Веточка вербы.

«В наше время, когда о человеке говорят, что он умеет жить, обычно подразумевают, что он не отличается особой честностью.» С. Галифакс. Anacondaz — Биоразлогаемы Семь-Пень-Дыр летел над северо-уральской тайгой, периодически поглядывая на карту, смахивая со специальных очков хлопья налипшего снега и раздражённо думая о том, что, наверное, зря он около десяти лет назад добровольно полез к этому ёбаному некромагу в постель, когда тот ему предложил. Нет, начать, всё же, стоит не так. Однажды, одним суровым зимнем вечером в Тибидохсе, когда все уже крепко спали (не считая, конечно, Гроттерши, которая опять шароёбилась в подвалах в поисках приключений на многострадальную задницу), Семь-Пень-Дыр возвращался после незаконного полёта на Лысую Гору, во время которого он скупил сигареты, алкоголь и пару запрещённых вещичек, которые он продавал контрабандой зелёным младшекурсникам чуть ли не втридорога. Те знать ведь и знать не знали о том, что заклинание перехода, оказывается, можно обдурять стабильно пару раз в месяц одному человеку. Схема была проста, понятно было бы и клиническому идиоту: нужно было заменить в заклинании Граа́ль Гарда́рика ударение на Гра́аль Га́рдарика и вылетать-прилетать обязательно на северно-западной стороне Тибидохса, там, где было болото и сторожка Древнира, в месте, где купол заклинания был значительно слабее из-за северной стороны магических потоков. Именно так старшекурсники, начиная с третьего-четвёртого курса, проносили в школу запрещёнку, летали на Лысую Гору, вылетали на концерты в лопухоидный мир и так далее, далее, далее. На контрабанде Семь-Пень-Дыр в своё время знатно поднялся, больно уж падкими малолетки были на алкоголь и сигареты, а заставить их молчать помогали элементарные глупости наподобие Разрази Громуса — все адекватные старшие курсы давно знали, что эту белиберду можно спокойно обдурить, если хорошо пораскинуть мозгами и постараться, чтобы тебя не запалили вездесущие преподы. Возвращаясь к основной теме — Семь-Пень-Дыр возвращался после перелёта, пробираясь к своей комнате извилистыми коридорами и такими непроходимыми путями, что даже знающий замок вдоль и поперек Поклёп прихуел бы от факта их существования. И вот, аккуратно и, что самое главное, бесшумно преодолевая очередной пролёт под лестницей атлантов, он почувствовал, как его голову сжали железные мысленные тиски — он послушно остановился, понимая, что если это преподаватель, то проще сразу сдаться и не выёбываться, может, тогда ему даже скидку сделают за послушание, максимум, пожурят и пригрозят зомбированием, стабильный набор для провинившегося ученика. Ну, а если это опять Ягун со своими телепатическими и божественными штучками, всегда можно уебать ему за такие дела со всей дури каким-нибудь заклинанием или кулаком по роже — у этого телепата неразумного бабка в магпункте живёт, пусть и выхаживает этого полоумного великовозрастного имбецила, у которого инстинкт самосохранения заглох ещё в утробе у матери. — Странно… — вдруг вкрадчиво просвистел прямо рядом с ухом тихий, задумчивый голос, от чего Сёма глубоко и позорно вздрогнул, узнав этот проклятый голос. — Я не помню, чтобы видел тебя здесь хотя бы однажды… Тогда что ты забыл здесь именно сегодня, Семь-Пень-Дыр? Семён Пеньедыр, всегда чётко и честно взвешивающий все за, против и «ну нет, блять», захотел прямо сейчас разбежаться и с воодушевлением выброситься в ближайшую бойницу или окно, пополнив ряды приведений Тибидохса ещё одним сородичем. Интересно, как его назовут в таком случае? Полоумный Банкир? А что, звучит очень даже неплохо! Просто потому что наткнуться на некроманта тёмной ночью, там, где, как правило, не ступает нога адекватного человека, мог только он в силу своей несусветной жадности, за которую Сёма хотел придушить себя собственными руками, желательно, без содействия ебанутого на всю голову Бейбарсова. — Это кто тут ещё ебанутый-то? Не я же по коридорам с сигаретами в три часа