчунов растащили в разные стороны. Есеня поморщилась от вида возбужденного дракой и очевидно пьяного Жени, поежилась под укоризненными взглядами посетителей ресторана. И, поискав глазами наставника, испытала странное облегчение, что его в зале не оказалось. — Ну, расходимся, что ли? — предложил кто-то. — Да, — поддержала одна из подружек. А Саша, осторожно прикоснувшись к свежему синяку под глазом, сказал: — Если началась драка, значит, весёлый праздник становится пьянкой. Не хотелось бы портить впечатление о таком хорошем вечере. Но увы, его красивая реплика осталась незамеченной. Есеня переступила на каблуках и облегчённо вздохнула, обнаружив самое главное: плащ наставника на вешалке. Знакомый предмет одежды то и дело перевешивали, пока гости доставали свои пальто и куртки. В конце концов, она не выдержала — сняла и повесила его себе на локоть. Женя уселся за барную стойку, объявив всем, что не собирался уходить до самого утра. А Саше довелось поухаживать за подружками именинницы. Началась обычная процедура прощания. — Кто меня проводит? — спросила бывшая одногруппница. И, уцепившись за локоток товарки, рассыпалась переливчатым смехом. Есеня аккуратно вернула плащ наставника на прежнее место. Коснулась маленькой прорехи от пули, медленно, задумчиво расправила замявшуюся полу. И следом продела руку в рукав своего пальто. — Проводить тебя? — одновременно воскликнули Саша и подоспевший, изрядно помятый Женя. И тут же перекинулись сердитыми взглядами между собой. — Нет, спасибо, — отозвалась именинница, застегивая пряжку на поясе. — Точно? — уточнил Тихонов. Почти жалобно. — Конечно, — подтвердила она. Вздохнула и рассеянно пробормотала: — Спасибо за вечер. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — эхом повторил Саша. А Осмысловский только хмыкнул.

***

— Поехали домой. Она вздрогнула. Осторожно подняла взгляд, все ещё не веря в то, что услышала. В таинственном полумраке ресторана, практически темноте, совсем рядом сверкнули огненные глаза, как никогда напомнившие ей звериные. А строгие брови сдвинулись к переносице в таком знакомом выражении, как бывало, когда недогадливость или нерасторопность стажёрки выводили его из себя. Всего пару мгновений назад, когда в невыносимом ожидании она уже успела отчаяться, в общем шуме приглушённых голосов, музыки, звона тарелок и кубиков льда в стаканах, Есеня безошибочно различила тяжёлую поступь за своей спиной. Смятение чувств, самых разных, не позволило ей предпринять ничего. Только оглушило, удержало на месте, заставило замереть там, где она стояла. Меглин прошагал мимо неё, словно не заметив. И тогда оцепенение наконец исчезло. Она вдруг с удивлением осознала, что бросилась навстречу — к нему. Не подошла, не приблизилась, а именно — бросилась, всем телом и всем существом. Гости уже ушли, остался разве что Осмысловский — как прежде заливать себе глаза бессчетными стаканами виски у барной стойки. Кажется, даже смотрел на неё, на её порыв. Как и все в ресторане — здесь, в тени, в дальнем мрачном угле у вешалки, не было видно вообще никого из соседей, но Есене почему-то чудилось, что все они наблюдали за ней и за её самым важным гостем. Да плевать! К чёрту всё! Ничего уже было не важно и ничего не имело значения, ведь он — здесь! Пришёл, несмотря на своё утреннее заявление. И не просто пришёл, но... Она задохнулась. И, наверное, даже кинулась бы ему на шею в тот же миг, если бы в ответ навстречу не метнулся сердитый отрезвляющий пламень. Меглин сдёрнул с вешалки плащ, облачился в него, оправил воротник, не сводя с ученицы того же пронзительного немигающего взгляда. Вот только страсти там больше не было, даже толики тепла. Будто опомнившись, он силой погасил тот огонёк, что только недавно обогревал её, затушил его так, что остался лишь холодный пепел. Её губы приоткрылись, но что-либо произнести уже не сумели... Больше он не сказал ни слова. Только сжал скулы и наблюдал за тем, как она лихорадочно собиралась. Впрочем, решение нашлось мгновенно. Из всех букетов Есеня подхватила первый попавшийся — кажется, Сашин — и потом схватила со стола странную книгу с вопросительным знаком. Где только он её раздобыл?.. А уже через пару секунд она выскочила за ним на улицу. Успела ещё разок испугаться, когда пришлось пробираться в темноте к выходу, отчаянно пытаясь разглядеть впереди знакомый силуэт. И облегчённо выдохнула, увидев его на крыльце. Окинув подопечную взглядом, Меглин фыркнул. А затем вдруг подступил ближе и с тем же угрюмым видом выставил согнутый локоть. Догадавшись, что от неё требовалось, Есеня перехватила букет и охотно сунула в изгиб свободную руку. Под прыжки собственного сердца она спустилась с ним так по ступенькам, внутренне замирая только от одного ощущения этой неожиданной поддержки. А за углом увидела голубой "Мерседес", мокрый и фиолетовый в отсветах уличных фонарей. