И шрамы исчезают

Каково же было моё изумление, когда в глазке я увидела стоящую сестру на лестничной клетке, которая переминалась с ноги на ногу. Я облегчённо выдохнула и отперла замок, всё ещё сжимая пистолет в опущенной руке. — Ева, твою мать! — мой голос сорвался на хриплый шёпот. — Я чуть в штаны не наложила! Она переступила порог, и её взгляд сразу же прикипел к оружию. — Это ещё зачем? — Тебя ждала в засаде, — фыркнула я и, посмотрев за дверь и убедившись в отсутствии посторонних, закрыла её. — И чего это мы разгуливаем так поздно? Ева включила свет, с силой швырнула сумку на пол и развернулась ко мне. Глаза горели холодным, тяжёлым гневом. — Я пришла надрать тебе задницу! — Ого, — я коротко усмехнулась, зажмурившись от яркого света. Пальцы привычно извлекли магазин, затвор с щелчком выбросил патрон мне в ладонь. — Прямо вот так, с порога? И за что же? — Я люблю тебя, — голос её дрожал от сдерживаемой ярости. — Но это уже перешло все границы. Так больше продолжаться не может! — она сдернула с себя куртку и, размашисто жестикулируя, направилась в гостиную. — Нельзя так с людьми, Света! Нельзя! — Чего? О чём ты вообще? — я медленно последовала за сестрой, возвращая снаряд в патронник. — Я говорю о Лизе! — Ева резко выдохнула, и её взгляд стал острым как лезвие. — Как ты можешь так поступать с ней? На каком тебе ещё языке сказать, чтобы ты прекратила свои нападки на неё? Вставив металлический картридж обратно в приёмник, я положила пистолет на полку и пожала плечами с нарочитым безразличием. — Так она мне никто. Для меня родные только ты и Машка. — А для меня ты, моя дочь, Артём и вся его семья. И раз они родные для меня, то для тебя тоже, — с этими словами Ева ткнула меня кулаком в грудь — не больно, но весомо, будто пытаясь достучаться до сердца через рёбра. — Я открою тебе маленькую тайну, — я слегла наклонилась в её сторону и прошептала: — Это так не работает. — Прекрати паясничать! — взревела она. Её голос прозвучал оглушительно в ночной тишине, за что мои соседи вряд ли скажут спасибо. — Я и так готова прибить тебя прямо здесь и сейчас, не дай взять грех на душу! — Ух, какой праведный гнев! — насмехалась я. — Света, я серьёзно! — предупреждающе процедила она, давая понять, что шутки кончились. — Да что случилось-то? — спросила я, не понимая вообще сути её нападок, а потом меня вдруг осенило. — А-а-а, она тебе всё растрепала. Ну ясно, — горько хмыкнула я, расставив руки на поясе. — Она не растрепала, а поделилась! — поправила меня сестра. — Пришлось даже надавить, чтобы добиться правды. — Серьёзно? — я театрально округлила глаза и прикрыла рот ладонью. — Сама начальница отдела Следственного комитета раскололась при разговоре с подругой? Звучит как анекдот. — Да? Так давай, смейся! — гневно крикнула она. — Тебе же всегда нужно поглумиться над людьми! — А давай ты не будешь на меня орать? — тут же отреагировала я со стальными нотками в голосе, начиная заводиться. — А то ворвалась, набросилась, её защищаешь… Словно я последняя тварь, а она святая! — А разве не так? — хлестнула она и с вызовом посмотрела на меня. — Что ты сейчас сказала? — голос прозвучал опасно тихо. В комнате повисла тяжёлая тишина. Я медленно выпрямилась, чувствуя, как сжимаются кулаки. Мурашки бегали по спине мелкими волнами, а в груди закипала ярость, готовая вырваться наружу. Разговор стремительно набирал обороты. Моё терпение сдувалось, словно воздушный шарик, из которого вот-вот уйдёт последний воздух. Я изо всех сил пыталась держать себя в руках, но каждое её слово било точно в цель, и я просто ждала, какая из этих фраз станет той самой спичкой, что подожжёт фитиль. — Что слышала! Света, я знаю её и тебя! — она указала пальцем сперва куда-то в сторону, а затем на меня. — Знаю, как ты умеешь давить, как грубо и безжалостно обращаться и отпинывать от себя людей! И мне её жалко! — А меня