И шрамы исчезают

Когда я вернулась на работу, коллеги тут же окружили меня, забросав вопросами и выпытывая подробности. Все были в курсе нашумевшей истории и искренне радовались, что я пошла на поправку. Это читалось в их сияющих лицах и трепетному отношению ко мне. Моя рука по-прежнему была в гипсе, а грудную клетку стягивал поддерживающий бандаж. Но я уже могла нормально ходить, сидеть и даже держать лёгкие предметы в повреждённой руке. Уговорив врача на выписку, я чувствовала себя в полной боевой готовности. Была лишь одна цель — ловить новых мудаков и отправлять их туда, где им и было самое место. Столпотворение вокруг меня подняло такой шум, что из кабинета вышла наша начальница — проверить, что происходит. Видимо, за время моего отсутствия здесь многое изменилось, раз её появление так мгновенно подействовало на коллектив. Меня по-дружески похлопали по плечу, кто-то даже приобнял — и вся толпа тут же разбрелась по рабочим местам, словно школьники, застигнутые директором. Я заметила её краем глаза — снова в этом ярком, безупречном костюме — и не смогла не повернуться. Наши взгляды встретились. Её выражение лица изменилось, когда она поняла, кто стал причиной этого стихийного собрания. На губах дрогнула лёгкая улыбка, а в глазах появилась та самая теплота, которой она одарила меня тогда в больнице. Мы так и остались стоять в пустом коридоре вдвоём. Я кивнула в знак приветствия, и она ответила тем же. Смотря на неё, где-то в глубине души я понимала, что поступила правильно, уговорив Рогова оставить её. Да, меня подтолкнул к этому Михаил Андреевич, но я не из тех, кто слепо следует чужим указаниям. Просто дошло осознание, что она действительно заслуживала второго шанса. К тому же я видела, как Ева дорожила этой женщиной. Они нашли общий язык настолько, что казались родственными душами. Я это заметила, когда мы сидели за одним новогодним столом. Я не особо вслушивалась в их историю, когда они вспоминали какое-то их общее прошлое. Просто моё внимание было сосредоточенно на их сияющих глазах. Вот о чём Ева пыталась мне сказать, вот что я отказывалась услышать и понять. И теперь я была благодарна тому новогоднему вечеру — тому озарению, которое помогло мне наконец осознать её слова. Мне внезапно стало неловко от затянувшегося взгляда. Я опустила глаза и направилась к своему кабинету. Теперь для нас это означало только одно — перемирие.

***

Когда ты знал, что всё расставлено по полочкам, а механизм работал исправно и находился под полным контролем, на душе становилось спокойнее. Система действовала без сбоев, и меня, словно дирижёра, успешно управляющего оркестром, это несказанно радовало. Голоева теперь точно ждал срок. Его дело взял под контроль другой следователь, который пришёлся мне по душе своими принципиальностью и безупречной репутацией. Конечно, он не Рогов, но и с ним я была уверена — ублюдку не удастся избежать наказания. Он, как и Казанцева, держал руку на пульсе, и это вселяло уверенность. Приятной новостью стало и то, что с меня наконец-то сняли гипс. Поддерживающий бандаж на груди тоже оказался не нужен — врач, изучив свежие снимки, сообщил, что рёбра полностью восстановились. От сильных нагрузок на руку пока следовало воздерживаться, но в целом она уже функционировала как положено. Первое время было непривычно. По старой памяти я тянулась отстегнуть несуществующий бандаж, а конечность по инерции берегла и держала в согнутом состоянии. Одёргивала себя уже после, когда осознавала свои действия. Но я быстро привыкла к этой долгожданной свободе и чувству, что наконец ничего не сковывало движения. Ещё к нашему семейному обряду теперь присоединилась и Евина родственная душа. Правда, появлялась она нечасто, как, впрочем, и я. Но отныне чувствовалось, что Казанцева стала неотъемлемой частью семьи, тогда как мне порой казалось, будто она теперь