Рыжее солнце Степей

— Мам, а этот? С тех пор, как Адеми научилась говорить, а значит и задавать вопросы, единственными сказками на ночь для нее стали истории, пестревшие на материнских запястьях. Тоамна думала, что придется сочинять, ведь столько на ее руках стеклянных, глиняных и деревянных бусин, дырчатых камешков, семян растение, звериных клыков, перьев и змеиных позвонков — разве упомнишь все, откуда взялись? Но каждый раз, когда дочь вытаскивает из вороха браслетов очередной, привлекший чем-то ее внимание, прошлое само вспыхивает в памяти. — Этот я собирала сама, — в пальцах шуршат мелко нарезанные разноцветные кусочки тростника, потертые и потрескавшиеся. — В Каменоре все девчонки такие украшения носили, потому что делать легко, вышел за ворота… …кочки пружинят под босыми ногами, мох глушит шаги, да и без того не расслышать их было бы за шумом травы и звонким смехом. Заросли скрывают их почти полностью, единственная, кого видно с дороги среди тростника — сама Тоамна, из-за алой гривы и потому что уже вымахала выше девчонок-орчих на целую голову. Ее дразнят башней — и рост, и макушка красная, и это прозвище троллихе даже нравится. — Хочу такой же! — у Адеми загораются глаза, но она как всегда быстро забывает о желаемом, отыскав следующее сокровище. — А это откуда? — Подарили. Один пандарен, — темно-коричневые, со светлыми разводами бляшки из черепашьего панциря суховато щелкают. — Пандра… падарен? — Да. Ты таких еще не видела, но обязательно встретишь. Я была в Пиратской Бухте, далеко-далеко отсюда и там рассказывала кому-то, как путешествовала по Калимдору… …конечно, громко, на всю таверну, за столиками оглядывались, но замолчать никто не просил, хотя зал был битком набит. Сезон дождей в джунглях — ливень барабанит в окна, вот все и набились под крышу. Он подошел потом — большой меховой медведь, Тоамна сама тогда их видела вживую всего ничего, а так близко и вовсе первый раз. Голос у него добрый и глухой, будто из пивной бочки — держи, говорит, это с фестиваля странников. Мы празднуем его в честь нашего смелого путешественника, который отправился в путь на крошечной черепашке. В его честь, в честь всех странников и дорог, что они прошли. — Я когда вырасту, тоже буду путешествовать, — заявляет Адеми после тщательного обдумывания. — Сама на этот фес-ти-валь схожу! Ой, монетка? Золотой чеканный кружок продырявлен в центре, через него пропущена нитка неровно обломанных кусочков красного коралла, перевитая мелкими жемчужинками. — Монетка. Зандаларская. Мне ее привез твой дедушка, а я потом целыми днями искала у моря кораллы, чтоб браслет собрать… …устрицы с жемчужинами выловил сам Шадду, Тоамна ломала их галькой и раскладывала на песке, пока отец нырял за следующими. Эти воспоминания перемежаются яркими белыми вспышками, будто на солнце смотришь — рассыпались, потерялись среди штормовых волн. И все же она помнит и песок под ногами, и крики чаек, норовящих утащить устрицу, и голос отца: «Вот тут на чеканке, видишь? Это Дазар, первый король Зандалара». Адеми, слушая, наконец засыпает, не спросив про следующий, который уже успела выбрать. Литая серебряная дуга, сомкнутая волчьими головами выглядит немного чужеродно среди самодельных, кое-как собранных, лишившихся некоторых бусин. Тоамна осторожно высвобождает браслет из пальцев дочери, поправляет ее одеяльце и переворачивается на спину, закинув руки за голову. Браслеты негромко звенят в ответ на движение. Как рассказать эту историю, она еще не придумала.