тебе не жалко?! — мой голос сорвался, выдавая накопившуюся боль. — Ты хоть представляешь, каково было мне, когда я увидела эту сраную папку?! Ты ведь знаешь, сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы просто попытаться забыть ту ночь! А ты на меня орёшь так, будто это я решила бессовестно покопаться в чужом горе! — И тем не менее ты могла с ней просто поговорить, а не устраивать целое шоу! Ты истребляешь всех, кто тебе неугоден! — внезапно она шагнула ко мне вплотную, и её ладонь прочертила в воздухе мой силуэт, будто обрисовывая невидимый контур. — Посмотри на себя! Ты стала монстром! И самое ужасное, что тебе это нравится! — Ты вообще себя слышишь? Что за чушь ты несёшь? Ослепла из-за своей праведности? — рявкнула я, изучая её разгорячённое лицо. — И поговорить с кем? С ней? После всего? — горький смех вырвался из моей груди. — Ты живёшь в каком-то своём сказочном мире, Ева! — А ты в мире, где все кругом враги! — выкрикнула она. — Хотя всё может быть иначе! — О Боже! — я запрокинула голову назад с театральным вздохом. — Сейчас начнётся… Лекция о морали от великой гуманистки! — Всё, хватит, Света! Остановись! — С чего вдруг? — я пристально смотрела на неё, сканируя каждую эмоцию. Ярость душила, и я с шумом выдохнула, развернулась и заходила по комнате. — Или ты считаешь, то, что она вытворила, — нормально? — Я не оправдываю её поступок! — голос Евы дрогнул. — Но ты… ты просто уничтожаешь её! Разве это решение? — Тебя послушать, так я вообще должна была сидеть сложа руки, а ещё лучше — подставить вторую щёку! Лишь бы твоя святая была в покое! — Есть разница между защитой и жестокостью, Света. И ты её не видишь. — Да? — я шагнула к ней. — Раз я такая свинья — отрекись от меня! — Это самый лёгкий путь, — тихо сказала она. — И его последствия я уже видела. Я не хочу такой же участи для наших отношений, как у… — она осеклась, споткнувшись о собственные слова. Губы сжались в тонкую ниточку, а взгляд ушёл в пол. — Как у кого? — я пристально смотрела на неё, пытаясь найти ответ в её молчании. И в тотчас я медленно закатила глаза, еле сдерживая накатывающую волну гнева. — Ну разумеется… — прошептала я ледяным тоном. — Ты всё знала… Всё знала и молчала! Спасибо тебе, сестрёнка! — я сделала театральный поклон, затем с силой хлопнула ладонью по лбу, будто хотела выбить из себя собственную наивность. — Я тоже, блин, дура, могла бы и догадаться. — А что бы я тебе сказала? — внезапно ощетинилась Ева. — «Света, привет! Тут такое дело… Лиза, оказывается, сестра Ани. Давай, переваривай»? Или, может, мне нужно было торжественное объявление сделать? Ты бы после такого просто взбесилась! Устроила бы конец света в масштабах одной квартиры. И я же ещё и крайней осталась бы. Спасибо, увольте. Я молчала, потому что Лиза просила. Не мой секрет — не мне и открывать. — А сейчас что, язык развязался? — Случайно вышло, — Ева развела руками, и в этом жесте читалась обречённость. — К тому же по большей части ты сама догадалась. — Знаешь, — я почувствовала, как внутри разливалась горечь, — может, нам действительно пора вести себя как они? На людях — идеальные сёстры, а без зрителей — чужие люди. Мы и так вечно ссоримся. Ты устала от меня, я от твоих нотаций. Может, проще держаться подальше друг от друга? — Не говори ерунды, — устало выдохнула Ева, прижимая руку ко лбу, видимо уже не выдерживая этого разговора. — Твоя жажда мести… Она разъедает тебя. Неужели ты не видишь? — Я вижу только, что ты на её стороне! — мой голос дрогнул. — Моя же сестра и против меня! — усмехнулась я истерически. — Я не против тебя! Я за тебя! — она сделала шаг ко мне. — Но ты и шанса мне не даёшь быть на твоей стороне! Ты строишь стены! — Потому что эти стены — единственное, что меня защищает! — крикнула я. — Да, я монстр. Но иногда лучше быть монстром, чем жертвой! — Ты о чём сейчас? — она растерянно смотрела