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова. Но почему-то Есеня ощущала происходящее по-новому, каждой клеточкой тела впитывала эту свежую бархатную ночь за окнами. В пыльном окне автомобиля наставника ей всё мерещился его недавний пылкий и загадочный взгляд. Что он означал? Вернее, действительно ли он означал то, что она думала? Там, в ресторане, Меглин смотрел так, будто в один миг — и всего на один миг — позволил себе расслабиться. Отпустить свой непробиваемый внутренний контроль и подарить имениннице именно такой взгляд, каким он хотел на неё смотреть. Это был несомненный, неприкрытый интерес, восхищение, страсть, если не больше. Так, словно все окружающие, весь этот полутёмный шумный зал и даже её собственные гости были одной большой помехой. Не стоили внимания, отнимали по секундам драгоценное время. Заставляли майора Меглина терпеливо, снисходительно ждать, пока его стажёрка наконец-то закончит развлекаться и её можно будет забрать, увезти... А ещё был прежде незнакомый ей огонь в глубине его глаз,. Удовольствие, с которым он любовался её преображенным обликом, на сей раз даже с нотками некой убеждённой собственности, словно на самом деле она уже давно принадлежала ему... И, возможно, так оно и было? Так уже не раз случалось в её потаённых мечтах, сновидениях и фантазиях, а он всё это понимал и чувствовал, как зверь. От такого немигающего взгляда путались все мысли в голове и сладко останавливалось сердце. Но вдруг ей всё только привиделось? Вдруг она вновь выдавала желаемое за действительное? А это короткое прикосновение губ? То, которое она как будто ощущала на своей коже до сих пор, как когда-то весь день берегла и лелеяла в тактильной памяти следы от его стальной хватки? Это был только дружеский жест? Отеческий, участливый, покровительственный? Ни к чему не обязывающий и ничего не обещающий поцелуй в опасной близости от её губ? Поцелуй между напарниками, что прошли вместе уже много испытаний и успели сблизиться? Но всё же недостаточно для того, чтобы теперь можно было чего-то ожидать... Под мерное покачивание автомобиля строчки подаренной им книги прыгали перед глазами. Как и в ресторане, Есеня раскрыла её наугад — почти не читала, а просто спряталась за обложкой, чувствуя, как невыносимо горят щёки, и за ними занимается и всё лицо. А Меглин был странно серьёзен, даже сердит. От его былого бархатного взгляда и впрямь остались одни воспоминания. Отчего он так разозлился? Зачем вцепился в руль с такой силой? Хмурил брови? О чём он думал? И, куда он её вёз? "Домой"? Ведь она не сказала ему, где собиралась ночевать: в его берлоге или в особняке Стекловых? За всё это время она не сказала ему вообще ничего... Встрепенувшись, Есеня уже открыла рот, чтобы уточнить этот вопрос, но тут же закрыла. Всмотрелась в тёмное ветровое стекло и облегчённо откинулась на спинку. По крайней мере, вот это желание на день рождения сбудется точно, и ей не придётся на ночь глядя объясняться с отцом... Колёса автомобиля мягко соскальзывали с ухабов разбитого заводского асфальта. Она даже не заметила, как они приехали сюда, как миновали бывшую проходную, не услышала, как открывались скрипучие военные ворота с остатками колючей проволоки. Покачнувшись, автомобиль замер на обычном месте под железнодорожным мостом. — Что, увлекательно? — поинтересовался хмурый баритон. Есеня собралась с духом и опустила своё маленькое прикрытие. Выжидающий взгляд из темноты и полная неизвестность впереди удивительно прибавляли отваги. — Ты сам это читал? — насмешливо отпарировала она. Выпорхнула из машины, одной рукой захватив шуршащий букет, а другой — книжку с вопросительным знаком на обложке. И, покачиваясь на каблуках, направилась к лестнице, ведущей в овраг. Выключив зажигание, Меглин захлопнул дверцу, молча последовал за ней. — "...Он посмотрел в её томные глаза", — с пафосом зачитывала именинница строчки из подаренной книги, — "обнял за талию и прошептал на ухо: "О, Роксана! Вы так прекрасны, что любая звезда по сравнению с вами — лишь тусклый маячок на туманном небосклоне". Но она молчала, потому что была статуей в саду..." Улыбнувшись и даже без достаточного количества алкоголя чувствуя себя совсем пьяной, Есеня повернулась на каблуках, чтоб посмотреть на того, кто замер на ступеньке выше. Повернулась, покачнулась, и только прикосновение его руки не позволило ей оступиться. На мгновение она увидела знакомое лицо, теперь показавшееся ей не сердитым, а странно печальным. Её тут же мягко развернули, как ребёнка и подтолкнули вперёд. Есеня уцепилась за перила и продолжила спуск, декламируя: — "...И тогда он прикоснулся к её медной руке, положил к её руке всё своё тело. И плакал, потому что она молчала и не могла ответить ему..." Меглин молчал тоже, до самого крыльца. По обыкновению, дверь была не заперта, но, отстранив ученицу, он её опередил. И неожиданно сам распахнул перед ней тяжёлую створку, а потом кивком головы пропустил вперёд себя на железную убийственную лестницу. Ставя ногу на носочек и страшась застрять каблуком в решётке, Есеня едва сумела вскарабкаться по ней наверх, не без помощи железной руки, что подталкивала её в спину. И с облегчением шагнула в темноту, освещённую лишь бледными отсветами в огромном полукруглом окне лофта. Вздохнула. Вот сейчас, потрескивая, вспыхнет верхний свет. Ржавая заводская лампа помигает, потрещит и разгорится, озарит стол с бирюзовым сукном и коллекцию силуэтов кактусов у противоположного окна. Наконец-то можно будет