Гук и Тэ против неизбежности

— Ты с ума сошёл. — — Вероятно. — — У тебя показатели в нуле. Иммунитет как у дохлой мыши. — А я всегда хотел быть мышью. Врачи не хотели его отпускать. Слишком рискованно, слишком невыгодно для статистики. Но Чонгук смотрел на них с таким спокойствием, что один из них — старый, уставший — только кивнул: «Хорошо. Но на твой страх и риск.» Он всё записал в список. Кривыми буквами. “Амстердам. Ради самого себя.”

***

Амстердам встретил их туманом и сыростью. Чонгук стоял на мосту, смотрел в воду, вдыхал прохладу и думал, что это, возможно, его последний город. — Ну ты и упрямый ублюдок, — сказал Чимин. — Ага. Жду, когда вы на меня заявление в суд подадите, — усмехнулся Гук. Тэхён молчал. Просто стоял рядом. Иногда хватало этого.

***

Вечером они сидели в гостиничном номере и смотрели «Виноваты звёзды». Потому что, ну, символизм. Но с каждой минутой Чонгук мрачнел. — Это всё пиздёж, — сказал он, выключая фильм на середине. — Гук… — Нет, Тэ. Это не боль. Это красиво. Это охуенно снято. Но это не боль. Он прошёлся по комнате, как зверь в клетке. — Здесь нет этих ебучих ночей, когда ты блюешь до потери сознания. Нет того, как медсестра улыбается тебе в лицо, а потом шепчет врачам, что тебе осталось пара месяцев. Нет, блядь, ужаса, когда ты засыпаешь и не уверен, проснёшься ли. Чимин тихо вышел, оставив их вдвоём. Тэхён не сказал ни слова. Только подошёл. Медленно. И обнял. — Блядь, Тэ… — выдохнул Чонгук. — Я не хочу умирать.

***

На следующий день они поехали за город — просто кататься. В машине Чонгук открыл окно, включил на всю громкость “Я свободен” от Кипелова. И пел. Во весь голос. С хрипами, кашлем, слезами. Пел, как будто этим мог выкурить рак из лёгких. — Я свободен! — орал он. — От зла и от бед! — От зависти злой! — От предательских бед! Ветер трепал волосы, Тэ держал руль, а внутри что-то дрожало. Он никогда не видел Чонгука таким живым. Таким бешеным. Таким настоящим. Вечером был отель. Одна кровать. Конечно. Они не разговаривали. Просто лежали на одной кровати. Тихо. Дыша в одну сторону. Чонгук чувствовал его плечо. Тихое, тёплое, живое. И чувствовал себя на пороге чего-то необратимого. — Тэ… — прошептал он. — Я здесь. — Не уходи. — Я и не собирался. Он повернулся. Их лбы соприкоснулись. Дыхание стало одним. — Я думал, что это пройдёт, — тихо сказал Чон. — Эта тяга к тебе. — Не прошло? — Наоборот. Становится только хуже. Я хочу быть с тобой. До последнего. Даже если этот последний будет скоро. И тогда Тэхён поцеловал его. Не сдержанно. Не на секунду. А так, будто время остановилось. Это был поцелуй людей, которым больно. Которые понимают, что времени нет. Которые больше не могут держать это в себе. Губы были жадными, язык искал, как будто боялся потеряться. Пальцы дрожали. Ладони скользили по спине, по рёбрам, по сердцу. — Мне страшно, — прошептал Чон, прерывая поцелуй. — Мне тоже. — Я тебя люблю, блядь, — выдохнул он, стиснув его запястье. — Я тоже тебя. До боли, — ответил Тэ. — Мне без тебя — как без дыхания. Они снова слились в поцелуе. Не спеша. И впервые это не было побегом. Это было — признанием. Что они уже не могут иначе. — ТАААААААААААААААААААААА!!! — орал Чимин, врываясь с двумя хот-догами. — ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ, Я… Тишина. — …ебать. — Я… выйду.

***

— Блядь, — в голос сказали оба. Ночью Чонгук сказал: — Я всё равно прыгну. — Сука, ты серьёзно? Он был серьёзнее некуда.