ночи шастаю… — хмыкнул Глеб, отодвигаясь от тёмного и сливаясь с мраком извилистого коридора. — Всё, что мне надо было узнать, я узнал и заверяю тебя, что твоя персона мне крайне неинтересна. Ходи здесь сколько влезет по своим коммерческим делам, мой дорогой банкир… Семь-Пень-Дыр выдохнул, почувствовав, как железные мысленные тиски отпустили его сознание, после чего сокрушённо съехал вниз по стене, чувствуя, как у него предательски дрожат колени и ладони. В тот миг он поклялся себе, что больше никогда в своей жизни не пойдёт этой дорогой не то, что ночью — даже самым светлым и ясным днём. Но ведь все в Тибидохсе знали, что клятвы тёмных магов, не скреплённые магическими печатями, заклинаниями и ритуальной кровью — это всего лишь пустой звук, даже если эти клятвы произнесены в голове. Именно поэтому спустя две недели Семь-Пень-Дыр возвращался в свою комнату с полными пакетами контрабанды точно таким же маршрутом, внимательно оглядываясь по сторонам, прислушиваясь к малейшим шорохам и принюхиваясь, чтобы за версту учуять запах могильной гнили, которой несло от Глеба за километр. Ну в конце концов, если у Ягуна, как у светлого, инстинкт самосохранения трагически заглох ещё в утробе у матери, то у тёмных этого самого инстинкта вообще с самого зарождения не было, именно поэтому Гроттершу на тёмное отделение и переводили, не желая с него отпускать до победного. Их мысленные встречи в пустынных ночных коридорах Тибидохса напоминали увлекательную игру в кошки-мышки, опасную и не сулящую Семь-Пень-Дыру ничего даже отдаленно хорошего. Около двух месяцев он ходил по перелётам и между ногами атлантов с максимально напряжённым сознанием, вслушиваясь в голоса в голове и бесшумно преодолевая расстояние до собственной комнаты. Присутствие Глеба, который за это время ни разу не показался ему на глаза, ощущалось всегда чётко и словно по расписанию, в какой-то момент Сёма даже научился предугадывать его появление в своих мыслях и вспоминал мультики с танцующими скелетами восьмидесятых годов выпуска — как оказалось, Бейбарсова это очень даже веселило, Дыр словно кожей ощущал, как у некромага поднимается настроение от этого зрелища. И почему-то самому Семь-Пень-Дыру эта игра в больное садо-мазо, которая в любой момент могла его умертвить, до безобразия нравилась. Скачок их отношений, до этого не развивающихся и монотонных, произошёл, когда Глеба поставили на замену Жикину в матче со сборной Вечности. Семь-Пень-Дыр мог врать кому угодно, когда угодно и сколько угодно, но только не себе самому и поэтому, через силу, всё-таки признал — Глеб Бейбарсов чертовски хорош в драконболе и если бы он окончательно заменил того же Жикина или Горьянова, команда Буяна бы взлетела до занебесных высот. Но, во-первых, самому Бейбарсову драконбол был максимально неинтересен, а во-вторых, если бы он заменил Жику или Демьяна, Шурасик, Ягун и Танька поставили бы на уши весь Тибидохс — и были бы правы, потому что некромаги в драконболе — максимально опасная и, самое главное, жуткая партия, ибо ни Тиштря, ни Кощеев такого непотребства ни в жизнь на поле не позволят. Во время матча между ними развилась, наконец, та химия, которая медленно бурлила в головах обоих два месяца, осторожно закипая и не выходя за пределы дозволенного. Бешеная химическая реакция была во всём — в озверевших в адреналиновом экстазе взглядах, в пасах, переданных друг другу быстро и едва ли ежесекундно, во всплеске ни с чем несравнимой радости, когда, наконец, мяч был забит в пасть дракона. Пока все радовались и заходились в срывающих горло криках, Танька кружила по полю, прощаясь с отцом, а трибуны сходили с ума, переворачивая скамьи и падая с пылесосов, Глеб и Семь-Пень-Дыр, отстранённые от всеобщих радости и ликования, словно через толщу воды воспринимающие всё происходящее вокруг, смотрели друг другу в глаза с разных концов поля, понимая, что сейчас начинается новый этап их неоднозначных отношений, неизвестно к чему их ведущих, ведь