сбросить туфли, которые она за эти несколько месяцев уже совершенно отвыкла носить! А потом устроиться под боком у хозяина этой уютной берлоги и сладко уснуть до утра. Но внезапно Есеня каким-то шестым чувством поняла, что в этот раз всё изменилось. За спиной раздались быстрые тяжёлые шаги, и она обернулась. Наставник вошёл следом, грохнул дверью и отправил кепку вертеться на вешалке. Почти не видя его в темноте, она кожей почувствовала, как он был напряжён. В горле застрял комок, перехватив дыхание. Она вздрогнула и неуверенно процитировала: — Да... Чушь какая-то. "Он посмотрел в её томные глаза и обнял за талию..." — Согласен, — буркнул Меглин и вдруг, подступил почти вплотную. — Всё намного проще. От его грозной близости именинница ослабела враз, будто лишившись всех сил. А он, легко выбив книгу из её руки, рывком притянул её к себе и впился ей в губы каким-то сердитым, яростным поцелуем. Есеня ахнула, задохнулась и на миг совершенно растерялась. Её букет полетел на пол, голова закружилась. Когда получилось немного опомниться от изумления и ответить, Меглин отпустил её щёки, сильными руками уверенно соскользнул по её спине вниз, прижимая к себе ошеломительно крепко, обжигая кожу сквозь тонкую ткань платья. А Есеня, будто наконец-то получив разрешение, сделала то, что ей так грезилось, так хотелось сделать уже много месяцев — забросила локти ему на плечи, на шею, словно запирая замок, предупреждая возможный обрыв, то, что он вдруг опомнится. И всё это безумие окончится, даже не успев начаться... Задыхаясь, она отстранённо почувствовала, как по её плечам скользила горячая хватка, стягивая с них пальто. А её пальцы в то время на ощупь уже развязывали его "бабочку". Губы жадно ловили прикосновения губ — жгучие, нежные, — и сами целовали их, едва ли не с такой же торопливой, лихорадочной страстью. Она всё ещё не могла поверить в то, что это — не сон. "Что же теперь... будет?" Но, будто подхваченная каким-то вихрем, раскалённым смерчем, первобытной стихией, что начисто сметала всё на своём пути и уносила прочь все осколки мыслей, Есеня уже через миг начисто позабыла обо всём. Его поцелуй... О, это было даже определённее и восхитительнее, чем она представляла себе раньше. И главное: он и не думал прекращаться — тянулся и длился, становился то медленнее и мягче, а то — глубже и настойчивее, и уже не позволял ей думать ни о чём другом. Сумасшедшая комбинация опаляющих рук, что быстро и решительно избавляли её от одежды, таких же убеждённых в своём праве повелительных губ и жаркого дыхания в одну секунду лишила её каких бы то ни было сил к сопротивлению. Едва успевая отвечать на прикосновения этих требовательных уст к своим устам, Есеня сумела наконец развязать мягкие ленты и ослабить воротник его рубашки, нетерпеливо помочь ему сбросить плащ. А потом несмело, почти случайно — прикоснуться ладонью к колючему краю щеки и чуть не сойти от этого с ума. Неужели он вот сейчас только что позволил ей это? Неужели она наконец-то была в его руках, по-настоящему, неужели могла чувствовать опаляющий жар его губ? И неужели это всё происходило здесь и сейчас... И с ним? До краев переполнившись счастьем и каким-то чувством, прежде совсем ей незнакомым, Есеня внезапно ощутила лёгкую странную дрожь во всём теле — так, словно она замерзала, охваченная сжигающим пламенем, которое в то время пила, со всё возрастающей жадностью. Чувством, которого она доселе не испытывала в мужских объятиях: даже задрожали коленки, и пришлось переступить на каблуках. Её кровь разлилась до самых кончиков пальцев и как будто даже закипела в жилах. В любом случае, здесь, у холодного окна, ночью в начале ноября и в его объятиях стало удивительно жарко. Наконец, когда она всё ещё млела в его горячих руках, вздохнуть понадобилось обоим. Есеня осмелилась открыть глаза и в отсветах с улицы встретила его новый, такой же красноречивый и пылкий взгляд, в огне которого она недавно купалась. Только теперь по спине вниз остро сбежали мурашки, а во рту стало сухо. Ещё один миг — и эти же сильные руки развернули её к себе спиной, притянули ближе за талию, расстегнули платье, спустили рукава, лаская плечи. А она глубоко вздохнула, будто набираясь сил и смелости перед прыжком в воду или через огонь. Сообразив, что платье собралось у ног безжизненной кучкой, Есеня обернулась и очертя голову, бросилась в его объятия. Темнота немедленно взяла её в плен нового поцелуя, сомкнулась вокруг, поглотила, повлекла за собой. Несколько шагов, что она сделала в его руках, не осознавая почти ничего, всё ещё утопая в горячих волнах, покорно отступая неизвестно куда, дальше, дальше... И там икры встретили какое-то препятствие. Он толкнул — и она вскрикнула, потеряла равновесие, опрокинулась назад на кровать, как в пропасть. А приземлившись, расширенными сумасшедшими глазами посмотрела на Меглина, слегка подсвеченного оранжевыми отсветами печки. Тот одним движением сорвал с воротника ленту галстука, быстро справился с пуговицами, сбросил жилет. Она призывно протянула руки, и он склонился к ней. Его волосы были неожиданно мягкими, тонкие пальцы зарылись в них с удовольствием, отчаянно, бессознательно притягивая его к