повсюду. Не то чтобы меня это смущало. Скорее это просто было как факт. Мы не общались от слова совсем. Ни на работе, ни в кругу семьи. Формальные реплики, конечно, летали: «Передай отчёт», «Подпиши здесь». Но чтобы просто поинтересоваться, как дела, или спросить о настроении, о чём-то личном… этого между нами не водилось. И я считала такой расклад правильным. Мне было в нём комфортно. Единственное, что меня по-настоящему раздражало, — это то, сколько внимания Ева теперь уделяла своей любимой подруге. Нет, я не ревновала, меня это просто бесило. Неужели обязательно нужно видеться каждые выходные и проводить вместе всё свободное время? Даже когда я звонила Еве, её телефон вечно был занят, а в ответных звонках я слышала одну и ту же фразу: «Извини, я с Лизой разговаривала». Мы из-за этого повздорили, и я не звонила ей почти полмесяца. И был единственный раз, когда Казанцева зашла ко мне в кабинет и протянула свой телефон, со словами: — На, поговори с сестрой. А то я устала каждый день слушать о тебе и уверять, что с тобой всё в порядке. — Меньше болтать надо, чтобы не уставать, — проворчала я, но телефон всё же взяла. — Слушаю. Пока я вела разговор, Казанцева превратилась в искусствоведа моих заслуг. Она медленно прохаживалась вдоль стены, изучая каждую награду и грамоту за мои служебные достижения и соревнования между отделами. Именно эти свидетельства профессионального признания я когда-то решила не оставлять пылиться дома, а разместила здесь, на виду, найдя для них почётное место на полке в кабинете. Обстоятельно ознакомившись с моей галерейной зоной, она перевела взгляд на подаренные коллегами по случаю повышений картины — яркие, но безвкусные, как это часто бывает с корпоративными подношениями. На этом, в сущности, экскурсия завершалась, поскольку смотреть, в общем-то, было больше не на что. Моё рабочее пространство было сдержанным и функциональным. Здесь не было ни оранжереи, ни арт-объектов, которые находились в её собственном в кабинете. Для меня уже становилось очевидно: не оборви я разговор с Евой принудительно, от скуки Казанцева уже через минуту начала бы с академическим интересом изучать маркировку на моей мебели или инвентарные номера оргтехники. — Уделяй сестре больше времени, — сказала она, подходя ко мне, как только я положила трубку. — Хотелось бы, но не могу, — стараясь не прыскать ядом, я вернула ей телефон. — Всё тобой оккупировано. — Я могу и уступить, мне не жалко, — усмехнулась она. — Главное, чтобы ты время нашла. А то каждый раз так занята «работой», что я начинаю переживать, не переутомилась ли ты. Ваши отношения с Евой мне тоже небезразличны. — Они тебя не касаются, — фыркнула я. Я понимала, на что она намекает. И чувствовала, что скоро не выдержу и сорвусь на неё снова. Итак, суббота. Я и ресторан. Не романтическое свидание, а суд над моей совестью. Обвинитель — Аня. Преступления: сломанный телефон (не сообщено), отсутствие дома (дверь не открыта). Мотив? Неизвестен, вероятно, врождённая стервозность. Приговор — ужин за мой счёт и выслушивание упрёков за то, что я, чудовище, не позволила ей обо мне заботиться. И вот всё вроде шло хорошо. Мы сидели за столиком у окна. В зале царила красивая, интимная атмосфера. Я старалась быть соблазнительной, уже искусно флиртуя с девушкой, потому что была прощена. Держала её за руку, мило улыбалась. Всё было идеально, пока, словно в замедленной съёмке, я не увидела две знакомые фигуры, что приближались к нашему столику с лицами не менее изумлёнными, чем моё. Как назло, Ева выбрала именно этот день, чтобы позвать меня в кино с последующим походом на фудкорт. Не желая выслушивать тирады о том, что сестра важнее «всяких проституток», я соврала, что буду на работе. Рассказывать про Аню я не хотела — Ева не переносила её на дух. Поэтому я просто отключила телефон и приготовилась к спокойному