***

Канат. Высота. Страх. Ветер. Инструктор что-то говорил — Гук не слышал. Внутри грохотал барабан: «Это безумие. Это конец. Это начало. Прыгни.» Он стоял на платформе. Ветер бил в лицо. В голове звучала песня. “Я свободен…” Он вспомнил, как лежал в больнице, как не мог встать. Как смотрел в потолок и думал: «всё». А сейчас он стоял на краю, весь дрожал, и сердце било так сильно, что казалось — вырвется. Чонгук всё-таки уговорил их пойти на канатный прыжок. Инструктор сомневался. Тэ — в панике. Чимин орал, что это «ахуенный план, когда у тебя рак!». Но Чонгук прыгнул. С криком. Со смехом. Со слезами. И, возможно, это было самое живое, что он чувствовал за весь год.

***

НО Когда Тэхён упал, звук был не просто глухим. Он был неправильным. Чонгук вздрогнул, как от выстрела. — ТЭ?! — Я в порядке, — прошипел тот, пытаясь встать. — Ни хуя ты не в порядке, — Гук уже летел к нему. — Блядь. Нога. Ты… ты сломал её? Тэхён сглотнул. — Похоже на то. И тогда Чонгук впервые по-настоящему испугался. Не как раньше — когда думал о своей смерти. А сейчас — когда подумал, что может потерять его. Он держал Тэ за руку, вызывал скорую, орал на инструктора, пытался шутить, чтобы не дрожать. И всё это время в голове крутилась только одна мысль: «Он должен быть рядом. Он. Тэхён. Только он.»

***

В больнице было стерильно и тихо. Чонгук сидел рядом, уткнувшись лбом в руку Тэ. Дыхание ровное. Пульс тоже. Живой. — Ты так наорал, будто я сдох, — пробормотал Тэхён, проснувшись. — Не ссы, я просто тренировался, вдруг ты завтра снова прыгнешь — и я опять в истерику, — усмехнулся Чон. И тут всё в нём оборвалось. Потому что он смотрел в эти уставшие, спокойные, знакомые до боли глаза — и понял. Он влюблён. Без «может быть». Без «а вдруг». Просто — всё. Это он. Это ты, Тэ. И он вдруг вспомнил всё: Как Тэхён держал его за руку. — Почему ты? — прошептал Чонгук. — Почему именно ты? Тэхён чуть повернулся к нему. — Потому что ты — единственный, кто не боится быть рядом, даже когда больно. И тогда между ними — снова тишина. Но уже другая. Та, в которой говорят сердца.

***

Позже, вечером, они были вдвоём в палате. Никаких громких разговоров. Просто сидели, пили чай из пластиковых стаканчиков, как два подростка, сбежавших из дома. — Мне было больно, — сказал Тэ. — Сильно. — Я знаю. — Но ты был рядом. И это, блядь, всё изменило. Он смотрел в лицо Чонгука. И в каждом изгибе, в каждом морщинке, в каждом сдержанном движении видел то, что не мог раньше признать. — Ты знаешь, что я тебя люблю, да? Чонгук кивнул. — И я тебя. — Не как друг. — Я знаю. И они просто держались за руки. Как будто в этом прикосновении было всё: Признание. Страх. Надежда. Жизнь.

***

Он больше не боялся умереть. Но теперь — он боялся оставить его. Потому что когда ты любишь — страх становится глубже. Но и смысл — сильнее. …Он влюблён. Это не просто мысль. Это — осознание, которое входит под кожу, как медленный укол. Он смотрел на Тэхёна в больничной палате, бледного, но живого, и в голове как будто щёлкнуло. “Почему ты?” — вырвалось у него почти вслух. — “Почему именно ты?” И тогда внутри что-то вспыхнуло — не из сегодняшнего дня. Из далёкого прошлого.

***

…лето, жара, резиновый мяч скачет по пыльной дороге. маленький Чонгук бежит за ним — прямо под машину, а потом — рука. крепкая, резкая, чужая. — Ты сдурел?! — маленький Тэхён орёт на него. — Хочешь умереть раньше времени? А потом обнимает. Молча. И маленький Чонгук думает: “он меня спас.” …вторая вспышка — им по 10. какие-то уроды дразнят Чонгука в школе. он хочет спрятаться, исчезнуть, стать невидимкой. а Тэхён встает перед ним. — Отстаньте от него, или я оторву вам уши, — говорит он. Никто не смеётся. И в тот день Чонгук впервые подумал: “С ним мне не страшно.” …зима. им по 13. они сидят под елкой. никто не пришёл на день рождения Чона, кроме него. и Тэ дарит ему ужасно завернутую коробку с шоколадкой и фразой: — Ну, я же пришёл. Это главное. И Чон тогда не плакал. Хотя хотел. И вот теперь — он здесь. Сидит в палате. Держит его за руку. Смотрит в его лицо, которое совсем взрослое, но глаза — те же. И Чонгук понимает, что этот Тэхён — всегда был его домом. С тех пор как он научился чувствовать. Просто раньше он называл это «дружбой». Теперь — знает, как называется правильно. Любовь. Без украшений. Без пафоса. Просто любовь. Он гладит его ладонь и шепчет еле слышно: — Я давно тебя люблю. Просто не знал об этом. И Тэ, будто слышит даже сквозь сон, чуть сжимает его пальцы. И этого — достаточно.

