И шрамы исчезают

Пока Ева отъехала по делам, я решила не терять время зря и зашла в ванную комнату, о которой мечтала все эти долгие дни. С трудом приняв душ и едва уберегая гипс от воды, я, не вытираясь, накинула на спину полотенце и подошла к зеркалу. Размазала рукой конденсат — и застыла. В последний раз я видела себя всего лишь с уставшим взглядом. А теперь я смотрела на измождённый лик незнакомки, истощённой до состояния скелета, обтянутого кожей. Впалые щёки, болезненный, потухший взгляд и рёбра, проступающие, как у голодающего. По ощущениям я понимала, что была худой, но это было уже похоже на искривлённое отражение в зеркальном искажении. Поэтому, недолго думая, я решила надеть более мешковатую одежду из своего гардероба, дабы такой вид не сильно не привлекал внимания. Позже Ева привезла несколько пакетов с едой и свой потёртый старый телефон (мой, как выяснилось, разбили вдребезги те мудаки). Всё это сестра сопровождала ворчанием «Я из-за тебя краснела и отдувалась перед всеми, да ещё и полстола провизии пришлось с собой волочить — так велела Татьяна Ивановна». Выдержав очередную порцию медицинских наставлений и бесконечных нотаций от хирурга, я была отправлена на заслуженный отдых. Но после того, как Ева оставила меня одну, я опустилась на диван и просидела так несколько часов, не двигаясь. В больнице всё казалось невыносимым — боль, страх, навязчивые воспоминания. Но в гробовой тишине собственной гостиной не приходило того самого чувства облегчения, не было мысли «всё кончилось». Произошедшее не обретало черты реальности, оставаясь дурацким, нелепым сном, в который я всё ещё не могла поверить.

***

Прикованная к стулу, я лежала на ледяном, грязном бетоне, прижимаясь щекой к луже собственной крови. Запах, должно быть, стоял ужасный, но мой сломанный нос был не в состоянии его ощутить. Внезапно чьи-то руки начали высвобождать мои запястья из оков. Когда меня осторожно перевернули на спину, всё тело тут же содрогнулось от боли, и я не смогла сдержать стон. — Только не отключайся. Скорая уже едет, — прозвучал отдалённо голос Казанцевой. В следующий момент я очнулась оттого, что начала задыхаться. Тело рефлекторно рванулось вверх, но вспышка боли в сломанных рёбрах тут же пригвоздила к полу. Казанцева в тот миг помогла мне перевернуться на бок, и я наконец судорожно прокашлялась, выплюнув на бетон тёмный сгусток крови. Первый же глоток воздуха был подобен удару раскалённой кочергой по грудной клетке. Я застонала, не в силах терпеть эти мучения. — Тише-тише, главное — держись. Всё будет хорошо. Слушай мой голос и сосредоточься на нём. Ты выживешь, обязательно. Я старалась как могла, но в итоге всё равно провалилась во тьму. Сознание возвращалось обрывочными вспышками: белый потолок «скорой» и отдалённый звук сирен, затем слепящий свет в операционной и наконец размытый силуэт Семёна Сергеевича в палате, что-то бормочущего у моей койки. Эти обрывки воспоминаний нахлынули на меня через три дня после выписки. Я лежала на кровати в гнетущей тишине и не могла уснуть. Размышляя о пережитом, я с горькой иронией поняла: пограничное состояние между жизнью и смертью оказалось куда прозаичнее. Ко мне не являлись родители, как это обычно показывали в кино. Не было ни наставлений, ни разговоров о каком-то предназначении. Никакого высшего смысла, лишь обычная темнота, как в моей комнате. Если бы у меня был выбор, я бы предпочла остаться в той безмолвной коме, чем существовать в этом непрекращающемся аду. Едва я закрывала глаза, сон, словно по команде, швырял меня обратно в тот день, когда произошло покушение. Я вырывалась из кошмара с криком, в холодному поту, с эхом женского голоса в ушах. Это повторялось снова и снова. Казалось, эти бесконечные круги ада никогда не закончатся. Я была морально истощена и настолько устала, что у меня не осталось сил даже на то, чтобы барахтаться. Пока не появилась она… С её приходом я будто заново научилась дышать. Она спасла меня и вывела из душевной пустоши, сама того не зная. Всё вокруг, будучи серым и безжизненным, начало медленно наполняться красками, как акварель на мокрой бумаге.