Глеб всё ещё гонялся за Гроттершей, а Дыру не нужно было ничего, кроме денег. Как потом оказалось, отношения их были чистейше плотскими и обоих это, несомненно, устраивало от А до Я. Глеб поймал Семь-Пень-Дыра уже на следующий вечер, когда банкир всея Тибидохса возвращался после ночного перекуса в Зале Двух Стихий. Некромаг прижал Семь-Пень-Дыра к стене в коридоре и прошипел лишь одну фразу в шею Пеньедыра, с придыханием и животной похотью, от которых юношеский пах постыдно налился кровью: — Я видел, как ты смотрел на меня вчера, после этой дурацкой гонки за мячиками. Не хочешь ли ты продолжить наше общение в своей комнате, а, Пенёк? Ту ночь Семь-Пень-Дыр запомнил надолго по трём причинам. Во-первых, сидеть он не мог ещё дня три, потому что в Тибидохс приносил не только сигареты и алкоголь, но и то, что приличные люди вслух не называют, то есть, все принадлежности для хорошего анального секса. Во-вторых, тогда он в первый раз получил максимум удовольствия от секса, ранее пользуясь им лишь в профилактических целях и ради устранения подросткового сперматоксикоза. Ну и в-третьих, это был его первый секс с некромагом, к тому же, с некромагом, который не испытывал к нему ничего, кроме желания переспать пару раз в неделю. Те два года, которые они с Глебом доучивались в Тибидохсе, нельзя было назвать ни медовыми, ни вообще хоть какими-то в плане романтическом. Бейбарсов всё ещё гонялся за Танькой, которая никак не могла от него отвязаться, потом двадцать четыре на семь миловался с Зализиной, которая провернула какой-то там трюк с локоном Афродиты (что, почему-то, не мешало Глебу стабильно раз в неделю бегать к Дыру на ночку, аргументируя это «ночными некромагическими походами»), а сам Дыр строил фундаментальные планы по заработку огромных сумм, в которые Бейбарсов, ну, никак не вписывался. Потом они все выпустились, Глеб и Семь-Пень-Дыр пропали друг у друга с радаров, потом произошла какая-то ситуация с Ваней и они с Глебом оба потеряли магию, сам Сёма в это время разгребался с наляпами и долгами, после, Бейбарсов отправился работать на железнодорожные переезды и восстанавливать утраченную силу, прижатый правительством и Тибидохсом за самые ноздри… Они исчезли из жизни друг друга и пересекались всего пару раз, на встречах выпускников, разделяя одну кровать и вспоминая незабываемые ощущения, которые больше ни от кого и никогда не могли получить. В те ночи и вечера они не разговаривали друг с другом, обмениваясь, пожалуй, лишь обоюдными страстными стонами и краткими двумя-тремя словами, которые нужны были только для проформы, чтобы ничего не забыть или не упустить из виду. Семь-Пень-Дыр не считал нужным помнить о Глебе, как о чём-то великолепном и незабываемом в своей жизни, просто воспринимал этот давным-давно пролетевший период как факт, никогда по нему не скучал и не считал нужным об этом хоть как-то и кому-нибудь распространяться. Да и как бы он хоть кому-то об этом рассказал? Мол, «Прикиньте, я два года ебался с Бейбарсовым, который гонялся за Танюхой! Да-да, прикиньте! И это одновременно с Лизой было, представляете!»? Нет уж, спасибо, к тому же, отношения с Таней и, тем более, Зализиной, портить не хотелось — они с Гроттер были неповторимым дуэтом нападающих за последние тридцать лет в Тибидохсе, фанаты прозвали их «Семь-Инь-Тань» — скрестили имена, принадлежность к разным отделениям и их знаменитую атаку «Семь спиралей», которой они пользовались редко, но метко, как говорится. Таня тоже никогда не любила Бейбарсова, он всегда её раздражал и никогда ей не нравился, она долгие годы не могла от него отвязаться, но факт остаётся фактом — узнай она о том, что Глеб, параллельно добиваясь её, спит с Семь-Пень-Дыром, она бы оборвала любые дружеские отношения с банкиром на корню, а это приведёт к непоправимым последствиям. А Зализина… Что Зализина? Слушать её вопли просто не хотелось, барабанные перепонки всё ещё были нужны Семь-Пень-Дыру. В общем и целом, за последние