себе, ближе, ближе. Торопливо поцеловав её, он отстранился, расстёгивая рубашку и глядя внимательно, глаза в глаза. В груди болезненно кольнуло — и не выдержав, Есеня рванулась навстречу, накинулась на нижние пуговицы. Когда их пальцы столкнулись, она подняла голову и закрыла глаза от нового поцелуя. Заметавшись, руки поймали край ткани, ухватились за складки, и Есеня вынудила его стащить рубашку через голову. Обхватила за плечи, на миг содрогнувшись всем телом от прикосновения к горячей коже, покрытой трещинами шрамов. Прижалась грудью к его груди, мгновенно воспламеняясь как фитилёк от контакта с пламенем, скользнула ладонями по его спине, отчаянно притягивая к себе ещё сильнее, ещё ближе. А потом ловко перекатилась и нависла над ним, победно улыбаясь и убирая волосы за уши. И моментально пожалела об этом манёвре... Доля секунды — и она сама не поняла, как вновь оказалась на постели. Меглин подмял её под себя, одним резким движением перехватил и отбросил обе её протянутые к нему руки. Обжёг взглядом, от которого у неё с лица сбежала улыбка и разом отнялись все конечности. А потом - положил ладонь ей на шею. Привстал, не убирая руки, медленно сжимая пальцы, сдавливая подопечной горло и вжимая её в постель. Та вытаращила глаза, хрипнула, беспомощно схватилась за его железное запястье и встретила яростный немигающий взгляд. Не головой, а каким-то инстинктом поняла: он вновь победил, и следовало подчиниться. В особенности, если в свой день рождения ей не хотелось... умереть. От этой мысли её внезапно обдало жаром, а тело, вместо того, чтобы сражаться за свою жизнь, вдруг покорно и неудержимо расплавилось в его пальцах как воск. Её беспомощные руки согласно скользнули вниз на постель, и голова отключилась напрочь, оставив только чёткое безумное желание сдаться ещё до начала поединка. Должно быть, что-то появилось в её глазах? Потому как хватка Меглина разомкнулась, стальные пальцы, едва касаясь, провели подушечками по коже — там, где испуганно билась маленькая жилка, и устремились вниз, куда прежде путь им был заказан. Его нахмуренные брови разгладились, застывшее лицо смягчилось. А потом, спустя целое напряжённое мгновение, уголок рта под усами приподнялся в обычной снисходительной складке. Смерив жертву взглядом, Меглин склонился к ней, на миг заглянул в чёрные глаза, в которых тревожно плескался страх. И первые звуки её неуверенного жалобного крика о помощи заглушил его поцелуй — требовательный, властный, совершенно головокружительный. Времени на раздумья больше не оставалось, звать кого-то или молить о пощаде было поздно, а отступать — некуда... Её бьющиеся запястья словно прижали к постели раскалённые оковы. Тело подчинилось первобытным инстинктам и уже готовилось запоздало, но дорого продать свою жизнь, сердце помчалось галопом в неизвестном направлении. Но Есеня, вместо того, чтобы оледенеть от ощущения собственной беспомощности, как самоубийца, упрямо приказывала самой себе оставаться на месте и неизбежно растворялась в этой темноте и обжигающем тепле открытого пламени. Глотнула воздуха, которого вновь почему-то стало недоставать. — Закрой глаза, — повелел знакомый баритон, что стих почти до шёпота. — Здесь не надо видеть — только чувствовать. Расслабься. Давай-давай, закрывай... Она послушалась, вздрагивая всем телом. Вслед за зрением была утрачена и последняя возможность какого-либо контроля с её стороны. Остужающий страх, что охватил её всего пару секунд назад, вернулся и набрал силу. Он приказывал ей довериться и расслабиться при том, что на её шее теплились следы от его хватки... Однако что можно было сделать? Наверное, только смириться с озвученными правилами игры? Сглотнуть и в который раз напомнить себе о том, что и это было, в каком-то смысле, её выбором и решением. Тем, чего она так хотела, чего добивалась, о чём мечтала и беззвучно просила его — убийцу, маньяка и сумасшедшего, совершенно непредсказуемого психа — вот уже полгода, а сегодня вечером — в особенности. Надо было идти до конца. Зажмуриться и подсознательно ожидать того, что он вот-вот вцепится ей в горло... Но вместо этого обжигающие прикосновения в один миг лишили её малейшей возможности свободно дышать. По коже вслед за искорками дрожи пошли расходиться медленные и тяжёлые горячие волны, которые он будто толкал ладонями, уверенно разминая её плечи, бока, бёдра, пока она не согрелась, пока даже отзвуки былого страха не отступили в прошлое... Казалось её постепенно, поэтапно, с ног до головы охватывало пламя как на жертвенном костре, размягчая и зажигая каждую её клеточку. Заново наполняя изнутри той испепеляющей жаждой, сжигая суставы, связки и кости, пока строптивое тело не оставило всякое противодействие и покорно не растеклось под его пальцами до последней мышцы. Расслабленные губы пропустили её учащённое дыхание и ответили его губам с первым приглушённым стоном. Оставив зрение и слух, заставили погрузиться в ощущения, понять, что его пальцы мягко сжимали её грудь и уверенно скользили по промежуткам меж её рёбер как по ступенькам, опускаясь всё ниже и ниже. А потом её беспомощный кулачок собрал и сжал складку покрывала прежде, чем обессиленно разомкнуться...