***

Через неделю, ни свет ни заря, ко мне пожаловал Михаил Андреевич. Когда я открыла ему, он так опешил, что выронил пакет. Ну а чего он ожидал? Я предстала перед ним в своём лучшем виде: мои когда-то сидевшие по фигуре красные штаны теперь висели на мне как на вешалке, чёрная майка болталась бесформенным мешком, а на голове красовалось архитектурное сооружение из спутанных волос. Я встала с кровати всего пять минут назад, успев только почистить зубы. Ну и, конечно, лёгкий акцент в виде гипса на руке и живописных синяков довершал картину. — Стрелецкая, предупреждал же быть осторожнее! — наконец выдавил он из себя после долгой тишины. — И вам здравствуйте, Михаил Андреевич, — усмехнулась я. — Вы так и будете стоять там как вкопанный? Чуканин будто пропустил вопрос мимо ушей, продолжая с сочувствием осматривать меня с ног до головы. — Маленькая ты моя… Как ты? — спросил он, качая головой. — Господи, да всё нормально, — закатила я глаза, невольно скривив физиономию от ласковых слов. — Не надо со мной разговаривать как с пятилетней. — Да ты на себя со стороны посмотри! Уверен, сказала бы то же самое. — Видела я, ничего интересного, — буркнула я. — Проходите уже. Он подобрал пакет (благо из которого ничего не высыпалось) и молча прошёл в прихожую, снимая верхнюю одежду. Я видела, как он переживал, и мне отчаянно хотелось его успокоить. В его взгляде читались такие грусть и щемящая жалость, что было ясно: он изо всех сил сдерживался, чтобы не обнять меня, не прижать к груди и не начать убеждать, что всё обязательно наладится. И я поймала себя на мысли, что, возможно, мне этого тоже хотелось. Но разрыдаться у него на плече, как беспомощный ребёнок, я не могла себе позволить. И он, по какой-то немой договоренности, не решался сделать первый шаг. Наверное, чувствовал, что любое неосторожное движение может спугнуть меня или причинить ещё больше боли. — Кофе будете? — поинтересовалась я. — А есть чай? — спросил Чуканин, и я удивлённо взглянула на него. — Жена настояла на здоровом образе жизни, — пояснил он, махнув рукой. — И правильно сделала, — хмыкнула я, проходя в кухню. — Может, я сам? — предложил он. — А ты посидишь, отдохнёшь? — Михаил Андреевич, я в состоянии сама обслуживать себя и своих гостей, — предупреждающе проговорила я, нажала на чайнике кнопку и начала доставать кружки. — Ладно, отстал, — пробасил он и сел за стол, вытаскивая из пакета разные сладости и фрукты. — Гостинцы тебе. — Не нужно было, у меня полный холодильник. Ева навезла столько, что уже пихать некуда, — усмехнулась я. — Это лучше, чем сидеть голодной и смотреть на продуктовый вакуум, — он взял фрукты и подошёл к раковине, чтобы их помыть. — И то верно, — кивнула я и застыла, заворожённо наблюдая за его профилем. Иногда я ловила себя на том, что в шуме коридора мне чудился его уверенный шаг, а в общем рабочем гомоне — спокойный, грудной голос. Тоска по Михаилу Андреевичу была не острой, а тёплой и фоновой, как скучать по солнцу в пасмурный день. Я смотрела на него, такого родного, и не могла оторвать взгляд. Мягкий свет из окна лепил его новый силуэт, и я замечала каждую деталь. Исчезновение привычной окладистой бороды открыло правильный и гармоничный овал лица. На смену предыдущей растительности пришла короткая ухоженная белёсая щетина. Вместо незамысловатой и обычной средней длинны причёски его седые волосы были коротко подстрижены «под бокс». Он заметно поправился. Плечи стали шире и массивнее, а из-под мягкой кофты выпирал округлившийся живот. Но в этой полноте не было ничего отталкивающего. Напротив, лишний вес странным образом делал его