пять лет своей жизни, Дыр уже и позабыл о связи, которая проросла между ним и некромагом в Тибидохсе, закрученный бешеным круговоротом жизни окончательно. И не вспоминал бы о ней и дальше, если бы полгода назад Глеб не начал чудить с его снами. Последний месяц, вконец замученный постоянной бессонницей и болящей головой Дыр, всё собирался отправиться к Бейбарсову и выяснить, что ему от него понадобилось, вот только Верка с Дусей были категорически против этого и всеми правдами и неправдами делали что угодно, лишь бы он к нему не полетел. Семь-Пень-Дыра это невероятно раздражало и злило — он терпеть не мог, когда кто-то пытался ему указывать или что-то запрещать ещё с детства, тем более, что Попугаева с Пупсиковой были ему как младшие сёстры и выслушивать от них нотации Сёме было неприятно и раздражающе вдвойне. На этой почве у них разгорелось около пятнадцати крупных скандалов за январь и кусочек февраля, и только Род знает, как они с Верой не поубивали друг друга из-за непрекращающихся свар и склок — наверное, если бы не Дуся, не летел бы сейчас Семь-Пень-Дыр над уральской тайгой и не мечтал бы свернуть к Трояну шею проклятого Бейбарсова. Хотя, именно сегодняшняя утренняя свара, вкупе с вороном, который притаранил ему в офис тот самый ненавистный пустой чёрный конверт, окончательно подтолкнула Семь-Пень-Дыра вылететь на прямой разговор — он больше не мог терпеть нескончаемых скандалов дома и непрекращающейся мигрени, из-за чего хотел покончить с этим всем раз и навсегда. К слову сказать, Дыр, очнувшись от забытья воспоминаний и туманных, ни к чему не ведущих размышлений, внимательно вгляделся в лесополосу под ногами и начал постепенно, кругами снижаться — железнодорожные переезды и прилагающуюся к ней будку РЖД было видно издалека, она озаряла тёплым жёлтым светом ближайшие несколько десятков метров вокруг себя и была хорошо заметна в унылой круговерти февральского снега. К тому же, она стояла прямо напротив густого уральского леса, в который Сёма по итогу и спустился, чтобы не привлекать внимания лопухоидов из соседнего мизерного посёлка Энергетиков. Выходя к будке, Дыр, настроенным драконобольным взглядом подметил, что абсолютно всё вокруг напоминало ему о снах, которые не прекращались вот уже полгода. Те же деревья, пригорки и кочки ровно в тех местах, которые Дыр успел заприметить и запомнить, большой, раскидистый дуб оказался как раз около тропинки, которая вела вглубь леса, по которой тёмный и вышел к будке. Да и сама будка была точно такой же, как во сне — единственное различие было в том, что действие сна всегда происходило или летом, или ранней осенью, а здесь и сейчас всё было окрашено в суровый уральский белый снег. Семь-Пень-Дыр внезапно горячо разозлился, прибавляя шагу по направлению к будке РЖД и начал яростнее раскидывать снег ногами, прокладывая себе дорогу. Ну и попляшет же у него сейчас этот чёртов некромаг, троянов сучий ребёнок! И за бессонные полгода, и за головную боль, и за перелёт, на который Дыр потратил драгоценные восемь часов своей жизни, чуть не примерзнув к корпусу пылесоса задницей намертво! И за то, что даже не написал ему ни разу за эти пять лет, тоже попляшет! Ну и что, что он тоже ему ни разу не написал? Просто так получит, для профилактики, чтобы жизнь мёдом казалась! — Бейбарсов, сволочь ты, блять, некромагическая!!! — с ноги открывая дверь, заорал Сёма, вваливаясь в сторожку и дверь эту попутно захлапывая. — А ну объяснился быстро, моренов ты сучий сын!!! Всё было, как во сне: Глеб сидел за столом напротив двери, мирно попивал чай и читал какую-то газету, закусывая овсяным печеньем. Его остриженные чёрные волосы разметались в художественном беспорядке, поверх тёплой кофты накинута жилетка РЖД, а на груди сверкает серебряный амулет с рубином — тот самый, который когда-то притащил с Лысой Горы сам Дыр по просьбе Глеба. — Ты разве не рад меня видеть? — лукаво вздёрнул бровь Глеб, открываясь от своего занимательного