Дьявол

      Альберт приносит ещё пару чашек чая, ставит их перед братом, смотрит на его отстранённое лицо. Льюис не реагирует, отзывается не сразу, раза с третьего. Переводит на брата, пустой и разбитый, уничтоженный, взгляд. И от этого больно, так не должно быть.       Они не говорят. В гнетущей тишине пьют чай, ромашковый, чтобы успокоиться. Это помогает оправиться от пережитого ранее шока, но не более.       На Льюиса смотреть больно. После той встречи и продолжительной истерики наступило опустошение. Он сам на себя не похож. Действия заторможенные, порой немного ломанные, глаза, покрасневшие от слёз, будто стеклянные. А может и не будто, действительно стеклянные, смотрящие в одну точку.       Альберт не знает, что ему делать. Младший брат, дорогой и любимый, оберегаемый от всех несчастий, единственный после того дня, сидит сейчас рядом с ним и ему плохо. Ужасно, невыносимо. Наверное, он чувствует себя преданным.       Альберт помнит, что так же было и тогда. Истерику длинною в ночь, пролитые слёзы над бездыханным телом, а после опустошение. Невыносимое чувство.       Тогда Льюис так же цеплялся за него, рыдал, молил небеса вернуть им Уильяма. Не мог смириться с потерей важнейшего человека во всей его жизни. В порыве отчаяния проклинал весь бренный мир, желал, чтобы он сгорел в огне преисподние. И кричал, надрывая голос, звал Уильяма.       На утро он выглядел отвратительно. Уставший, с заплаканным лицом, с теми же стеклянными глазами, уткнувшийся лицом в колени, младший брат сидел на кровати. Он дрожал, неясно только, от холода ли. Те дни были настоящим адом.       Альберт не хочет видеть Льюиса таким, не хочет вспоминать. Вновь хочет позывать его по имени, соображает, что может сделать. Как может помочь помимо простого и банального быть рядом.       Но слова застревают в горле, а во рту что-то неприятно горчит. Кажется, он забыл добавить сахара в чай.

И не он ли виноват в случившемся?

      Думать об этом не хочется, но ведь он же потащил младшего брата в квартиру Холмса? Пускай они оба были убеждены, что тот прячет у себя демона, но идея-то была его, Альберта. Из-за него сейчас Льюис вновь разбит, опустошён.       Сглатывая, Альберт ставит чашку на стол. Руки чуть подрагивают, тут даже ромашка не спасает. Он виноват, что Льюис чувствует себя преданным, думает, что тот день — просто фарс. Что всё это было только ради Холмса, чёрт его дери.

Может, так оно и есть?

      Это невозможно. Они своими глазами видели, как Уильям наложил на себя руки. Точный удар ножом прямо в сердце, мгновенная смерть. Хотя бы не мучался, как любят обычно демоны. Поэтому он не мог эти шесть лет проторчать у Холмса, он никак не мог остаться жив, это невозможно.

Невозможно же?

      Голова Льюиса падает на его плечо. У младшего брата не осталось сил ни на что, он вновь упирается взглядом в одну точку. В стол, стоящий рядом.       Альберт видит, понимает его чувства. И осознаёт, какой именно у Льюиса взгляд. Не просто пустой и стеклянный. Безжизненный.

Правда ли Уильям не мог выжить?

      Тогда, на третий день после трагедии, Альберт нашёл Льюиса на кухне. Тот сидел, опустив голову, держал в руках клочок бумаги. Крепко сжимал его, будто решался на что-то.       Верить не хотелось, но поверить пришлось. Он хотел последовать за Уильямом. Важнейшим человеком за всю его жизнь. От рокового решения его что-то удерживало, из-за чего в душе и рождались всё новые сомнения.              Альберт заключает в объятия Льюиса, пребывающего в апатии. Младший утыкается в рубашку, чуть прерывисто дышит. Слёзы непроизвольно текут из глаз, но всё проходит в тишине. Редкие всхлипы нарушают её, но даже те почти не слышны.       Они сидят так, почти как тогда. Только сейчас намного больнее от осознания, что Уильям может быть жив. И что в квартире Холмса всё же был он. Терзания невыносимы, потому что если оно так — они никогда ему не простят случившегося. Подобное прощения не заслуживает, не важно, это ваш брат, или простой знакомый. Никто не вправе так играть с чужими чувствами, даже просчитав всё до малейшей детали.