благороднее. Новый облик вовсе не старил его, а подчеркивал солидность, делая его визуально моложе и по-мужски брутальным. И это новое обличье ему удивительно шло. Но главное было не во внешности. От него исходила новая энергетика — спокойная, ровная, наполненная. Раньше в нём чувствовалась какая-то внутренняя борьба, постоянное напряжение. Теперь же он казался цельным, гармоничным, будто все части его существа наконец-то пришли к согласию. Он просто стоял на моей кухне, мыл фрукты, а воздух вокруг него вибрировал таким миром и самодостаточностью, что мне захотелось просто замереть и созерцать, боясь нарушить это совершенное мгновение. — Что ты на меня так смотришь? — тепло улыбнулся Михаил Андреевич. — Да так, ничего, — я смущённо пожала плечами, чувствуя, как нагреваются щёки. — Как у вас дела? Он ополаскивал яблоки и бананы, и его движения были удивительно плавными. — Всё хорошо, Света. Как видишь, живой, здоровый, даже немного в ширину раздался, — он с лёгкой иронией провёл мокрой рукой по животу. — А ты как? В его голосе прозвучала та самая, давно знакомая забота, от которой на глаза хотели навернуться предательские слёзы. Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как ком подкатывал к горлу. Михаил Андреевич понимающе кивнул, словно прочитав все мои мысли за эти месяцы разлуки. — Я тоже по тебе скучал, — тихо сказал он. — Очень. А как новости про вас узнал, был в ужасе. Не имел понятия, куда бежать и что делать. Хотел пораньше к тебе приехать, но мы буквально сегодня ночью только освободились от дел. — Вы — это?.. — шмыгнула я носом и вопросительно посмотрела на него. — Я с Лизой, — пояснил он. — С Казанцевой, что ли? С каких пор вы с ней на «ты»? — я озадаченно вскинула бровь. — Я в больницу сразу примчался, как только мне Ева позвонила. Мы с ней дежурили по очереди возле ваших палат. Лиза первая очнулась, буквально через пару дней пришла в себя. Ты, естественно, подольше, — Чуканин на секунду прервался. — Подай мне, пожалуйста, нож и дощечку. Я без лишних слов выполнила его просьбу, и он продолжил: — Лиза мне всё рассказала и попросила о помощи. Тогда мы уже вместе начали думать, что и как лучше сделать. Вот с тех самых пор. — Понятно, — я достала тарелку, чтобы он мог складывать фрукты. — Рогов только мешал. Ничего толком не давал сделать, старый козёл… — проворчал Чуканин, и его слова подчеркнул резкий стук ножа, которым он с силой рубил яблоко. — Ты же в курсе, что он Лизу в Красноярск переводит? — Нет. Она решила обойтись без подробностей. Только намекнула, что теперь работаем без неё, — хмыкнула я, разливая кипяток в кружки. Ева точно не будет этому рада. — Может, оно и к лучшему, как считаете? — я заинтересованно посмотрела на него. — Не думаю, — Чуканин разложил дольки в хаотичном порядке и поставил на стол, вновь усевшись за него. — Почему же? — озадаченно глянув на Михаила Андреевича, я поставила чай себе и ему и тоже поудобнее разместилась. — Вы вернётесь на работу. Я буду счастлива, остальные очень рады. Да и вообще, все только в выигрыше от этого! — воодушевлённо проговорила я, представляя, как всё вернётся на круги своя и мы снова будем вместе руководить процессом. — Мне там уже места нет, да и сам дороги назад не ищу, — скривился он, отхлёбывая чай. — А Лиза не виновата в том, что Рогов такой редкостный урод. И я тоже, блин, дурак, — разочарованно вздохнул он. — Надо было её версии рассматривать, а я настоял на своих. Только время потеряли, — махнул он рукой. — Но мы их нашли, слава Богу. — Кого? Тех уродов? Когда? Селезнёва тоже? — я обрушила на него шквал вопросов, не давая и секунды