чтения. Великий Велес, да что может быть интересного в сводке новостей с провинциального посёлка? Совсем он что ли головой тут двинулся? — Можно было бы и повежливее поздороваться, знаешь ли. Ты замёрз, поди, чай будешь? — Ах ты… Ах ты… — задохнулся от возмущения и Глебовской наглости Дыр, оглядываясь в поисках чего-нибудь, что можно было запустить в некромага. — Да я… Да я из-за тебя полгода спать не мог! Башка по швам трещит до сих пор! Да ты мне все нервы вытрепал, моренов ты блядский выродок!!! — Ну, просто надо было прилететь пораньше, и голова бы меньше болела. Ты до самой зимы нашу встречу оттянул, от того и страдаешь теперь. — невозмутимо хмыкнул Бейбарсов, пропуская все оскорбления мимо ушей и меланхолично отпивая чаю. — Ах ты ж… — окончательно задохнулся Дыр и, отыскав, наконец, газету, которая лежала на тумбочке, угрожающе свернул её в трубку. — Да я же тебя убью сейчас! А ну иди сюда, мертвяк поганый! Глеб, явно готовый к такому развитию событий, споро подскочил со своего места и увернулся от газеты, которая просвистела прямо над его головой. Около пяти минут Дыр тщетно пытался достать вихляющего в разные стороны некромага и, в конце концов, тот выскочил на улицу, удирая от разъярённого нападающего Тибидохса. — А ну стоять, падла! — заорал Семь-Пень-Дыр, выскакивая вслед за ним. Вдруг, некромаг развернулся к нему всем корпусом, расплылся в хитрой, ничего хорошего не предвещающей ухмылке, подпрыгнул и воспарил метров на пять в тёмное морозное небо. Он не помогал себе магией и не говорил никаких заклинаний, но парил в воздухе свободно, ничем себе не помогая и весело, лукаво улыбаясь — его явно забавляла вся эта ситуация и он всецело наслаждался происходящим, что нельзя было сказать о доведённом до белого каления тёмном маге. К тому же, эта внеочередная выходка Бейбарсова доказывала, что сила к нему постепенно возвращается, ведь только некромаги могли подниматься в воздух без каких-либо магических инструментов, и шутки с ним, особенно сейчас, были плохи, но Пеньедыру было на это как-то совсем наплевать. Больно уж сильно ему хотелось расправы. К тому же, как уже оговаривалось ранее, тёмные маги рождаются без инстинкта самосохранения — это ли не подходящий случай, чтобы подтвердить данную гипотезу? — Ты чё, думаешь, я тебя оттуда не достану, трупная ты мразь?! — возопил Семь-Пень-Дыр, откидывая газету в сугроб и швыряя в парящего парня град из снежков. Тот с лёгкостью увернулся, лукаво посмеиваясь и сверкая в полутьме ночи чёрными глазами. Тогда Дыр вскинул кольцо и крикнул, впервые в жизни с благодарностью вспоминая малютку Клоппика, который терроризировал весь Тибидохс своими убойными заклятиями последние лет семь, выпуская красную искру: — Утни нигрум!* — от сугроба оторвался огромный снежный ком и стремительно полетел к Бейбарсову, который не успел уклониться и кубарем полетел в снежные завалы с побеждённым, но несломленным воплем. Семь-Пень-Дыр подбежал к отчаянно барахтающемуся в снегу некромагу и прыгнул сверху с громким криком: — Удушу, скотина!!! — Может быть, ты хотя бы теперь мне объяснишь, какого лешего ты терроризировал меня своими проклятыми снами целых полгода подряд? — процедил Семь-Пень-Дыр, сидя напротив Бейбарсова и попивая лавандовый чай, который тот ему соизволил заварить. Целый час Пень топил и душил его в снегу, гонялся за ним по рельсам и швырялся чуть ли не булыжниками, и только теперь они уселись пить чай, чтобы немного согреться после беспощадной битвы и непрекращаемой гонки по железнодорожным переездам. На скуле Глеба зрел большой красный след от плотного снежка, на губе у самого Дыра расцветала смачная царапина — неудачно подскользнулся и грохнулся прямо на рельсы. Оба были сырые и потные, по всему милипиздрическому домику РЖД была развешана мокрая насквозь одежда, а Пень сидел в запасных шмотках Бейбарсова, который тот хранил здесь на всякий пожарный случай. — А то у меня вот прямо мозг чешется узнать, нахуя ты вообще