И шрамы исчезают

Прошла неделя. Ко мне никого не впускали из-за карантина. Замечательно, правда? Ковид уже ушёл в ебеня и давно забыл про нас, а врачи всё носились с этими ограничениями по входу к пациентам. Ну не бред ли? Ко мне родную сестру не впускали, а она не последний человек в этом городе, как и её недопарень-недомуж Артём. И несмотря на их связи, им не удалось попасть в мою палату. Мне даже телефон не давали, потому что врач строго-настрого запретил любые контакты со мной и наказал покой и постельный режим. Что за кретин мне достался? Он что, не понимал, что за меня волновались? Ни телефона, ни телевизора, ни радио. Даже окно звукоизолирующее. Полнейшая тишина и шум в ушах. Спустя ещё пару дней мои нервы уже начали сдавать. Время совсем замедлило свой ход. Лежать в четырёх стенах больше не было сил. Меня тошнило уже от всего. Мне нужен глоток свежего воздуха и разнообразие видов перед глазами, а не просто белая стена. Каждый день был похож на предыдущий на девяносто девять целых и девять десятых процента. Я просыпалась в поту от очередного ужаса, в котором видела и ощущала, как меня били снова и снова. Врач делал обход каждое утро ровно в одиннадцать часов. Задавал одни и те же вопросы, наставлял одни и те же рекомендации. Всякий раз я пыталась выпросить у него хотя бы один звонок сестре, чтобы просто услышать родной голос, но натыкалась на отрицательный ответ. Такое ощущение, что я попала во временную неразрывную петлю, как в игре. Только там ты находил выход по сюжету, цепляясь за разные мелочи, которые приводили тебя к догадкам, и ты в конце концов улавливал цепочку событий. А в жизни почему-то так не работало. Как бы я ни действовала, всё приходило к одному и тому же цикличному исходу. Невзирая на боль и тупые рекомендации врача, я решила, что буду хотя бы понемногу ходить. Потому что больше радостей в жизни в этот момент я не видела. Может, так и до окна дойду и наконец посмотрю, что происходило за ним. Но сперва мне нужно было встать, а режущая боль в рёбрах и полностью загипсованная рука в бандаже не спешили мне помогать в этом. Я предприняла несколько попыток, чтобы у меня получилось хотя бы привстать, но за это время я дико устала, у меня закружилась голова и участился пульс, поэтому я легла обратно, оставив эту идею до следующего дня.

***

Меня бесил врач, меня бесила медсестра, меня бесила моя кровать, моя палата и бесило, что я ничего не могу сделать, чтобы наконец высвободиться из этих кругов ада. Но несмотря на гнев и ярость в сторону медицинского персонала, я чувствовала себя намного лучше, чем в первый день, и всё благодаря этим людям, которые выхаживали меня по сей день. Зеркал в палате не было, чтобы оценить степень моего выздоровления, поэтому я полагалась только на ощущения и немножко на слова врача. Всё постепенно приходило в норму, кроме рёбер, носа, челюсти и левого предплечья. Для них времени понадобится гораздо больше. Дышать было, конечно, затруднительно, как и говорить, но я хотя бы теперь могла практически нормально видеть. Меня это уже несказанно радовало. Но от этих стен меня просто выворачивало наизнанку, а усталость за малое количество сна лишь накапливалась. В какой-то момент мне удалось сесть на кровати, и я предприняла попытку встать, но у меня опять закружилась голова. Адреналин зашкаливал для такого состояния. Но мне было безумно радостно, что у меня получилось, что я могу уже что-то делать. Я двигалась маленькими шажками возле кровати, потому что если уж и падать, то точно не на пол. А то была вероятность после падения ещё пролежать тут целый месяц, а мне этого вовсе не хотелось. Следующей попыткой я достигла похода до окна и, отодвинув шторку, сощурилась от естественного яркого света, который не проникал в палату так долго. Я впивалась взглядом в идущих куда-то прохожих, стоящих и паркующихся машин, в деревья, ветки, которые были засыпаны снегом, и чистое голубое бескрайнее небо. Всё было таким ярким и красивым, что я даже затаила дыхание. Это так завораживало. Я старалась запечатлеть в своей памяти этот момент как можно дольше. Как же мне стало морально хорошо, из-за чего я даже не сдержала слёз. Я ревела навзрыд больше часа и никак не могла успокоиться. С криками я начала крушила всё вокруг себя, что могло упасть и что я могла уронить своими силами. Конечно, это услышали медсёстры, попытались успокоить словесно, но когда поняли, что это бесполезно, то вкололи в меня успокоительное и уложили обратно в кровать. Я так больше не могла, я очень устала. Когда это всё закончится? Как же мне хотелось домой, и знал бы кто-нибудь насколько.