на меня. — О том, что я была жертвой всю жизнь. Жертвой обстоятельств, жертвой насилия. Всё, хватит! Я каждый раз пытаюсь выкарабкаться из этой позиции, стать сильнее. А ты только и делаешь, что указываешь. Так не говори, то не делай. Мать Тереза, блин, нашлась! — И что дальше? — тихо спросила она. — Ты так и будешь одна, в своей броне? — Может быть, — я подошла к окну и взглянула на ночной город. — По крайней мере, я знаю, чего ожидать от одиночества. В спину там точно ножом не ударят. — Это говорит в тебе боль, а не ты сама. — В отражении я видела, как она осторожно протянула руку, но не решилась дотронулась до меня. — Настоящая ты — та, что в детстве делилась со мной последней конфетой. Та, что плакала, когда наш котёнок потерялся… — Та девочка умерла, Ева, — я посмотрела на неё глазами, полными боли и разочарования. — Её похоронили в тех самых папках, которые осмелилась взять твоя драгоценная подружка. И даже после такого ты продолжаешь её яростно защищать. Да в сравнении с ней — я ещё божий одуванчик! — фыркнула я. — Подумаешь, беспорядок навела. — Действительно! Всего-то! — она горько рассмеялась. — А то, что ты наговорила, уже не в счёт? То, что разбила памятный предмет? То, что вела себя неподобающе взрослому человеку! С твоими нападками и приступами агрессии можно выжечь половину земного шара! — Какой ещё памятный предмет? Эта всратая уродливая посудина? Ева, не неси чепухи, — выплюнула я, чувствуя, как закипает кровь. — Это. Была. Кружка. Её. Дочери! — каждое слово она вбивала как гвоздь. — Да хоть министра Ингушетии! — рявкнула я. — И что теперь? Новую купит! Пусть только найдёт ей что-нибудь получше, а то взяла какое-то дерьмо! — Да ничего она ей уже не купит! — крикнула Ева. — А чего так, денег жалко да родную дочь? — хмыкнула я. — Света, лучше заткнись, пока я тебе не врезала, — прошипела сестра, на что я удивлённо уставилась на неё. Она, сердито смахнув слезу, начала медленно и глубоко дышать, запрокидывая голову назад. Но, как мне показалось, ей это не особо помогало. Её нижняя губа тряслась, а в её взгляде отражались печаль и злость. От этой картины у меня внутри всё сжалось в ледяной ком, а предчувствие забило тревогу. Лицо вмиг стало серьёзным — губы сомкнулись в тонкую нить, брови сдвинулись, заморозив выражение полной собранности. А сердце… Оно вело себя как перепуганная птица: то замирало, выскальзывая из груди, то билось о рёбра частыми-частыми ударами, от которых перехватывало дыхание. — Ева, в чём дело? — Ни в чём. Всё нормально, — она спешно вытерла слёзы. — Не ври мне, — я подошла ближе. — Я же вижу, что ты не договариваешь. — Я сказала: всё нормально, — отрезала Ева, но голос предательски дрогнул. — Да какое там нормально? — я не отступала. — Ты минуту назад готова была мне врезать, а теперь стоишь, вытираешь слёзы и делаешь вид, что ничего не случилось? Мы опять стояли в полной тишине. Я лихорадочно соображала, как её разговорить, а сестра, судя по лицу, вела внутреннюю борьбу: то ли послать меня куда подальше, то ли вывалить всё, что накипело. Я решила рискнуть. — Это из-за кружки? — осторожно спросила я, на что Ева отрицательно покачала головой. — Из-за тех видео? Она дёрнулась, будто я снова ударила по больному. — Каких видео? — настороженно спросила Ева. — Сегодня нашла в интернете, — я внимательно следила за её реакцией. — Не одно. Они лезут при каждом запросе о Казанцевой. Там фура, куча людей в жилетах, полиция, скорая… Что это за авария? Она там была, да? Ева побелела. Мгновенно, как будто из неё выкачали всю кровь. — Нет, — она мотнула головой слишком резко. — То есть… не в том смысле… — А в каком? — я шагнула ближе. — Ева, не темни. Я хочу знать правду. Она молчала. Долго, очень долго. Я слышала, как тикают часы на стене. Как за окном проехала одинокая машина. Как дышала сестра — прерывисто, со всхлипами, которые она пыталась