устроил эту клоунаду. — Я просто соскучился. — неопределённо и совершенно безэмоционально пожал плечами Глеб, отпивая чаю. Будто бы о погоде рассказал, честное слово! — «Просто соскучился»?! — возмущённо заорал Сёма, вставая на ноги и угрожающе нависая над спокойным, как удав, Бейбарсовым. — У нас что, резко купидоны на Урале водиться перестали?! Или ты забыл, как надо свистеть?! А даже если и так, ты же отправил мне сегодня этого твоего ворона! Какой гарпии, некромаг ты хитровыдроченный?! — Это неинтересно и скучно, банкир, я не люблю такие банальности. — хитро хмыкнул тот. — Ну разве ты не рад меня видеть после такой длительной разлуки? — Ах ты… Ах ты!!! — задохнулся от возмущения Дыр, но вдруг сдался, резко поняв, что сейчас явно не в силах не в силах развивать начинающийся скандал. — Иди ты знаешь куда! Скучно ему, блять… А доводить меня до белой горячки тебе было не скучно? — хмуро пробурчал Сёма, плюхаясь обратно на своё место. Глеб ему не ответил, да это и не нужно было — тёмный маг всегда знал, что понять Глеба, да и, в принципе, любого некромага, было достаточно трудно и, в некоторых случаях, даже невозможно, так что можно даже не пытаться этого делать. Только нервы и силы из-за этого можно было лишний раз потратить, а их у Дыра и так уже не осталось. Они посидели молча, каждый думал о чём-то своём. Бейбарсов задумчиво разглядывал снежинки, падающие за окном, Дыр сосредоточенно смотрел в собственную кружку и грыз печенье, размышляя о том, о чём вообще ещё можно поговорить с человеком, которого ты не видел последние года четыре точно. Да не просто с человеком — с тем человеком, с которым ты ебался целых два года, а теперь даже не помнишь, какой у него любимый цвет. Хотя… Он и так этого никогда не знал. В их «отношениях» был только секс — и ничего больше. И сейчас Семь-Пень-Дыра это просто категорически не устраивало. — Ты хотя бы счастлив здесь? — неуверенно подал голос Дыр, спустя какое-то время, чтобы прервать, наконец, гнетущее молчание. — Ну, после всего того, что случилось с Гроттершей и Валялкиным, после утери магии, на этих пустынных переездах, на которых поезда появляются раз в три дня… — великий Велес, какой же бред он несёт! Разве хоть что-то в этом безрадостном монологе может показаться адекватному человеку счастливым? — Не особенно. — пожал плечами Глеб, не отрываясь от созерцания унылого пейзажа за окном. — Я всегда любил одиночество, но даже для меня здесь, порой, слишком пусто и безлюдно, особенно после кишащего людьми Тибидохса. Я многое успел обдумать за эти пять лет, переварить в своей голове всё, связанное с Таней, Лизой, Ваней… Нередко от здешней тоски, в этом глухом, почти забытом Чернобогом посёлке, не спасает ничего, кроме простого человеческого общения, а знакомые ко мне залетают редко — разве что Жанна с Леной, да Медузия с Сарданапалом, чтобы меня тут проверить. Агентов Свердловска я в расчёт не беру, они приезжают раз в месяц, задают одни и те же вопросы, всегда по одному и тому же сценарию. Я никогда особо не любил, да и сейчас не люблю людей, все они, как и я, станут удобрением для почвы в будущем, но иногда… — он тяжело вздохнул, подливая себе воды из чайника. — Иногда это обстоятельство даже радует, особенно, когда понимаешь, что хоть кто-то из этих людей о тебе мало-мальски помнит. — Вообще-то многие люди, на вопрос «как дела?», предпочитают отвечать «хорошо» или «нормально», особенно, если они не общались друг с другом так много времени. — желчно хмыкнул Дыр, тоже поворачиваясь к окну. Несмотря на, вроде бы, благодушно и миролюбиво настроенного Бейбарсова, Семь-Пень-Дыр ещё не просил ему бессонные полгода и постоянную мигрень, даже не стараясь удерживать свой язык за зубами. — Большинство из этих людей предпочитают врать на такие вопросы, а я тебе врать не хочу. Мы не в тех отношениях, чтобы так очевидно лгать друг другу в лицо. — пожал плечами Глеб, абсолютно игнорируя грубость собеседника и не обращая на неё внимания. В