на передышку. Каждое слово вылетало резко, будто выстрел. — Буквально вчера их повязали, — удовлетворённо хмыкнул он. — А про Селезнёва вообще при мне больше не вспоминай. Не хочу ни видеть, ни слышать про этого подонка. Успокоило меня только то, что он теперь будет гнить в колонии. Но чую, Голоев это просто так не оставит, — Чуканин задумчиво потёр свою щетину. — Он не остановится, пока не добьётся своего. К нему, конечно, сейчас жёстко ограничено посещение, но разве для него это проблема? — Значит, нужно осторожничать… — кивнула я сама себе. — Я говорил тебе об этом с самого начала! — он с силой хлопнул ладонью по столу, отчего вздрогнули чашки. — Опомнилась… — Ну кто ж знал-то? — возмутилась я. — Я знал, — отрезал он, тыча себя пальцем в грудь. — И сейчас он будет бить тогда, когда ты этого совсем не ждёшь. — Посмотрим… — Хватит! Мало тебе этого? — его жест, резкий и размашистый, очертил в воздухе всё моё угловатое тело. — Вот только не начинайте, — закатила я глаза. — Не начинайте… — передразнил он. — А ты не нервируй! — Да я вас вообще не трогаю! Я всё поняла, буду бдительнее. Можете успокоиться. Он тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула. Воспользовавшись паузой, я поинтересовалась: — Можно вопрос? — когда он кивнул, я продолжила: — Вас разве не воодушевило это небольшое расследование, которое навеяло бы вернуться обратно? — Я уже не тот, Свет, — скривил он губы в грустной улыбке. — Мне действительно пора остановиться. Я устал, и мне теперь нужно проживать ту часть жизни, которая осталась. И мне нравится! Я понимаю, что живу! Мне не надо никуда спешить, перед кем-то отчитываться, ни за кем следить в плане работы. Встал во сколько захотел. Теперь я не забываю поесть и в принципе питаюсь правильно. Вижусь чаще с детьми и внуками. И это так здорово! Я чувствую себя прекрасно и… счастливо! — нашёлся он. — И ощущение чего-то прекрасного я не хочу опять разменивать на стресс, хронический недосып и кучу болячек. Я не жалею о том, что столько времени потратил на работу. Просто у всего есть предел. — Я вас услышала, — тепло улыбнулась я. — И очень рада за вас, правда. От нахлынувших чувств у Чуканина заблестели глаза, а я только сейчас поняла, как эгоистично звучали мои слова. Я давно не видела его таким жизнерадостным, отдохнувшим и чуть ли не сияющим. Поэтому я больше не стану теребить эту тему, как бы мне ни хотелось, чтобы он вернулся. Наши дорожки разошлись, и теперь у каждого свой путь. Пока Чуканин, пошмыгивая, пытался открыть пакет с печеньем, его глаза постоянно метались в мою сторону. В этом молчаливом наблюдении читался какой-то скрытый замысел, о котором Чуканин тонко намекал. — Ну что? — не выдержала я. — Ничего, — как ни в чём не бывало он продолжал развязывать тугой узел, который упрямо не хотел вскрываться. — Михаил Андреевич, знаю я это ваше ничего, — показывая пальцами кавычки, усмехнулась я. — На вашем лице всё написано. Говорите. Чуканин, порывисто порвав пакет, достал печение и медленно и задумчиво надкусил. — Лиза должна остаться, — серьёзно проговорил он. — Зачем? — тут же нахмурилась я. — Я же говорила, что такая, как она, не нужна в отделе. — Нужна, — его голос прозвучал твёрдо. — Зачем и кому? — издала я нервный смешок. — Тебе в первую очередь, — указал он на меня рукой. — Вы, наверное, шутите? А точнее, издеваетесь надо мной, — фыркнула я, чувствуя, как закипаю. Он всерьёз думал, что я соглашусь с его мнением? — Я приехал сюда не просто так, а за тобой… Нужно съездить к Рогову, — выпалил он на одном дыхании. — Иначе будет поздно. — Чего? — я ошарашенно вытаращилась на