***

Спустя целую сладкую и бесконечную вечность, и даже ещё больше — именно столько времени ей понадобилось, чтобы прийти в себя окончательно, — Есеня наконец-то очнулась. Ничего не хотелось, ничего и не получалось сделать; ни повернуться, ни даже пошевелить кончиком пальца. Оставалось только лежать, вновь и вновь проваливаясь в мягкую тёплую темноту. Голова работать отказывалась, хотелось спать, растекаться, снова распадаться на мириады сверкающих ослепительных звёзд, вновь и вновь покоряться жестоким рукам, способным запросто раздавить, расплющить и приласкать, причинить боль и тут же спасти от страданий. Хотелось поддаваться железным пальцам и безумно горячим губам, ни о чём не спрашивая и уже не сопротивляясь. Ее сердце всё ещё куда-то мчалось, как безумный марафонец, и никак не могло успокоиться. Сознание, стоило только его отпустить — тут же уплывало опять... А она ещё, дурочка, воображала, что теперь-то, после той роковой ночи Анюлиной смерти, после выпускного и полугода практики с известным альфонсом юрфака, знала о близости всё! И Женю Осмысловского терпела по той же причине. Увы, теперь бедняга совершенно не выдерживал сравнения с наставником, даже по этой части. Сколько всего она себе навыдумывала, нафантазировала, сколько раз представляла себе, на что всё это будет похоже! И всё же не угадала. То, что случилось, было не похоже ни на что, ранее ей известное. Никакой лихорадочной спешки, суеты. Никакой односторонней жадности, болтовни, советов, вопросов либо критики. Или беспокойства о том, как можно было исправить огрехи другой невнимательной стороны самостоятельно, дабы не остаться голодной... Нет. Спокойствие, терпение, снисходительный взгляд из полумрака, обжигающие губы и уверенные смелые прикосновения, что каждый раз вышибали из неё дух и вынуждали направить все мысли на то, чтобы срочно искать источник воздуха. Его непримиримая хватка, что удерживала её от слишком активных действий и заставляла играть роль добычи какого-то большого мощного хищника, зверя, который забавлялся с ней, умаляя силу своих укусов наполовину, дабы не закончить праздник слишком преждевременно. И этот всезнающий взгляд, эти искусные пальцы, губы, всё то, что он делал, безошибочно и совершенно восхитительно, будто как прежде читая все её мысли, само ощущение её ошеломительного долгожданного счастья и принадлежности, его безграничной власти над ней и полного контроля над ситуацией, которого он добивался на всех этапах этого удивительного путешествия, — всё превращало происходящее в нечто, абсолютно неподвластное уму или логике. Это была симфония, от начала до конца поставленная правильно, с оглушительным вступлением, неторопливой и поэтапной развёрткой событий и достойным финалом. Что здесь только что происходило и где были они с наставником, на каких поднебесных высотах — этого Есеня не понимала до сих пор. И уже не пыталась понять. По телу волнами, затихая, расходилась дрожь, в груди догорало пламя, согревая её странным жаром, вновь и вновь до боли перехватывая дыхание. Кажется, вот оно — чувство, описанное во всех женских романчиках, и наверное в том, с вопросительным знаком на обложке, что сейчас валялся где-то у входной двери, вместе с её пальто и платьем — тоже? Как единорог, о котором все знают, но которого никто никогда не видел, даже сами авторы. До недавнего времени и она не верила в существование некоего единства и родства душ, предназначение одной половинки другой... А между тем, что это было такое? Опыт и искушённость мужчины, старше её на двадцать лет и уже перегоревшего? Достаточно для того, чтобы с ней поиграть, как с котёнком, загадочно посмеиваясь в усы? Чтобы стойко дотерпеть до полного отключения её беспокойной женской головы так же легко, как он сносил боль от огнестрельной раны, и только тогда взять то, что ему причиталось — когда вторая сторона уже и не думала ни в чём ему возражать и лишь упоённо ловила с потолка маленькие метеоры? Или с ним тоже произошла какая-то метаморфоза? Ведь утолив их обоюдный голод, этот дикий зверь внезапно на пару мгновений стал совсем ручным — позволил себя погладить, почесать за ухом, даже потёрся о ногу, как домашний пёс... А в его, отныне навсегда любимых, глазах появилась ни с чем не сравнимая, прежде невиданная нежность, что захватила дух почище всего, обрушившегося ей на голову звёздного неба. Как достойная награда за её стойкость и смелость, за очередное пройденное испытание. Как вишенка на торте — то, чего ей всё это время так недоставало. Её полная и безоговорочная капитуляция, передача ответственности, такая сладкая возможность наконец-то побыть слабой и во всём довериться ему, именно ему, одному. Потому что иначе просто не получалось. Наконец-то ей было позволено забыть обо всём на свете, отрешиться от всего и ни о чём не думать, никак себя не сдерживать. Можно было не разглядывать свою жизнь с лупой в руках и не планировать того, что должно было произойти в следующие несколько секунд... ибо этих секунд у неё попросту могло и не быть. В этом заброшенном лофте — где никто не мог слышать её криков, кроме хозяина — на окраине города и на этой жёсткой самодельной кровати она уже ничего контролировать не могла. Даже саму себя, своё тело, все мимолётные желания и мысли, которые он как будто знал наперечёт. Её собственные чувства, которых она так боялась, даже стыдилась, и о силе которых прежде и не догадывалась... А он их не боялся, напротив — вызывал как духов, дразнил, провоцировал, изучал, укрощал и виртуозно ими управлял. Тот страх, что охватил её в самом начале, напомнил ей о трёх его уроках, в частности, самом первом и главном, и вынудил сперва пожалеть о том, что она отнеслась к словам наставника столь невнимательно. Потом — будто вынырнув из какой-то тёмной пучины, пропасти, где этот страх достиг своего острого и предельного порога, — Есеня вдруг очутилась на краешке, что осыпался под пятками, отчаянно цепляясь за того, кто её вытащил обратно, чтобы снова туда швырнуть. И впредь уже не могла сойти с этой тонкой границы, острой как лезвие бритвы. Да и не хотела сходить... ...