его чёрных глазах, обращённых к окну, отражалась… грусть? Обычная человеческая грусть, которой, наверное, Бейбарсов давно уже страдал здесь, никому не нужный, ни с кем не общающийся, прожигающий свою совсем молодую жизнь в месте, о существовании которого помнит, пожалуй, лишь его сменник. Бейбарсов умел грустить. И, судя по всему, в последнее время делал это слишком часто. Семь-Пень-Дыра вдруг, неожиданно, как обухом по голове ударило, напомнив ему, какой же он, всё-таки, тугоумный полудурок. «Соскучился?» «Неинтересно и скучно?» Великий Велес, да Глеб же мог лгать кому угодно, да только не тому, кто спал с ним целых два года! Бейбарсов — некромаг, почти всю свою юность и большую часть детства проживший с полоумной бабкой в глухой чаще, которая учила его убивать, изводить и мучать людей, ни одному человеческому качеству она не научила ни Глеба, ни тех же Лену с Жанной, которые до сих пор только привыкали к нормальной, социальной жизни. Умел ли Глеб выражать свои эмоции, чувства и переживания нормально, словами через рот, как все остальные люди? Перун, конечно же нет! Ведь даже в постели он никогда не стонал, не всхлипывал, не говорил сладких слов — не потому, что не хотел, а потому, что не умел, потому что не учили, не говорили, что это — нормально. Глеба учили изводить, убивать, мучать — и именно поэтому он мучал тех, кого любил, к кому испытывал привязанность, будь они теми же Таней, Лизой, Жанной, Ленной или всё тем же Семь-Пень-Дыром. Глеб не мог, чисто физически не мог написать Сёме самое простое письмо, написать о том, что соскучился, о том, что ему здесь, брошенному, никому к трояновой матери не нужному, плохо и одиноко, тошно, что он хочет простого человеческого тепла, что хочет ласки, разговора, компании — он просто не мог. Не потому, что не хотел, потому что не умел и страдал от этого в первую очередь сам, заставляя страдать любимых людей вокруг себя. И сейчас, наверное, он раскаивался за свою выходку со снами сильно, очень и очень. Но сказать об этом, элементарно попросить прощения не мог — просто потому, что просто не умел этого делать. — И в каких же мы, интересно, тогда отношениях? — поднял на Глеба тяжёлый взгляд Пеньедыр, чувствуя, как под рёбрами заскрежетало что-то противное, жалостливое, то, что он при всём желании не смог бы в себе подавить. — Не знаю. Как я уже сказал, я не люблю людей и считаю их удобрением для почвы, в том числе и себя самого. Но могу сказать, что тебя в качестве удобрения я не хочу видеть как минимум в обозримом будущем. — Глеб врал, нагло и бесстыдно, пытаясь скрыть то, что Семь-Пень-Дыр видел преотлично. Он не любил людей, это правда, но удобрением себя не считал и Дыра, кстати, тоже. Глеб хотел жить, хотел, чтобы хоть кто-нибудь был с ним рядом, хотел общаться, хотел дружить, хотел любить и хотел, чтобы его любили — но ничего из вышеперечисленного он просто-напросто не умел делать. И, вполне вероятно, он хотел, чтобы нападающий Тибидохса научил его всему этому. Семь-Пень-Дыр порывисто встал, перегнулся через стол и, схватив некромага за плечи, вцепился в его губы своими, чувствительно прикусив ему нижнюю губу. Тот не остался в долгу и ощутимо цапнул его за язык, да так, что Дыр ощутил металлический привкус крови во рту. Вампирюга паршивая. Они потащились к занавеске, которая отделяла домик на помещение с большой двуспальной кроватью, пружинистой и скрипящей, застеленной старым цветастым покрывалом, но очень мягкой и, как ни странно, тёплой. Они сдирали друг с друга нагретую одежду, не расцепляя губ, кусались и фыркали, периодически слизывая кровь с образовавшихся на губах ранок. В их порывистости, приглушённом дыхании и сбивчивом стучании сердец не было нежности, они были максимально неласковы, совершенно не жалели друг друга. Всё это было уже триста раз пройдено, они уже бывалые, они знали особенности тел друг друга наизусть, теперь же им нужно было лишь хорошенько освежить память, чтобы это повторить. И, вполне