***

Теперь я каждый день стояла возле окна и ровно столько, на сколько у меня хватало сил, опираясь на выданный костыль. Врач как-то понял, что я не придерживалась его, казалось бы, строгих правил, поэтому решил, что пусть это будет хотя бы безопаснее. Когда я чувствовала, что вот-вот рухну на пол, я скрепя сердце возвращалась в свою постель и просто лежала. Слёз больше не было. Остались лишь дневная пустота и ночное безумие. Я потеряла счёт времени, бродила в душевной пустоши и уже не понимала, реальность это или иллюзия. Даже не помню, когда мне удавалось поспать больше двух часов и нормально поесть, поскольку в горло теперь ничего не лезло. Я похудела на несколько килограмм, и это безумно чувствовалось, как и мешки под глазами. И всё ждала, когда во снах меня перестанут избивать до полусмерти. Это не было одной чёткой и ясной картинкой. Скорее какими-то отрывками кошмары врывались в мой покой и создавали хаос моей нервной системе. И что самое интересное, я совсем не помнила, кто был со мной. Слышала лишь чей-то женский ужасающий крик. Я перебрала уже уйму вариантов, начиная от своей сестры и заканчивая тётей Люсей с пятого подъезда, которая постоянно ворчала на голубей, что они всё засрали, хотя сама же их и кормила. И как бы я ни пыталась, всё было безрезультатно. С высоты четвёртого этажа я наблюдала за клубами дыма от чужих сигарет. Вид на курящих внизу людей в белых халатах вызвал у меня острое, почти нестерпимое желание присоединиться к ним. Наверное, появилась нужда почувствовать что-то, дабы на мгновение заткнуть пустоту внутри себя. Интересно, так и становятся алкоголиками или наркоманами? С этого всё начинается, с таких мыслей? Тогда это ужасно и грустно одновременно, что люди не могут справиться со своей травмой и прибегают к быстрому и доступному способу «оживиться». А потом их привозят всех перекошенных и принимают их дядечки и тётечки в белых халатах в психотделениях или того хуже — в моргах. Внезапно я услышала стук в дверь и то, как она начала открываться. Я хоть и не видела, кто наведался ко мне в палату, но со сто процентной вероятностью могла сказать, что это был врач или, в крайнем случае, медсестра. В это время они уже не должны были делать обход, но, судя по всему, из-за выплеска своего гнева теперь мне будут уделять внимание гораздо чаще. Бежать я не смогу, да и нет в этом смысла, даже если бы смогла. Меня поймали с поличным. Единственное, что оставалось делать, это либо стоять и оправдываться, либо напасть первой. — Давайте только без нравоучений… — проговорила я так, будто мне напихали в рот ваты, поскольку мне ещё было тяжело двигать ртом. — Странно видеть человека «всё по правилам» на ногах. Услышав знакомый голос, я медленно развернулась, постукивая костылём, и встретилась с изумрудными и до боли уставшими глазами. — Ну здравствуй, — прорезал тишину мягкий и нежный тембр. Несколько прядей упали мне на лицо. Я смотрела сквозь них на Кавказцеву и не могла поверить, что это реальность. Что эта цикличность, которая каждый день выбивала из меня всё, наконец сменилась на что-то новое. Её голос был настолько живой, без раздающегося эха в голове, что постепенно я начинала понимать, что это была действительность. Каждый раз сигналы в мозг поступали с новой силой, считывая всю информацию с внешнего мира, благодаря чему я стала медленно приходить в себя, будто просыпаясь ото сна. — Как ты? — Кавказцева подошла ко мне ближе и с какой-то теплотой в глазах разглядывала меня с ног до головы. — Думаю, бывали дни и получше? Я была не в силах выдавить из себя и слова. Она стояла буквально в метре от меня, а я не могла поверить, что она реальна. Я просто пялилась на неё, затаив дыхание, впитывая её образ. Первое, что привлекло внимание, это левая сторона лица, начиная с брови и заканчивая губой. Она была в отёках и синяках, которые уже постепенно желтели. Нерасчёсанные блондинистые волосы собраны в неопрятный пучок. Она была в обычной розовой блузке, в чёрных классических брюках, но при этом всё же на каблуках. Одежда почему-то выглядела помятой и не первой свежести. Она что, вообще дома не ночевала? — Почему ты так смотришь на меня? — прошептала она и аккуратным движением руки убрала пряди с моего лица, заправив за ухо. Я вздрогнула от её прикосновения, и меня почему-то кинуло в дрожь. Поток мыслей унёс меня в сон, где постоянно звучал женский