вечеру. Но я не могла представить, что увижу сестру в ресторане на окраине города, да ещё и в компании Казанцевой. — Надо же, какие люди! — сладко потянула Ева, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Тонны сарказма сейчас обрушатся на меня. — Это значит так тебя Лиза нагружает, что ты даже поесть не успеваешь? Прям с головой в работе! — искусственно досадовала она. — Она и вправду так сказала? Бедняжка, — Казанцева сделала трагичное лицо, прижимая руку к груди. — Ева Викторовна, скажите честно, я не перегибаю? — Я, конечно, слышала о вашей строгости, Елизавета Александровна, но чтобы до такой степени! — они разыгрывали этот дуэт так, будто меня не было и я не слышала их бредовый спектакль. — Вы закончили? — я скептично окинула их взглядом. — Ой, а мы что, вам мешаем? — Ева притворно прикрыла рот рукой. — Прошу простить нас, бездарей, Светлана Викторовна. Не станем ни секунды более отвлекать великую труженицу от её монументальных дел. Пойдёмте, Елизавета Александровна. Наше скромное общество здесь явно не ко двору. — Постой, раз уж мы здесь… — Казанцева перевела на меня взгляд, склонила голову набок и ухмыльнулась. — Можно к вам присоединиться? Я заметила, как она странно косилась на наши с Аней соединённые руки. Мне была непонятна её реакция. Она же и сама была с женщинами. Почему сейчас смотрела с таким презрением? — Нельзя, — отрезала я, уставившись на неё исподлобья, за что получила неодобрительный взгляд от Евы. — Тише, не ругайся, — Казанцева взяла стул с соседнего столика и уселась ближе ко мне. — Я всего на минуту. Мне хотелось бы поговорить со своей сестрой, хоть ей и неловко при виде меня. Так ведь, сестрёнка? — она мило улыбнулась. Я тут же переменилась в лице, вопросительно глянула на Аню, сканируя её в надежде на ответ, затем резко перебросила всю тяжесть своего недоумения на Еву. — Ты знала? — Нет, не знала, — ответила за неё Казанцева, не отрывая взгляда от своей сестры. — Мы стараемся это не афишировать. — И зачем ты решила сейчас об этом всем растрепать? — процедила Аня. — Может, потому что устала притворяться? — спокойно парировала Казанцева. — Мне больше нравилось делать вид, что мы незнакомы, — фыркнула Аня. — Ну конечно, — усмехнулась Казанцева и покивала головой. — Так ведь проще. Даже разговаривать, как взрослым, не нужно. Можно и дальше играть в детский сад. — Чего ты хочешь? — прошипела Аня, а мы с Евой молча наблюдали за их перепалкой. — Просто поговорить, — примирительно подняла руки Казанцева. — А-а, ты думаешь, что какой-то всратый разговор поможет нам стать сёстрами? Наивная, — съязвила Аня. Я с удивлением перевела на неё взгляд, поражаясь грубости и откуда-то взявшемуся яду. Раньше при мне она всегда была улыбчивой и милой. Теперь же передо мной предстал совершенно другой человек, и я не знала, как к этому относиться. — Значит, играть в детский сад тебе ещё не надоело, — заключила Казанцева. — Ну хорошо. Тогда мы, наверное, пойдём. Не будем мешать и отвлекать вас от… работы. Хорошего вечера. Она встала, взяла под руку остолбеневшую Еву, и они направились к выходу. Я провожала их взглядом, видя, как Ева пыталась обернуться, но Казанцева властно увлекла её за собой. — Какого чёрта ты молчала, что она твоя сестра? — старалась я звучать менее обескураженно, чем была. — А ты многое мне рассказываешь? — с внезапной агрессией в голосе бросила Аня, её слова прозвучали как удар. Она стрельнула в меня взглядом, острым и обжигающим, полным накопившейся обиды и разочарования. Я набрала воздух, чтобы возразить, но тут же выдохнула — мне нечем было крыть. Она была права. Если я сама не откровенна с ней, то какое право имею что-то требовать от неё? — То-то же, — Аня отпила вина, поставив бокал с излишней аккуратностью. — Так что закроем тему и продолжим с того места, где нас прервали. Но я понимала: вечер безнадёжно испорчен.