Чуканина. — Ни за что! — Света… — Вы хотите, чтобы я отговаривала Рогова?! Вы в своём уме?! Как вы это себе представляете?! Я ни за что в жизни на это не пойду! — я, насколько могла, резко вскочила из-за стола и ушла в зал. Он, естественно, пошёл за мной. — Света! — Нет, я сказала! — протестовала я. — Так, помолчи и дай мне сказать! — прорычал он, развернул меня к себе и, прочистив горло, продолжил уже спокойнее: — Ей тоже крепко досталось. Она ещё умудрялась работать, хотя я говорил, что сейчас стоит поберечь себя. Рогов её вообще отстранил, но тем не менее она довела всё до конца. Переживала за тебя и за дело и не хотела оставлять всё так. — Ну молодец ваша Лиза! — не унималась я. — А я-то здесь при чём? Она сама виновата, что всё так вышло! — Ты чего говоришь такое? Она тебе жизнь спасла, дурында! А ты про неё такое… И нет, — Чуканин предупреждающе поднял руку, чтобы я не вставила свой язвительный комментарий. — Я не дам полоскать её, как тебе хочется. Так что лучше остановись и прикуси язык. — Пиздец, любимица всея Руси! — всплеснула я руками и с размаху шлёпнула себя по бедру. — Куда деваться… — Света! — рявкнул он. — Так всё, давай собирайся. — Никуда я не поеду! — воскликнула я. — Это ваш друг, вы и идите с ним договариваться! — Стрелецкая, не ешь мою печень, жены хватает! — процедил Чуканин, уперев руки в бока. — Пытался я уже, но он заартачился как баран и слышать ничего не хочет! А если к нему девчушка подойдёт, на которую без слёз не взглянешь, может, авось, и подобреет старик. — Я сказала: Я. Никуда. Не поеду! — отчеканила я. — Вам надо, вы и езжайте! — Я когда-нибудь тебя о чём-то просил? — Постоянно! — истерично усмехнулась я. — Вот, раньше были пустяки, а сейчас всё серьёзно, нужно помочь хорошему человеку, — он тяжело вздохнул и взмолился. — Свет, пожалуйста. Она должна остаться. — Да вы реально издеваетесь! Я всем нутром её ненавижу, вы это прекрасно знаете. Но тем не менее хотите, чтобы я наступила себе на горло и пошла спасать её задницу! — Да, именно этого я и хочу! — решительно кивнул он. — Повторяю для особо одарённых: Ни. За. Что!

***

— Поверить не могу, что делаю это, — я обречённо покачала головой, понимая, что выбора у меня как такового и не было. — Всё, не ворчи, потом ещё спасибо скажешь. — Да я могу и сейчас сказать. Спасибо вам огромное, Михаил Андреевич, за предоставленную возможность оставить в отделе ненавистную мне начальницу! Я так этому рада! — съязвила я. — Так, прекрати паясничать. Назад дороги нет, к тому же мы уже приехали, — Михаил Андреевич припарковался у обочины, дёрнув ручник. — Всё, давай быстрее. Сделай то, что нужно, и возвращайся, я тебя жду. — Всё у вас так просто, будто чай заварить! — я нервно провела рукой по волосам. — Ничего сложного не вижу. — Ну конечно, у вас это «заскочить на минутку». У меня — пройти по минному полю вслепую. — Стрелецкая, хватит тянуть кота за яйца! — рявкнул Чуканин. — Иди уже, чёрт возьми! Я ответила беззвучным рыком и вышла из машины, захлопнув дверь с такой силой, что вздрогнул весь кузов. Почему я согласилась? Расчет был прост: либо моя мечта, которую я могла достичь одним лишь бездействием, либо вечная война с Евой. Она не простит меня, если узнает, что я могла хоть как-то поспособствовать тому, чтобы её любимая подружка осталась. Она ведь всю жизнь будет припоминать мне об этом. При каждом удобном случае и возможности давить на совесть и ложечкой выедать мозги. И Чуканин будет усиленно помогать ей в этом. Мне этого категорически не хотелось, как и оставлять Кавказцеву, но пришлось выбирать. Я прошла КПП и в сопровождении дошла