сдержать. — Ты не понимаешь, — наконец выдохнула она. — Ты просто не понимаешь… — Так объясни. Она подняла на меня глаза. В них было столько боли, что мне стало не по себе. — Это… Это не Лиза была за рулём, если ты об этом. Её там вообще не должно было быть. Она просто… — Ева сглотнула, провела ладонью по лицу. — Она просто оказалась не в то время не в том месте. — Что значит «не в то время»? Она замолчала. Я смотрела, как её пальцы вцепились в край свитера, побелели костяшки. — Ну? — не выдержала я. — Ничего. Забудь. — Ева. — Свет, пожалуйста… — пробормотала она. — Не заставляй меня… — Уже заставила, — мой голос прозвучал жёстче, чем я хотела. — Ты пришла сюда орать на меня из-за какой-то кружки, а теперь уходишь от ответа? Нет уж. Говори. — Я сказала — забудь, — она резко развернулась к окну, вцепившись в подоконник так, будто он мог удержать её от падения. Я подошла ближе. Осторожно, как к раненому зверю. — Ты не можешь просто начать и оборвать. Что там случилось? — Ты не готова это услышать, — выдохнула Ева куда-то в стекло. — А ты не решай за меня, готова я или нет. — Света… — Ева закрыла глаза. По щеке потекла слеза, потом ещё одна. Она их даже не вытирала. — То видео… Это не просто ДТП. Это… Это авария, в которой… — она всхлипнула, закрывая лицо ладонями. Снова тишина, только часы тикали, отсчитывая секунды. — Там погибла Ксюша. Дочь Лизы. Слова упали в молчание, как камни в воду. Круги пошли сразу — холодные, липкие, от которых у меня перехватило горло. Я моргнула. — Что? — Дочь Лизы, — повторила Ева шёпотом. — Ксюша. Ей было три года. Воздух в комнате закончился. Я открывала рот, но не могла вдохнуть. Слова не складывались в предложения. Только одна мысль билась в висках: «Нет. Этого не может быть. Она говорила про дочь. Она…». — Что за бред? — не поверила я. — Ты же сама мне про неё рассказывала. Про Ксюшу. И Казанцева ничего не отрицала при родственниках. Ты ведь не могла… — Я врала! — Ева вдруг сорвалась на крик, но тут же зажала рот рукой, сдерживая рыдания. — И она уклонялась от вопросов, чтобы в душу никто не лез. Легче кивать, легче придумать бабушку, легче согласиться с любым бредом, чем каждый раз заново переживать тот день. Я смотрела на неё и не могла пошевелиться. В голове — не пустота. В голове было кино. Кадры из видео. Колёса фуры. Люди в оранжевых жилетах с лопатами. Полицейские, склонившиеся над асфальтом. И то, что они там искали… Господи. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Холодный пот выступил на спине, ладони стали мокрыми, хотя в комнате было прохладно. — Она это видела? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, будто чужой. — Лиза это видела? Ева кивнула. И в этот момент меня будто сломали. Земля ушла из-под ног — я осела на пол. Перед глазами стояла картинка, от которой не спрятаться, не закрыться: маленькая девочка, три года, ростом чуть выше моих колен. И эти чудовищные колёса, в которых она... — Боже… — выдохнула я куда-то в пустоту. — Машина сломалась на трассе. Они с Гошей вышли… Этот мудак отобрал у неё ребёнка, потащил на дорогу… — слова Евы тонули в рыданиях. — Его зеркалом задела машина. Он упал на обочину. А Ксюня… Ксюня попала под фуру. И Лиза… Всё это произошло у неё на глазах. Она смотрела, как дочь соскребали с асфальта... Ева распахнула створку до упора, дабы холодный воздух ворвался в комнату и немного привёл в чувство нас обеих. — Теперь эта сволочь обвиняет её в случившемся. А Казанцев — отец Лизы — вообще равнодушно отнёсся к этой ситуации. Мол, случилось и случилось, много детей умирает, ничего страшного, нового сделают. От её слов мой желудок скрутило в тугой узел. По спине прокатилась волна мурашек, а во рту пересохло, будто я неделю не пила воды, что аж язык прилип к нёбу. Я сидела, пытаясь осмыслить услышанное. Мозг отказывался верить. Это не укладывалось в голове. Крошечный ребёнок… Чудовищная