Нет ничего невозможного, верно?

      Думая об этом, Альберт замечает поникший силуэт в дверях. Не верит своим глазам, пытается осмыслить происходящее. Отказывается принимать реальность, которая не щадит, наносит решающий удар.

Как же жаль, что верно.

      Уильям, будь он проклят, стоит там, смотрит на них, но приближаться не спешит. Боится. И ведь знает, что им пришлось пережить. Прекрасно знает, наверняка сам всё это продумывал. Неужели после случившегося решил прийти и извиниться? Неужто спустя шесть лет совесть проснулась?       Уильям делает несмелые шаги в их сторону. Голова опущена, глаза в пол, от него веет сожалением. На что он надеется, приходя сюда? Что простят, поймут и примут? После того-то, что он совершил? Как же, чёрт возьми, наивно.       — Убирайся, — зло шипит Альберт, самого себя не узнаёт. Видеть сейчас Уильяма не хочется от слова совсем. Пускай проваливает обратно к своему Холмсу, раз так далеко зашёл.       Льюис, очевидно услышавший эту фразу, отрывается, непонимающе смотрит на старшего. Проследив за взглядом, тоже замечает Уильяма, замирает. Недолго сидит, после чего срывается, бросается на брата. Хватается за него, как за спасительный круг, вновь заливается рыданиями. Что-то радостно пытается сказать, но голос выдаёт его. Радость граничит с отчаянием, переполняющим его.       Больно, потому что вскрыли только зажившую рану. Да ещё и с какой грацией, с какой элегантностью, виртуозностью! Прямо противно, смотреть не хочется. А главное, главное! Сделал всё это их дорогой брат, да ещё и собственными руками! Браво, браво ему за столь вычурную трагедию, кропотливую и нелёгкую работу!       Уильям что-то говорит самими губами, Льюис его не слушает, захлёбываясь в слезах. Альберт решает, что хватит с них. Встаёт, оттаскивает Льюиса, который рвётся обратно в объятия. Тянется к Уильяму, невредимому, но его останавливают, не позволяют вновь приблизиться.       У Льюиса крышу сносит, он всё пытается высвободиться, вернутся к Уильяму, дотянутся до него. Вновь кричит, просит пустить его к брату. Глотает слёзы, в секундных перерывах вдыхает воздух, чтобы потом громко выкрикивать уже только одно слово. Уильям. Бьётся в истерике, пока силы не покидают его вовсе. И больше не противится, смиряется.

Нестерпимо больно, за что, брат?

      Уильям смотрит на это с ужасом, приблизиться не смеет, понимает, до чего довёл ситуацию. Руку протягивает, но отдёргивает. В глазах — сожаление, вина. Только к чему они, когда уже всё сделано, всё решено? Думать нужно было раньше.       Альберт одним взглядом приказывает тому убираться, с презрением смотрит, как Уильям уходит. Хочет оставить Льюиса здесь, схватить любой острый предмет и убить Уильяма. По-настоящему. И сожалеть потом он не будет. Разве что только о том, что не заставил мучаться перед смертью. Отомстит за разбитую жизнь. Свою и Льюиса.       Но ничего подобного не делает, остаётся на месте, прижимает к себе младшего брата. Льюис — единственное ценное, что осталось у него. Его хрупкая, сломанная дважды кое-кем, жизнь. Она могла оборваться ещё тогда, шесть лет назад, было бы желание.       Поэтому Альберт склеит разбитое, каких бы усилий ему это ни стоило. Повторно поможет Льюису собрать себя по кусочкам, маленьким осколкам, многие из которых безбожно потеряны. Воссоздаст счастье, мир ради брата, единственного, ради кого сам сначала соскребёт себя со дна отчаяния.