***

Тэхён ходил на костылях. Криво. Неуклюже. Пиздец как раздражённо. Но — ходил. — Ты как старая собака, — бурчал Чимин, придерживая его под локоть. — Только не рычи, ладно? — Отъебись, я в отпуске, — огрызался Тэ и шёл дальше. — Это уже не отпуск, а суицид с видом на каналы. — Блядь, дай пожить. Чонгук шёл чуть позади. Смотрел, как Тэ хромает, как Чимин шипит, как оба цепляются за этот день — будто за последний. И внутри него было тихо. Тишина, в которой укладываются чувства. Без истерики. Без надрыва. Просто любовь. Они гуляли медленно. Пили кофе на углу. Тэ сидел, закинув сломанную ногу на лавочку, и щурился на солнце. — Как ты? — спросил Гук, присев рядом. — Как воин после битвы. Еле живой, но гордый, — выдохнул Тэхён. — Ты красавчик. — Я знаю. Он облокотился на его плечо. Молча. Без слов. И Гук позволил. Потому что знал: если бы не он — Тэхён давно бы ушёл в отель, спрятался, зарычал от боли. Но он остался ради него.

***

Вечером они ели блинчики. У канала. На ходу. Как будто им по 13. — Это было охуенно, — сказал Чон. — Это и есть охуенно, — поправил Тэ. — Пока мы живы — всё охуенно. И вдруг — Чимин. — Я вас обоих ненавижу. Вы меня заебали. Сначала почти помираешь ты, — ткнул он в Чонгука. — Потом ты — прыгаешь как идиот и ломаешь ногу, — ткнул в Тэ. — А я что? Я, блядь, пью валерьянку с утра! — Зато ты красивый, — сказал Тэхён. — Красивый и одинокий, — фыркнул Чимин. — Но если серьёзно… я вас люблю, дебилы. Оба. Они переглянулись. И Чонгук тихо сказал: — А мы тебя.

***

Ночью они сидели на балконе отеля. Все трое. Тэ — с ногой на подушке. Чимин — с вином. Чонгук — с музыкой. Звучала Wings от Birdy. Тихо. На фоне. И каждый сидел молча, потому что что ещё сказать, когда всё уже сказано? Чонгук смотрел на них и думал: “Если завтра я не проснусь — я всё равно буду благодарен.” Потому что это было по-настоящему. С болью. С истериками. С любовью. И это был его Амстердам. Позже ночью, когда Тэхён уже уснул, устав от прогулок, а Чимин мирно похрапывал на соседней кровати, Чонгук встал, взял тетрадь и вышел на балкон. Ветер был прохладным. Воздух — спокойным. Он достал список. “Список того, что нужно успеть до смерти.” Название, которое теперь казалось… каким-то чужим. Он посмотрел на пункты. Амстердам — сделано. Прыжок — сделано. Поцелуй, который не забудется — сделано. Быть с ним — в процессе. Но как будто уже. Он взял ручку. Медленно. И зачеркнул: “Полететь в Амстердам.” Рядом поставил: “И впервые в жизни почувствовать, что это было не зря.” Зачеркнул второй: “Сделать то, что пугает до судорог.” Подписал сбоку: “Я орал, как бешеный. Но, блядь, был свободен.” Потом остановился. Посмотрел на строчку: “Полюбить.” И не стал зачеркивать. Просто обвёл её. Аккуратно. Ровно. С трепетом. Как будто боялся испортить. Потому что — это не завершено. Это только начинается. Он сел обратно на пол, обнял колени, прислонился к стеклу балкона. Музыка всё ещё тихо играла — Birdy – Wings. И он закрыл глаза. — Спасибо, — прошептал он. Не знал кому. Жизни? Себе? Ему? Просто — спасибо.