Сперва всё было прекрасно. Согревающие ласки превратили её тело в пластичный воск, губы вели всё более ожесточённый поединок, пока она не сдалась и не стала хватать ими воздух с той же жадностью. Ужасно хотелось как никогда наплевать на какую-то ни было прелюдию, которой обычно ей так недоставало, и поскорее перейти к самому главному, чтобы просто закрепить свою победу и свой успех, почувствовать его... Дать ему понять, что теперь, с ней, здесь он мог творить всё, что ему придёт в голову, с полным законным правом обитателя её ночных грёз и тайных фантазий. И всё же ей было грех жаловаться. Железные пальцы знали своё дело и, пробегая по кругу с возрастающей мягкой настойчивостью, буквально за секунды довели её почти до самого пика. Всё её существо спустилось туда, к ним, с обострённым вниманием и любопытством переживая и смакуя каждое их движение, каждый новый ход. И замерло в сладчайшем предвкушении. Однако неожиданно наступила пауза, с которой пришлось смириться. Потом — опять. И снова. С каждым разом его прикосновения становились всё более небрежными, даже жёсткими, и, к её удивлению, это заводило только сильнее и бросало её к черте всё ближе и всё стремительнее. Вот только заступать за неё он не позволял, держал на пороге, на краешке. А внутри огонь от таких поддразниваний разгорался только пуще. - Чёрт возьми, — шипела она сквозь зубы. — Ну что ты делаешь? Но та же мучительная ласка продолжалась под его обычный смешок. Есеня попробовала выразить свой протест беззвучно — отползти назад. Но он не позволил, рывком притянул её ближе. Здесь её уже никто ни о чём не спрашивал, оставалось только глухо вопить в его ладонь, содрогаясь от каких-то отрывочных мыслей, от чувства своей беспомощности и его превосходства. Как и неспособности сделать выбор между тем, чего ей на самом деле хотелось, что доставляло ей большее... наслаждение? Два, даже три равноценных первобытных чувства уравновешивали друг друга, не позволяя забыть ни об одном из них, и удерживали её на грани, как цепи, усиливали друг друга, разбивали все мысли на осколки со звоном в ушах. Его пальцы смыкались под подбородком, угрожая в любой момент сжаться сильнее, и она покорялась, более масштабный страх вытеснял все прочие, мелкие... Вскоре удерживать её уже не потребовалось, она сама обхватила его ногами за бёдра, в отместку вцепилась ноготками в плечи, находя в этом новую кровожадную нотку удовольствия. И визжала так, как она думала, она не умеет и никогда не сможет визжать в принципе — оглушительно, упоённо, напрочь позабыв обо всём. Соревновалась в громкости с эхом, подхваченным столетними стенами, и с жадностью таращилась в невидящие голодные глаза, что вглядывались в её собственные до самых потаённых глубин. А потом в какой-то миг довелось совершенно потерять себя и вновь рассыпаться в его руках на некие частички, яркие, как звёзды. Всё оборвалось, тело бесконтрольно рванулось вперёд с силой, которая ему как будто не принадлежала, вырвалась откуда-то из глубины. Глаза жгли слёзы, утопая в подушке, а от макушки до ног и обратно прокатилась волна мощнейшего импульса, заставив трястись всё, каждую большую и маленькую мышцу от кончиков пальцев и до губ... Ну нет, вот такого с ней ещё точно никогда не было, даже зубы стучали, не позволяя что-либо сказать! Можно было только лежать вот так, на боку, сжавшись в какой-то крендель и совершенно безо всякого представления о том, что происходило вокруг либо сколько прошло времени. Либо что он с ней сделал только что, абсолютно не считаясь с её желаниями... Хотя, может быть, как раз всё было наоборот? Эта сокрушительная волна тепла в один миг лишила её даже тех сил, что от подобного сумасшествия давно выпали в осадок. Но их всё же хватило на то, чтобы испуганно схватиться за его предплечье. А добившись того, что он задержался, Есеня потянулась к нему, скользнула ладошкой в большую разомкнутую ладонь, и они оба сжали пальцы так крепко, как только смогли. — Ну и горазда же ты... орать, — пробурчал он. — Поросёнок. Аж уши от тебя заложило. — Ты сам виноват, — выдохнула она. — Уф-ф... И едва подавила совершенно странный смех, что набросился на неё неизвестно откуда, вместе с волной жара в лицо. — Что, весело тебе? — Вот это... что было такое, а? Это же просто... космос какой-то! Меглин хмыкнул, но в этом звуке были слышны отчётливые самодовольные нотки. А она, даже не видя его в темноте, закрыла себе ладонью глаза, потом губы. Хихикнула, помотала головой. — Что ты со мной сделал? — А что ещё сделаю... Она тихонько ахнула. И прислушалась, не уверенная в том, что верно