***

И всё же я чувствовала какой-то подвох. Ну не могло быть всё настолько гладко. В груди тлело беспокойство, а чутьё шептало на ухо о приближении перемен. И вот в один из, казалось бы, прекрасных дней я зашла в кабинет к начальнице, чтобы отдать документы на подпись. Я даже представить не могла, что, переступив этот порог, жизнь разделится на до и после. — Я тут пару интересных бумажек принесла. Где оставить? — спросила я, глядя на погружённую в работу Казанцеву. Она устало и сосредоточенно смотрела в монитор, который белым свечением и мелким мерцанием отражался на её лице. На столе творился полнейший кавардак, но готова спорить, она знала, где что лежало. Бывало это даже лучше, чем ты сперва убрался, а потом не мог ничего найти. Казанцева огляделась и указала на место, где было менее завалено. — Оставь здесь, — она на ощупь взяла кружку и сделала глоток, продолжая увлечённо смотреть в монитор. Никогда не думала, что скажу это, но она могла бы обзавестись посудой и получше. Этому уродцу явно было место на помойке, а не на столе у начальницы. Ярко-розовая, корявая, с отломанной ручкой… И этот жалкий рисунок: кривая ромашка в коричневом неаккуратном горшочке. Раньше я не замечала этого «шедевра» у неё в кабинете. Может, раритет? Выиграла на аукционе? Или это теперь тренд такой — выглядеть так, будто тебе вручили приз «За убогость»? Так или иначе, эта кружка — полная хрень, больше подходящая для детского сада, чем для женщины на руководящей должности. Я усмехнулась своим мыслям, положила документы в указанное место и уже собралась было уходить. Но мои глаза зацепились за что-то знакомое и очень давнее. И чутьё стало шептать куда громче, чем раньше. Из-за этого гула в голове я не могла сосредоточиться и сфокусироваться на мысли, которую нужно было найти среди потока. Я стала метаться в библиотеке собственного подсознания, в отчаянии обыскивая каждый закоулок, но нужный след никак не находился. И вдруг — лёгкий тычок в спину. Я обернулась. Прямо перед глазами, парив в воздухе, оказался небольшой клубок красной пряжи. Он дёрнулся, словно живой, и рванул вглубь этого бесконечного хранилища. Инстинкт кричал: «Следуй!». Будто если я этого не сделаю, то потеряю эту нить навсегда и никогда больше не докопаюсь до истины. Я бежала изо всех сил по самому тернистому пути, в который он заводил меня всё глубже и глубже, служив для меня ориентиром. Книги будто специально начали падать с полок огромным количеством, пытаясь остановить меня и оставляя ссадины на теле. Шкафы тоже не стали оставаться в стороне и помогали усложнять задачу, безжалостно сжимая проход с каждым мгновением. Мне пришлось протискиваться в сужающемся пространстве, словно Томас в «Бегущем в лабиринте», пробивающийся сквозь сдвигающиеся каменные стены к Минхо. Грубые поверхности обдирали кожу, вызывая жгучую боль, но я не останавливалась. Пока наконец клубок не привёл меня к цели и не упал безжизненно к моим ногам. Передо мной зияла дверь в потайную комнату — та самая, что я так тщательно скрывала даже от самой себя. Распахнув её, я увидела, как луч света с коридора робко пробился внутрь, осветив лишь одинокий неширокий путь на полу. Он будто боялся нарушить покой остальных тайн, притаившихся в темноте. Я ступила на эту узкую тропу и подошла к пьедесталу, на котором лежала книга. Она была запертая на массивный замок и укрытая толстым слоем пыли. Я сдула её, и мельчайшие частицы закружились в луче света. Мои пальцы сами потянулись к шершавой поверхности, стирая остатки грязи с обложки. И когда я наконец прочла название — мир рухнул. Память ударила в виски с такой силой, что я тут же поняла. Поняла, почему