до кабинета Рогова. Наплевав на предупреждения его подчинённых, что Рогов был занят, я вошла с намерением выгнать всех. Но в кабинете не было каких-то вышестоящих шишек. Сидел Рогов на своём троне и смотрел на Кавказцеву, которая подписывала какие-то документы. Когда я вошла, они оба подняли глаза и с недоумением уставились на меня. — Стрелецкая? — первый подал голос Рогов. — Ты чего тут забыла? — Выйди, нам нужно поговорить с Дмитрием Романовичем, — обратилась я к Кавказцевой, которая, видимо, не услышала то, что я сказала, и продолжала сидеть, хлопая глазами. — Давай бегом! — раздраженно рявкнула я, не имея малейшего желания тратить время на уговоры. — За языком следите, Светлана Викторовна, — сказала она приказным тоном. — С начальством разговариваете. — Мне что, тебя за шкирку вытащить? — прошипела я. — Сил-то хватит? — она с вызовом посмотрела на меня, зная, как подействуют её слова. — Так, замолчали обе! — рявкнул Рогов, и в кабинете на мгновение воцарилась тишина. Он слегка откашлялся, сглаживая резкость, и продолжил уже спокойнее, но с той же непререкаемой интонацией: — Елизавета Александровна, выйдите. Думаю, неспроста ваш сотрудник пришёл сюда, нарушая все рекомендации врача. Та, сжав челюсти, громко поднялась со стула. Моя выходка ей определённо не понравилась. Мне, если честно, тоже. Была бы моя воля, я бы сюда никогда не пришла. Но вести разговор при ней я не планировала, а заставить её выйти без грубости было невозможно. — Рад видеть, Светлана, — проговорил он, как только за Кавказцевой захлопнулась дверь. — Выглядишь куда лучше, но, по-моему, тебе надо соблюдать постельный режим, а не светить лицом в Следственном комитете, — сняв с себя очки, он положил их в футляр. — Что за срочность? — Я слышала, что вы отстранили её, — качнула я головой в сторону двери, имя в виду Кавказцеву. — Думал обрадовать тебя этой новостью лично, но слухи, как всегда, бегут быстрее, — Рогов откинулся на спинку кресла, приняв расслабленную позу. — Не надо было этого делать, — промямлила я. — Что, прости? — нахмурился он. — Не расслышал. — Дмитрий Романович, её нужно оставить, — громче произнесла я. В кабинете повисла тишина, отчего стало слышно противное гудение лампы. — Не совсем понимаю, почему я должен это сделать, — Рогов посмотрел на меня серьёзно. — Даже если бы и захотел, отменить своё решение я не могу. Все документы уже подписаны. Обратной дороги нет, — развёл он руками. — Послушайте, — я доковыляла до стула, на котором только что сидела Кавказцева, и только с третьей попытки у меня получилось присесть. — Я понимаю, что из моих уст это звучит странно, но её нужно вернуть. Я знаю, что все эти формальности с документами — просто формальности. Неужели один раз нельзя закрыть на это глаза? — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — шокированно прошипел он, наклонившись над столом. — Это ведь чистой воды преступление! — Мне нужно, чтобы вы один-единственный раз в своей жизни закрыли глаза на эту ситуацию и вернули человека на службу, — твёрдо проговорила я. — Ты в курсе, что с тобой это случилось из-за неё? — ткнул он пальцем на мой гипс. — Я дал ей одно задание — наблюдать за Селезнёвым. Никаких лишних действий! Но ей, видите ли, этого было мало, — он фыркнул с презрением. — Начала своё расследование. Нарушила прямой приказ. Я поймал её за руку и требовал остановиться. Предупредил, что всё может плохо кончиться. Но она не понимала, и я, соответственно, грозился перевести её. Проведя рукой по лицу, он устало посмотрел перед собой. — Я считаю, что с тобой всё это случилось, потому что она сунула свой нос