случайность… А эти люди… Близкие люди, которые должны были стать опорой в кромешном аду, говорили ей такое. Вместо поддержки — укоры. Вместо плеча — равнодушие. В горле встал ком ярости и жалости. Руки сами сжались в кулаки. Как? Как можно было так поступить с человеком, переживающим самое страшное горе? — И я… со своими подколами, — мой голос осел. — Я ей про Ксюшу говорила. Привет передавала. Спрашивала, как там дочка. А она… — Молчала, — закончила за меня Ева. — Потому что если бы она начала отвечать, то просто бы завыла. Я сидела на холодном полу и чувствовала, как внутри всё сжимается. Каждая моя гадость, каждый намёк, каждая усмешка — всё это падало в открытую рану. А она терпела. — Господи, — прошептала я. — Как она вообще живёт с этим? — Плохо живёт, — Ева наконец опустила руки. — Работает. Просто работает сутками. Чтобы не думать. А потом пришла ты и начала долбить по самому больному. Я зажмурилась. Кружка. Та самая, которую я разбила. Я вспомнила, как Казанцева смотрела на осколки. Как у неё тряслись руки. Как она молчала, не в силах выдавить ни слова. — Кружка, — тихо сказала я. — Та, что я разбила… Ева кивнула. — Они вместе её делали в гончарной мастерской. За месяц до того, как… Ксюша оставила там свои маленькие пальчики, а Лиза… Лиза хранила это как зеницу ока. В груди разрасталось что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. Стыд. Таким густым и едким я его ещё никогда не чувствовала. Та вещь была памятью. Тёплым воспоминанием о ребёнке, которого больше нет. — Я не знала, — прошептала я. Ева подняла на меня заплаканные глаза. — Ты и не должна была знать. Никто не знает. Лиза запретила рассказывать. Никому. Ты меня поняла? — Подожди, даже Артём не знает? — удивилась я. — Нет, — Ева потупила взгляд. — Лиза взяла с меня слово молчать. А Артём… — она горько усмехнулась. — Ты же знаешь его. Он бы приехал в Москву и просто убил бы этого Гошу. И неизвестно, чем бы это всё кончилось. — Местом не столь отдалённым, чем же ещё, — тяжело вздохнула я. — Но как она будет жить с этой тайной? Все ведь думают, что у неё есть дочь… Как она собирается им это всё объяснять? Ведь правда всё равно рано или поздно вскроется. — Не знаю, Свет, — Ева наклонилась ко мне и взяла за руки. — Я очень тебя прошу, прекращай уже свои убогие издевательства. Я тебя люблю, но так больше продолжаться не может. Не заставляй меня выбирать, не делай мне больно. — Получается, её дочери нет в живых уже как два года? — выдавила я из себя. — Да, — сухо ответила Ева. — Она позвонила мне после похорон и всё рассказала. Она столько плакала. До сих пор плачет, — шмыгнула носом сестра. — А позавчера… я застала её, когда она чуть руки на себя не наложила. Это был последний гвоздь в крышку гроба. Я лишь старалась сейчас не утонуть в бесконечном обвинении себя за своё скотское поведение. И я совру, если скажу, что история Казанцевой на меня никак не повлияла. Я отчётливо чувствовала, как мнение насчёт неё поменялось кардинально в противоположную сторону. Будто что-то надломилось, я посмотрела на неё под другим углом и увидела совсем в ином свете. Мне стало её жаль, и я искреннее начала сочувствовать тому, через что ей пришлось пройти. Я даже представить не могла, каково это — вот так потерять собственного ребёнка. Только больной человек после услышанного поступил бы так, как это сделали её убогий отец и муж. Когда Ева рассказала об их выходках, мне захотелось найти этих двух шакалов и превратить их лица в месиво. Они вообще в курсе, что значит быть человечными? Или таким выродкам это понятие неизвестно? Хотя не мне судить. Я тоже ещё тот выродок. Но, по крайней мере, теперь опускаться на их уровень я больше не имела никого желания. Идею вытравить Казанцеву из Следственного комитета я вычеркнула из своего списка. Но этого мало. Просто перестать гадить — недостаточно. Надо что-то делать.