заточила её в самой дальней комнате сознания и выставила вокруг столько ловушек. Обернувшись, я намеренно провела взглядом по столу и замерла. Она была здесь. Та самая папка. Казалось бы — неприметная, но до боли знакомая. Прикрытая одним жалким листком, она лежала себе спокойно, надеясь остаться незамеченной. Но только не для меня. Погружённая в экран, Казанцева не замечала меня ровно до того момента, пока я не начала мельтешить прямо возле неё. Либо она совсем страх потеряла, либо была настолько уверена в своей безнаказанности, что даже не стала прятать материалы с видного места. Я схватила эту папку и тут же получила удар под дых от прошлого. Боль, острая и физическая, сдавила грудь, перехватывая дыхание. Я не открывала обложку, не видела ни единой страницы, но воспоминания уже накатывали волной, безжалостной и неостановимой. Кадр за кадром. Каждое слово, каждый фрагмент, каждая секунда того кошмара, который я пыталась похоронить в самом тёмном углу памяти. Всё это жило здесь, под этой картонной обложкой, и теперь рвалось наружу, разрывая меня изнутри. Я подняла взгляд на Казанцеву, которая испуганно хлопала глазами. Она испытывала страх. Но не потому, что она промышляла этим, а потому, что её поймали за руку. — И зачем тебе это? — голос предательски сорвался на шёпот. — Что? — так же тихо спросила она. — Зачем тебе это?! — я не сдержалась, и крик вырвался из самой глубины души. Казанцева вздрогнула от резкой перемены в голосе. — Свет, давай для начала успокоимся, — чувствуя, что запахло жареным, Казанцева постаралась призвать к цивилизованному разговору. Но было уже поздно. Даже правильно подобранные слова уже не спасут положение. — Я… Я наслышана про вашу с Евой историю. Но мне ничего толком не объяснили, что произошло. И… мне захотелось узнать, что же всё-таки… — И ты решила, что у тебя есть на это право? — я перебила её, ощущая, как с каждым словом теряю самообладание. — Занимая должность начальника отдела, ты возомнила себя всемогущей? Решила, что тебе всё дозволено? Мои вопросы набирали обороты, становясь всё громче и резче. Казалось, сам воздух в кабинете сгустился от нарастающего напряжения. — Свет, пойми меня правильно, я не хотела копаться в вашем прошлом. Я… Я… — сильнее запереживала она. — А что ты делала?! — нервно крикнула я. — Так изощрённо решила стать к нам ближе? — Свет, послушай… — Нет, это ты меня, сука, послушай! — взревела я и со всей силы смахнула со стола целую стопку бумаг. Казанцева вздрогнула и отпрянула, глаза её расширились от страха. — Я многое могу понять! — выкрикнула я, чувствуя, как горло сжималось от ярости. — Но не то, когда человек поступает как грязная вонючая крыса! Тебе своей жизни мало? В чужую решила залезть, да?! — я тяжело дышала, сжимая кулаки. Я больше не контролировала себя. Всё, что попадалось под руку, летело на пол с оглушительным грохотом. Я металась по кабинету, как зверь в клетке, задыхаясь от собственной ярости. Мой взгляд упал на шкаф. Решила — пусть лучше это будет он, чем Казанцева. Грохот эхом начал разноситься по кабинету. Пока я вымещала на куске мебели всю свою злобу, ни капельки не испытывая облегчения, начальница, прикрыв уши ладонями, терпеливо ждала, пока пройдёт буря. Опершись на дверцы руками и тяжело дыша, я продолжала прыскать желчью: — Вот скажи мне, зачем тебе понадобилось брать моё дело? — ядовито шипела я, медленно приближаясь к ней. Каждое слово обжигало губы. — Это же ещё и провернуть надо, со всеми договориться. Просто так дело из архива не достать. Я шмыгнула носом, чувствуя, как пылают щёки. Казанцева сидела в кресле, застывшая, будто мышь, заслышавшая шаги кошки. С последними словами