туда, куда не следовало. Действовала неосторожно и небрежно, не подстать профессионалу. И об этом, конечно же, узнали. И как ты думаешь, резонно держать такого сотрудника у себя под боком? — он посмотрел на меня прямо. — Мне — нет. Я не потерплю нарушений поставленных задач. Я дал ей установку найти эту группу лиц, что напали на тебя. Итог — она не справилась. Виновные до сих пор на свободе. Так что перевод в Красноярск ей обеспечен. Всё. Пусть там с ней разбираются. — У вас устаревшая информация, — я намеренно сделала паузу, давая словам прозвучать весомо. — Тех уродов нашли ещё вчера. И именно Казанцева поспособствовала их поимке — И что? — спросил он безразличным тоном. — Мне должно быть этого достаточно? — Да поймите же вы… — голос предательски дрогнул, и я ощутила шершавую поверхность гипса под непроизвольно сжавшимися пальцами. — Ей досталось не меньше моего. Пока я валялась в больнице, она работала не покладая рук днями и ночами с ужасными болями. Найти Селезнёва и его сторонников за короткий срок было невыполнимой задачей. Голоев их хорошо покрывал. К тому же это не ноша Казанцевой, а моя. Она вообще здесь ни при чём. И, между прочим, если бы не она, меня бы здесь не было, — уже прошептала я. Рогов медленно дотянулся до карандаша и замер, неподвижно глядя перед собой. Лишь пальцы его правой руки приходили в движение, перекатывая тонкий деревянный стержень с неослабевающим монотонным ритмом. На его лице не было ни тени эмоций — лишь отстранённое, непроницаемое выражение, за которым невозможно было разглядеть ни мыслей, ни отношения к услышанному. — Свет, ты же сама говорила, что она отвратительный работник. Орала и доказывала это с пеной у рта, а теперь защищаешь её? Я, честно, тебя не понимаю, — озадаченно проговорил он. — Я была неправа на её счёт, — выпалила я на одном дыхании, стараясь не показывать удивления от собственных слов. — Она спасла мне жизнь. И я хочу попросить вас, чтобы вы оставили её на том же посту под мою ответственность. Прошу, Дмитрий Романович, — молила я и решила пойти ва-банк. — Пожалуйста, Дим. Если что-то пойдёт не так, уволишь нас обеих. Он удивился моей наглости перейти на «ты», вскинул брови, но ничего против не сказал. Тишина затянулась, становясь всё более тяжёлой. Я ловила каждое движение его лица, пытаясь разгадать мысль за неподвижной маской, и… пропустила момент, когда он начал говорить. — Ты меня слышишь? — помахал он карандашом возле моего лица. — Что? — проморгалась я. — Повторяю: надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — А, да, конечно! Спасибо, — я протянула ему руку для рукопожатия. — Я у вас в долгу. — Так всё, уйди с глаз моих, — проворчал Рогов. — Не хватало, чтобы тебя здесь увидели. И позови её обратно, мы ещё не договорили. Я коротко кивнула и вышла в коридор. Едва я прикрыла за собой дверь, как Кавказцева стремительно приблизилась ко мне. Она даже не пыталась срыть, что стояла и подслушивала всё это время. — Ну и? Зачем это всё? — её голос дрожал от сдержанного напряжения. — То ты смотрела на меня как на врага народа. Хотела, чтобы я исчезла, и всячески этому способствовала. А теперь вдруг стала моим защитником? Объясни мне, потому что я перестала что-либо понимать. Когда она закончила, в коридоре повисла тяжёлая пауза. Мы смотрели друг другу в глаза. Она пыталась найти ответы на свои вопросы, а я… будто видела в ней своё отражение — такое же изломанное и лишённое покоя. — Тебя ждут, — спокойно сказала я и поковыляла к выходу. — Света! — окликнула она меня. — Не заставляй меня жалеть о сделанном, — проговорила я через плечо и скрылась за дверью.