расслышала. Улыбнулась, промурлыкала: — М-м... Тогда я совсем не против... продолжения. — А выдержишь? — так же мрачно донеслось в ответ. — Не откинешься тут у меня? Есеня нервно облизнула губы. Но отпарировала: — А ты потянешь? На самом деле, внутри от собственной дерзости всё моментально сжалось в комочек. Была надежда лишь на то, что Меглин исчерпал свои возможности точно так же, как и она. Однако они не оправдались. Миг — и он уже вновь навис над ней, прижал ей запястья к покрывалу. И, смерив взглядом, хищно улыбнулся. "Ой..." — Вот как? Ну тогда держись... Нет, прежде она и представить себе не могла, как можно было оказаться зайчиком в острых волчьих зубах и остаться в живых, да вдобавок, уже мечтая о том, чтобы вернуться туда же, в пасть, снова? Решительно, это удовольствие — мощное, комплексное, долгое и многоступенчатое — действительно было не сравнить с тем, которое она испытала, даже когда сжимала в пальцах окровавленный карандаш... Чувство было такое, будто ей позволили сделать всё то же самое, но без грозных последствий для себя и для кого бы то ни было ещё. Физическая боль вытеснила душевную, первобытный страх избавил от опасений, чувства, самые разные, потоком выплеснулись наружу. А тот необъяснимый голод — которого она так страшилась в себе после того случая на поле — теперь был наконец-то утолён. Причем всё действительно оказалось так... просто? И одновременно сложно. И гениально... Правильно же говорят, что если человек — гений, то он — гений во всём? "Бедняжка... Что ж за мужики-то тебе попадались?" Есеня улыбнулась. Открывать глаза ей больше не хотелось, как и возвращаться сюда, в реальную жизнь с заоблачных небес. Да... Что бы это ни было, но подарок ей понравился. Более роскошного и невероятного она ещё никогда не получала в своей жизни. И уж точно ещё ни разу не задумывалась о сладости возможной смерти в чьих-то объятиях... В таких сильных, раздавливающих объятиях маньяка и убийцы, манипулятора и садиста, сумасшедшего, совершенно неординарного сыщика и её обожаемого, сурового, но справедливого наставника. Её долгожданная победа в их продолжительном споре, в поединке душ. Взаимная капитуляция. Взломанная бронированная дверь, что так неожиданно подалась и отворилась после её долгих просьб, затащила внутрь, как воронка зыбучего песка... И пусть теперь весь мир провалится ко всем чертям, как это только что случилось здесь, в его руках и на волосок от гибели! Пускай он, весь этот мир, был против них, против него, пускай злился отец и сверкал своими кошачьими глазами генеральский сын. Пусть ей отныне придётся делить своего любимого "волка" с этой сумасшедшей работой, которую он считал своим призванием, как и принимать его звериную философию, его тёмную сторону души, трудный характер и тяжёлую руку... Неважно. Уже не важно ничего... И больше она его не боялась. Теперь она знала, что скрывалось в глубине его пронзительных глаз, в темноте его колючего сердца, куда он после долгих раздумий всё же её допустил. Она знала, какими мягкими были его волосы, какими волшебными могли быть его пальцы, губы... руки, что поднимали её к звёздам как маленькую... Неужели всё это случилось на самом деле? И именно так, как ей и хотелось? Со всеми этими отрывочными мыслями Есеня вытянулась поперёк ложа, сладко, медленно потянулась всем телом с тихим стоном. И вздрогнула: её пальцы нашли только безнадёжно смятую постель. Тогда глаза открылись сами. Вокруг по-прежнему была темнота. В тишине у кровати потрескивала маленькая печка, и её отсветы плясали на странной обстановке: дереве мебели, стенном кафеле, всё более привычным предметам и очертаниям. Силуэт у окна был ей также хорошо знаком. Обнажённый до пояса хозяин жилища стоял спиной к ней, заложив руки в карманы, и смотрел в тёмный заводской двор. Приподнявшись на постели, Есеня растерянно пошарила вокруг себя и вдруг нашла, что искала — его белую рубашку, которую она сама стянула с его плеч. С удовольствием облачившись в неё, наскоро, через голову, и даже не застегнув верхних пуговиц, она на цыпочках добралась до него. По дороге обнаружила и подняла с пола его плащ. Из-под входной двери тянуло почти могильным холодом — неужели он этого не чувствовал? Вздрогнув, она решительно шагнула ближе и набросила плащ на его голую спину. Но он будто не заметил, если вообще что-то почувствовал. Тогда Есеня тоже подошла к окну и положила руки на ледяное стекло. Осторожно скосила взгляд. В этой тишине, внезапно ставшей гнетущей, все её припасённые восторги, признательность и накопившиеся вопросы вдруг заслонил собой один. Совсем другой, важный вопрос. Такой, который было нужно задать именно сейчас, чтобы прояснить для себя ситуацию, найти подтверждение своим розовым мечтам или заглянуть в глубокую пропасть своих опасений. Такой, что по спине неприятно, отрезвляюще пробежались мурашки. — Почему? — Что "почему"? — отозвался Меглин, не глядя на неё. — Именно сейчас... Видимо, он истолковал вопрос по-своему. По-прежнему не удостоив подопечную взглядом, пророкотал: — Жалеешь? Та помотала головой. И тихо добавила: — Нет. Но... что изменилось? Оба смотрели в темноту за окном, в непроглядную надвигающуюся тьму. — Ты ведь знал, что я... Он кивнул. — И давно знал, — догадалась Есеня. — Почему же ждал так долго? Успев десять раз за несколько секунд пожалеть о том, что вообще