я оказалась вплотную к её креслу, нависая над ней. — Сама-то хули молчишь про себя, а? Ах да, — с силой хлопнула себя ладонью по лбу. — Крысы же ничего сказать не могут, они только гадят там, где едят. С новой волной агрессивного припадка я схватила первую вещь, что попалась под руку — эту дурацкую розовую кружку, — и со всей дури швырнула в стену. Со звонким треском уже мелкие частицы бывшей уродливой посуды начали падать вниз, ударяясь о пол. — Что ты наделала? — её голос дрогнул, когда она метнулась к осколкам, словно это были не обломки керамики, а её спокойствия. — Ничего страшного! — выкрикнула я, всё ещё не в силах совладать с яростью. — Купишь новую! Всё равно она была убогая! И тогда случилось неожиданное. Резкие шаги вперёд, взмах руки — и пощёчина обожгла мою щёку. В её глазах стояли слёзы, но голос прозвучал твёрдо: — Вон. Немедленно. Она не стала ждать и самостоятельно начала выталкивать меня к выходу. — Убирайся! — Дура! — успела проорать я, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась прямо перед моим носом. Я стояла в коридоре, потирая горящую щёку, под оглушительным молчанием коллег. — Чё вылупились?! Идите работать! — гаркнула я, и все, как по команде, ретировались по углам. Я заперлась в своём кабинете, повернув ключ два раза — будто могла запереть боль снаружи. Но стоило оказаться в безопасности, как слёзы хлынули потоком. Боль. Та самая, знакомая до тошноты. Я думала, с годами станет легче, однако сильно ошибалась. Каждый вдох отдавался тяжестью в груди. Каждое воспоминание резало сердце. Я сползла на пол, прислонилась спиной к столу, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. Не знаю, сколько я проплакала. Час? Два? Для меня это не имело значения. В дверь стучали, дёргали ручку — раз сто, не меньше. Потом я перестала это замечать. Я сидела и не могла понять только одного: за что мне это? Почему меня постоянно откидывало в прошлое, которое с такой лёгкостью затягивало на дно. Почему всегда находились люди вроде Казанцевой, которые тыкали пальцем в самое больное? Срывали, казалось бы, уже давно образовавшуюся корочку на ране. И делали это так легко, будто она была лишь для виду. Люди совали нос не в свои дела, а тебе после таких визитов приходилось каждый раз вставать с колен. И как потом прощать? Как отпустить ситуацию, когда такие имбецилы рушили всё, до чего дотрагивались? Глубоко вдохнув, я всё же поднялась с пола и вышла из кабинета — нужно было умыться, а не сидеть в соплях и ждать, пока они засохнут. Мне повезло встретить всего лишь одного коллегу, который с таким видом прошёл мимо, будто я была пустым местом. В туалете я упёрлась руками в раковину. Ледяная вода обожгла кожу, но помогла наконец прийти в себя. Я смотрела на своё отражение в зеркале — заплаканное лицо, распухшие глаза и мокрый от слёз воротник белой кофты. Разбитые костяшки опухли и неприятно щипали из-за попавшей на них влаги. Я застыла, уставившись в одну точку затуманенным взглядом, и чувствовала, как по спине бежали мурашки — не от холода, а от осознания, что эта история далека от завершения. Внезапное подёргивание в левой руке заставило меня поднять её перед собой. Шрамы, обычно бледные, снова стали выпуклыми и багровыми, будто вновь обретшие жизнь. Кожа горела, пульсируя в такт сердцебиению. Рука дёрнулась повторно — резко, непроизвольно. Нервный тик, отголосок только что пережитого шторма. От срыва ли, от ударов по шкафу — кто теперь разберёт. Надо будет найти успокоительное, может, пройдёт. Я повернула кран и в контрольный раз встретилась взглядом со своим бледным отражением. Собравшись духом, я вышла, со скрипом закрывая за собой дверь.