голос, и наконец только сейчас до меня дошло, кому он принадлежал. — Так это тебя я слышу в своих кошмарах? — Прости? — она озадаченно посмотрела на меня, не понимая, о чем я говорю. — Мне почти каждый день снится сон про тот день, когда меня избивали. Я просыпаюсь либо от своего же крика, либо, как оказалось, от твоего, — еле произнесла я и замолчала. Мысли, как ниточки, распутывались, делая малопонятный и сложный мне клубок всё меньше и меньше. Значит, она тоже была там. Со мной. Если на лице у неё такой кошмар, то боюсь представить, что творилось у неё на теле. Даже миловидное личико не спасло от тех ублюдков и их жестокости. Видимо, на моей физиономии было написано, что я что-то обдумывала, потому что Кавказцева молчала и терпеливо ждала, пока я сама не решу продолжить. — Смотрю, и тебе сильно досталось, — я старалась не показывать заинтересованность, хотя у самой сердце обливалось кровью. — У тебя, наверное, много вопросов, — она решила не реагировать на сказанное и задерживаться на этой теме. — Задавай. Отвечу, на сколько смогу, у меня не так много времени, — она положила свой пиджак и небольшую розовую сумочку на кресло, которые ранее держала в руках. Кажется, ей самой было неприятно это вспоминать, поэтому я не стала дальше акцентировать на этом внимание. — Как тебе удалось войти сюда? — начала я, как мне казалось, с самого очевидного вопроса. — Никого к тебе не впускать было моей просьбой, — она сложила руки на груди, напряжённо смотря перед собой. — Рогов такое решение одобрил. Мы не могли рисковать твоей безопасностью. — Моей безопасностью? А что с ней не так? — нахмурилась я. — Ты действительно не понимаешь, насколько всё это серьёзно? — спросила она так, будто я настолько глупая, что не вижу очевидного. — Знаешь… Я сидела здесь с такими травмами и без информации — какая на хрен возможность могла представиться? — огрызнулась я, отреагировав на её тон. — Ладно, давай по порядку, — шумно выдохнула она и начала расхаживать по палате. — Такие, как ты, Светлана, не нравятся таким, как Голоев. К тебе не раз поступали нескромные предложения от его адвоката, чтобы ты закрыла дело, но ты принципиально шла в отказ. Ещё и к материалам это пришила, что тебе пытались дать взятку. И после того, как ты передала все данные в прокуратуру и началось разбирательство в суде, он обозлился. Видимо, до него не доходило, что ты это всё просто так не оставишь, пока его не скрутили. Поэтому Голоев начал действовать в отношении тебя, — закончила Кавказцева и усмехнулась. — Вызов, на который мы с тобой поехали, был подстроен тем, кого ты так яро защищала — Селезнёвым Виктором Евгеньевичем. Он находился в сговоре с Голоевым и ещё несколькими нашими сотрудниками. На тебя было совершено покушение на убийство, — на секунду даже показалось, что её голос дрогнул на последнем слове. — Чего? Что за бред? — не поверила я. — Этого не может быть. Это же Витя… Ну… Витька! — я проговорила так, будто это должно было всё объяснить. — Весомый аргумент, — съязвила Кавказцева. — Но, к твоему сожалению, такова реальность. Вот и защищай потом право человека на возвращение к должности. И как доверять, когда свои же тебе в спину ножи втыкают? — А тех недоумков, что нас избили, и Селезнёва нашли? — Нет, они успели сбежать до приезда группы быстрого реагирования. Судя по всему, твой Виктор Евгеньевич и предупредил их, — хмыкнула Кавказцева. — Он не мой, — фыркнула я и пошатнулась назад. Я уже изрядно подустала стоять на ногах столь долгое время. Со лба начали скатываться капельки пота, но я держалась как могла и не подавала виду, даже несмотря на то, что костыль ходил ходуном от попытки взвалить весь вес на опорную руку. — А когда ты приехала в тот день, ты знала, что они собираются меня… убить? — сглотнула я, начиная осознавать суть происходящего и насколько, оказывается, всё было серьёзно. — Тебе плохо, присядь, — констатировала Кавказцева, от которой не укрылось моё состояние. — Я не горю желанием поднимать тебя с пола или смотреть на то, как врачи приводят тебя в сознание. — Ты знала и даже не попыталась хоть как-то намекнуть? — нервно продолжила я, проигнорировав просьбу, за что получила неодобрительный взгляд. — Я намекала ранее, только ты, мягко говоря, противилась всему, что я делала. И нет, я не знала, что они нападут. Были лишь предположения и догадки. Группа быстрого реагирования всегда