возможно, узнать друг о друге что-то новое, помимо эрогенных зон и чувствительных точек. — Всю дурь из тебя выебу. — прохрипел Семь-Пень-Дыр, нависнув над крепким Бейбарсовым, который распластался снизу. — Сидеть три дня не сможешь. — Да ну? — фыркнул тот, хватая нападающего Тибидохса за волосы и до боли натягивая пониже к себе. — Не боишься, что самому сидеть больно будет? — Лети в Тартар вместе со своей некромагией, трупный синяк. — Только с тобой за компанию, контрабандист недотраханный. Семь-Пень-Дыр проснулся от того, что зудильник Бейбарсова, лежащий на тумбочке, громко и противно звонил, оповещая Дыра и Глеба о том, что кто-то очень настойчиво хочет с ними связаться. — Блять, Глеб, какого хуя тебе трезвонят с самого утра? Что ты умудрился натворить, пока я спал? — проныл Дыр, сонно потягиваясь и шаря рукой по тумбочке в поисках этой проклятой тарелки. Искусанная шея ныла, а голова, наоборот, уже не трещала по швам — в эту ночь, он, наконец, смог нормально поспать, провалившись в пучину глубокого сна без единого сновидения. — Я ебу, что ли? — недовольно отозвался некромаг, отворачиваясь к стенке. — Возьми и ответь, можешь Жанну с Леной нахуй послать, если это они, я разрешаю. — Вот спасибо, обрадовал! — огрызнулся Пень, нашаривая, наконец, зудильник вместе с яблочком и пуская его по тарелке. Спустя полминуты беспрерывных помех, на всю сторожку РЖД раздался громкий вопль: — Семь-Пень-Дыр, ёб твою бога душу мать! Ты совсем потерял совесть, долбаный ты троянов сын?! Ни позвонил, ни написал, ни купидона не отправил, мы что тебе, в провидицы записались?! Какого хуя ты нам вчера не позвонил?! — Попугаиха, блять, иди нахуй, заколебала орать с самого утра! Время всего восемь часов, я ещё не проснулся! Говорил же, что позвоню утром, если не успею вечером! — закатил глаза Дыр, поняв, наконец, кто звонил Бейбарсову. — Ты там живой хоть? — осторожно поинтересовалась Дуся, залезая в кадр и аккуратно пытаясь хоть что-то высмотреть, кроме недовольной и сонной рожи бывшего однокурсника. — А ты как думаешь? — съязвил Пень. — И, опережая твой вопрос, Глеб тоже жив и здоров, можете передать ему привет. В кадр влезла рука Веры, которая красноречиво показывала отвернувшемуся Бейбарсову средний палец. Глеб, интуитивно предугадав такое развитие событий, ответил ей тем же. — Отлично, любезностями обменялись, а теперь пока. Я прилечу ближе к вечеру, у меня как раз выходной сегодня. Не забудьте проверить, как Ирка провела джигитовку, а то я её знаю. Всё, до встречи. — и, не дожидаясь очередных недовольных визгов, тёмный маг отключился, отбрасывая зудильник обратно на тумбочку. — Ну и шумные они обе, а. Как же ты с ними живёшь-то? — пробурчал Глеб, закидывая подушку парню на плечо и устраиваясь сверху. — Попривык уже за пять лет. И ты привыкай, ты с ними жить будешь, пока мы отдельную квартиру не купим. — С чего это? — С того, что мы забираем твои манатки с посёлка, когда придёт твой сменщик и летим в Питер, я тебя тут оставлять теперь не собираюсь. — А если я не хочу с тобой никуда лететь? — А я тебя и не спрашивал, чего ты хочешь. Я по твоей прихоти прилетел, промаявшись бессонницей полгода? У меня болит задница по твоей прихоти? Вот и ты по моей прихоти в Питер полетишь, понял? Глеб громко фыркнул и ощутимо ущипнул Дыра за плечо, но тот не нашёл в себе сил подпрыгивать и возмущаться. За окном громко прогрохотал грузовой состав, отвечая на семафор, который Глеб вчера предусмотрительно поставил на магический таймер, чтобы не вставать пораньше и не переться переключать его вручную. Я не люблю людей, я презираю их Главный плюс, что они биоразлагаемы Разлагаемы, разлагаемы Разлагаемы, разлагаемы Поудобней лёг ничком В урне тлеющим бычком Радужным пятном в воде Битым файлом на винте Скупым донатом на веб-кам В акульей пасти пластиком Тлеющим со временем Полезным удобрением Я люблю людей, я обожаю их Главный плюс, что они биоразлагаемы Разлагаемы, разлагаемы Разлагаемы, разлагаемы