осмелилась раскрыть рот, она втайне понадеялась, что как обычно так и не получит ответа. Но, на беду своей слишком проницательной ученицы, Меглин всё же решил удовлетворить её любопытство. Помолчал. Потом глухо произнёс: — Думал, что у меня ещё есть время. Есеня вздрогнула так, словно с ней разговаривал зловещий призрак. По спине вновь табуном промчались мурашки от мрачного тона и загадочного смысла этой фразы. — А теперь? Вместо ответа он вдруг посмотрел на неё долгим, выразительным и каким-то абсолютно нечитабельным взглядом. Затем перевесил плащ на её плечи и отступил вглубь комнаты, во мрак. А Есеня осталась смотреть на свои слёзы в отражении стекла и покусывать губы. Ледяная темнота лилась из окон, постепенно заполняя собой всё пространство, даже это уютное пристанище социопатов, где всего пару часов назад, казалось, сосредоточился весь мир и воплотился некий земной рай. Теперь здесь была сама ночь, наполненная отдалёнными автомобильными гудками и грохотом железнодорожного моста, — тьма, которую не в силах были осветить тусклые огоньки бывших заводских фонарей. Больше не синий бархатный вечер — непроглядная ночь. Праздник окончился, как миновал её невероятный, сказочный день рождения. Теперь отовсюду наступала, надвигалась со всех сторон тоскливая, безнадёжная темнота. Не это ли почувствовал Меглин, когда так печально стоял здесь? Так, значит, ничего уже не будет? Времени нет? Но что было там, в этой неизвестности впереди? Что могло угрожать их счастью? Он что-то чувствовал? Ему было хуже? Сам сожалел о том, что случилось? Опасался, что скоро он мог стать "опасным"? Опасным для неё? Или близилось нечто, куда более зловещее? От её учащённого дыхания стекло подёрнулось дымкой пара. Здесь, вдалеке от печки, на сквозняке было ужасно холодно. Она замёрзла, голые ступни жгло, будто она стояла на льду. Не выдержав, Есеня отошла от окна, шагнула к вешалке и вернула плащ на привычное место под кепкой. Из её глаз катились слёзы. Да, падать с небес было больно... Утерев щёки, она несмело вернулась в постель. Юркнула под покрывало, осторожно подползла ближе к источнику тепла и защиты. Набравшись храбрости, уткнулась носом в широкое плечо... И вздрогнула от счастья, когда вокруг её тела сомкнулись горячие объятия, притянули ближе. Замерев, она грелась, нежилась в этих неудобных тисках, тихонько баюкая воспоминания о том, что случилось, пыталась вспомнить по крупицам всё-всё, снова и снова, по секундам, чтобы навечно сохранить в памяти. Будто знала, чувствовала, что эту непостижимую, необыкновенную ночь она запомнит на всю жизнь. — Заболеть хочешь? — проворчал Меглин и прижал её к себе крепче, вздрогнул. — Бр-р! Ледяная, как сосулька. Его обжигающие ладони занялись растирать её спину и плечи, по телу от лопаток и до самых кончиков пальцев волнами разошлось живительное тепло. Есеня облегчённо вздохнула. Зажмурилась и вновь позволила ему крутить себя как куклу — не слишком бережно, безропотно и так, как ему хотелось. А потом вдруг поняла, что её уже никто не держал, и мгновенно окоченела вновь. Осторожно перевернулась с живота на спину, чувствуя, как на коже под тонкой тканью стремительно остывали следы от его уверенных рук, и не произнесла ни слова, притом, что так хотелось спросить, позвать... Только голоса не было — горло стиснул спазм. Наверное, она и впрямь заболела... Схватившись за край, Есеня потянула покрывало на себя, одновременно испуганно приподнимаясь на локтях. Заново привыкая к отблескам печки, глаза с тревогой искали в темноте знакомые очертания. "Куда он ушёл? Почему?" Внезапно обострившийся слух уловил какой-то тихий звон, бульканье. И повернув голову на звук, она увидела наставника совсем рядом. Замерев у стола с зелёным сукном, он наполнял какие-то высокие бокалы — медные или даже серебряные? Ровные и блестящие, наверное, старинные. Что, с одной стороны, вообще никак не подходили ко всему остальному убранству его логова. А с другой, сочетались с ним идеально. Как обычно почувствовав её взгляд, Меглин обернулся. Подошёл и сунул один такой фужер ей в руку. Сосуд был холодным, но тонкая ножка хранила температуру его пальцев. Подсунув под спину подушку, он сел повыше, прикоснулся к её бокалу своим. Раздался протяжный мелодичный звон. Есеня сипло уточнила: — М-музей ограбил? Он усмехнулся. А она приподняла бокал и тихо, неуверенно провозгласила: — Ну что... За "наших"? Невозможно бархатный, любимый баритон поправил: — За тебя. Внутрь пролился сладкий, горячий мёд коньяка, но от этой неожиданно ласковой нотки вокруг потеплело ещё раньше. Есеня задохнулась. Его пальцы аккуратно забрали сосуд из её, слабых и дрожащих, точно так же, как забирали флягу, карандаш, телефон... и со стуком поставили на тумбочку рядом со вторым бокалом. Более не сдерживаясь и не спрашивая разрешения, она подалась к наставнику, одновременно заворачиваясь в покрывало. Положила голову ему на грудь, свернулась маленьким клубочком. И согревающие объятия сомкнулись вокруг снова так, что вскоре даже стало жарко. Есеня закусила губу. Тихо всхлипнула. — Чего ревёшь? — Ты... здесь, — с трудом, невнятно пробормотала она. И судорожно сглотнула. Послышался вздох. — Куда я теперь денусь. — Но ты же сказал... Она повернулась, и согнутый палец грубовато утёр новую дорожку слёз на её щеке. — Доживём — увидим. Спи давай. Именинница.