была наготове, но в этот раз ребята не смогли приехать вовремя. Немного опоздали, поскольку добирались с другого конца города. Ты не хотела уходить, а я не могла оставить тебя одну, — нахмурившись, она замолчала и уставилась куда-то в стену, будто на секунду погрузилась в тот день. Стоп. Если Кавказцева допускала возможность покушения и отдавала себе отчёт в опасности, почему она не решила тихо сидеть в машине или вовсе уехать? У неё ведь есть возможность спокойно отмазать себя и сказать что угодно, что прикрыло бы её зад. Но тем не менее она выбрала остаться со мной, подставляя себя под удар. Внутри как-то неприятно защекотало. Складывалось такое чувство, будто бы если я была внимательнее и не поглощена так сильно ненавистью к Кавказцевой, то всё могло сложиться иначе. Но, конечно же, мысль о том, что я была неправа, решила обойти за версту. — И всё же я не понимаю, зачем было увольнять Селезнёва, если за ним проще следить, когда он в поле твоего зрения? Кавказцева немного поморгала, вздохнула и подняла на меня взгляд. — Как видишь, не проще, — развела она руками. — Его, наоборот, надо было изолировать и держать на дистанции, чтобы он не смог воспользоваться тем, чем воспользовался. Но из-за того, что ты вела себя как упрямый баран, мы оказались здесь, — сказала она так, будто во всём виновата только я. — Вот не надо меня сейчас корить во всех грехах, ладно? — раздражённо проговорила я, поскольку понимала, что она права, но признавать мне этого никак не хотелось, и я решила защищаться. — Я ничего не знала, и если бы ты просветила меня в свои планы, то действительно всё могло быть по-другому. — Рогов сказал не вводить тебя в курс дела, потому что ты могла натворить глупостей, — спокойно сказала Кавказцева. Она вообще, насколько я заметила, вела разговор с титанической терпимостью по отношению ко мне. — С чего это вдруг? — возмутилась я. — Однажды тебе рассказали, какие козни строили против тебя заключённые. И что ты сделала? Пошла и избила их до полусмерти, и тебя чуть не погнали взашей с работы, — покачала она головой с удивлением на лице. — Еле как замяли твою выходку. Поэтому я понимаю Рогова. Ты бы точно всё испортила. — Ну раз ты такая мисс всея идеальная, почему ты тогда до сих пор не нашла тех недоумков? Почему не подумала о дополнительном подкреплении на тот случай, если первое подведёт? — начала я брызгать ядовитыми нападками. — Знаешь, легко рассуждать, когда ты не ответственна за это и у тебя нет одной занозы в заднице, которая вечно чем-то недовольна, — с раздражением ответила она, и я почувствовала, как её непоколебимость дала трещину. — Видишь, — хмыкнула я. — Не все мы идеальны. — Да дело не в этом, а в том, что ты нихрена не слышишь, что тебе говорят! — наконец вспылила она и начала размахивать руками. — Прёшь просто напролом, а других и воспринимать не хочешь! Думаешь, что умнее всех! — Уж точно поумнее тебя, — пробубнила я. — Ой, здравствуйте! Узнаю прежнюю Стрелецкую, с возвращением! — проговорила она с сарказмом. — Так и… Что теперь? — спросила я, потому что мне нужно понимать итоги происходящего. — Поиски нападавших ведутся. Есть пара зацепок. Операцией теперь руководит сам Рогов, поскольку с этого момента я больше не являюсь начальником Следственного отдела. Всё как ты и хотела, — грустно усмехнулась она. — Можешь праздновать. — Серьёзно? — вылупилась я на неё, удивившись такой новости. — А с чего вдруг ты уходишь? Устала от трудностей? — Какая тебе разница? — она сердито зыркнула на меня, забрав свою одежду. — Да так, просто интересно, — пожала я плечами. — Ничего страшного, обойдёшься без подробностей, — громко стуча каблуками, она направилась к выходу, но в последний момент остановилась возле двери, тяжело вздохнула и повернулась ко мне. — Тебя выпишут через три дня. Ева за тобой приедет. Выздоравливай. Когда за ней закрылась дверь, я вновь осталась наедине с громкой тишиной и шлейфом её духов. В этот раз у меня не было к ним неприязни. Или это теперь другие? Я доковыляла до кровати и наконец прилегла, шумно выдохнув от облегчения. И что это всё? Моя взяла? Она уходит, как я и хотела. Ведь так? Я же должна сейчас чуть ли не до потолка прыгать от радости. Разве нет? Почему я тогда не ощущаю трепета от исполненного желания, а только какой-то горький осадок. Даже новость о том, что я скоро увижусь с Евой, не придала никакого воодушевления.

***

Выслушав уйму рекомендаций своего лечащего врача, я вышла за пределы ненавистного мне здания с кучей бумажек в руке. С наслаждением вдохнув полной грудью свежий морозный воздух, я на секунду прикрыла глаза. Свобода. Приятно ощущать на себе в живую колючий холод и лёгкий ветерок, чувствовать все запахи и слышать шум города. Как только я открыла глаза, увидела знакомый силуэт, который двигался в мою сторону. Это была моя сестра, предусмотрительно несущая мне куртку, поскольку я сама стояла лишь в зимнем флисовом костюме, который она также передала ранее через медперсонал. И первое, как и ожидалось, что сделала Ева, это с осторожностью укутала меня в своих объятиях. Я тоже была очень рада её видеть, но меня даже при таких обстоятельствах хватило всего на несколько секунд. Я отстранилась и тепло на неё посмотрела. Она плакала — то ли от счастья, что мы наконец увиделись, то ли от грусти из-за того, что со мной такое приключилось. Я, конечно, не утопала в слезах, но моё сердце билось как ненормальное из-за чувств, которые я проживала вместе с ней. — Я думала, не дождусь, — она вновь обняла меня, а я приказала себе терпеть. Но Ева внезапно начала меня бить своей шапкой и ругаться. — Ёп твою мать. Какого. Хрена. Ты. Заставляешь. Так. Переживать. За. Тебя? — Женщина, прекрати! У тебя биполярка началась, что ли? — я скукоживалась и уворачивалась как могла от её ударов. — Я чуть с ума не сошла! — рассерженно проговорила Ева, аккуратно вытирая слёзы под глазами. — Оно и видно, пошли уже отголоски, — попыталась я пошутить, за что получила ещё один удар шапкой. — Когда мне Лиза сказала, что тебя скоро выпишут, я так обрадовалась, — шмыгая носом, она накинула на меня оранжевую куртку и мельком осмотрела. — Ещё похудела так сильно. Тебя там вообще, что ли, не кормили? — Чья это куртка? — решила я не зацикливаться на теме своего веса. — Твоя. Купила тебе новую, на свой вкус. — Отлично, мне не нравится, — пробухтела я. — Хорошо, иди без неё, — Ева начала снимать её с меня, и я тут же почувствовала, как стало холоднее. — Нет, стой! — я схватила её за руку. — Думаю, смогу потерпеть её некоторое время. — Вот и отлично, — Ева натянула её обратно, накидывая на меня капюшон. — Только вот когда Татьяна Ивановна увидит тебя в таком виде… — А Татьяна Ивановна тут при чём? — нахмурилась я. — Все знают о произошедшей ситуации. Мы не стали скрывать с Артёмом, что ты в больнице. А теперь тебя выписали, и все хотят отметить это и увидеться с тобой! — вдруг развеселилась Ева и повела меня к машине. — Мы едем к нам домой! — К нам — это к нам домой или к нам — это к вам, где Артём и Машка? — решила я уточнить. — Второй вариант. — Тогда я не поеду. — В смысле не поеду? — Ева медленно повернула голову и с полным недоумением на лице взглянула на меня, остановившись. — Тебя там все ждут. — Ева, я не в состоянии сейчас коммуницировать с людьми, как бы мне этого ни хотелось. Это ты должна понимать, — я сделала намёк на то, что она врач и знает, через что я сейчас прохожу. — Я правда хочу встретиться со всеми и поговорить, но я очень устала и намереваюсь сперва восстановиться и прийти в себя. Плюс ко всему не горю желанием, чтобы Машка и все остальные видели меня в таком виде. — Света, но там уже всё приготовлено. Татьяна Ивановна такой стол накрыла… — растерянно проговорила Ева, не зная, какие ещё аргументы привести. — Даже не начинай, — я предостерегающе выставила руку, затем продолжила идти в сторону машины, так как не планировала замёрзнуть до смерти. — В данный момент моё моральное состояние для меня дороже. — И что я им скажу? — сдалась она и последовала за мной. — Ну придумай что-нибудь, — пожала я плечами. — Скажи, что мне стало плохо, например. — Всё равно это неправильно. Все так ждали тебя, — вконец расстроилась Ева. — А я всех подвела. Ах, печаль-беда, — наигранно досадовала я, смахивая невидимую слезу под глазом. — Ничего страшного. Все люди взрослые, переживут. Ева только покачала головой и больше не стала ничего говорить или убеждать меня. Знала, что бесполезно. Но, думаю, она меня услышала и ей просто нужно это переварить.