Рыжее солнце Степей

К ночи громкие разговоры в казарме стихают, кто еще не уснул, переговариваются вполголоса на своих койках. Зан’Дар смертельно устал за день в кузне, даже сейчас пальцы дрожат. Тоамна уже пересказала ему все события дня, почти дремлет рядом, самое время провалиться в сон. Да вот только стоит закрыть глаза, как начинает казаться, что он снова стоит над наковальней. Совсем рядом, под боком, под пальцами бьется огонь, как в очаге. Сейчас, когда его восприятие обострено работой, Тоамну он ощущает как кусочек стихии. Это будоражит, но и… не то, чтобы пугает, и все же это чувство нельзя назвать приятным. Как будто она не настоящая — прыгнет в очаг и рассыплется огненными сполохами по дровам. Зан’Дар ищет, о чем бы поговорить, чтобы отвлечься. — Так тебя учил орк. Он честно пытается, чтобы вопрос звучал без пренебрежения или снисходительности. Не уверен, что выходит — но Тоамна в любом случае не замечает. — Я ведь рассказывала тебе! — она, может, только немного удивлена, что он решил поговорить об этом сейчас, но разговор подхватывает как всегда с удовольствием. — Харомм! — И он объяснял тебе, как слушать стихии? Тут сквозит что-то, сродни ревности. Зан’Дар знает, что Черное Копье многому научилось у орков, но, несмотря на то, что заклинателей они называются одним словом — «шаман» — конечно он думает, что учение его народа правильней. Конечно, он жалеет, что Тоамне в свое время рассказывал, какого это — быть духовидцем, не сородич. Но она смеется. — Вовсе нет. Зан, — женщина распахивает свои огромные янтарные глаза, и в них мелькает тень чего-то, отдаленно напоминающего снисхождение. — Меня не нужно было учить слышать. Я всегда слышала. Я думала, это у всех так. Еще одно чувство, понимаешь? Ты смотришь глазами, слышишь ушами, нюхаешь носом, а это… не знаю, сердцем, наверное? Харомм мне только объяснил, что это значит. И показывал, что с этим можно делать. Зан’Дар хмыкает в клыки, и крепче прижав к себе подругу, закрывает глаза. Завидовать глупо, хотя и впору, но дар для каждого — свой, хоть и один. Такой, какой именно ты должен нести. — Так что, — тролль нарушает проклюнувшееся молчание, — показал? — Ну, наверное, — Тоамна снова смеется. — Харомм говорил, что я хорошая ученица! Но, по правде говоря, когда я подросла, поняла, как ему со мной трудно и непонятно было. Я ведь не умею все это делать… ну, головой. Если по правилам, по свиткам, то все у меня рассыпается. Это как такие… загородки для частичек силы. Но зачем мне плотину ставить? — Ты итак в потоке по горло стоишь, да? — Да, — негромко отзывается Тоамна. Они оба замолкают. Зан’Дар теребит алый локон, который наконец перестал покалывать пальцы, как язычок пламени. Шаманка в этом потоке не просто стоит — он течет сквозь нее рекой. Многие наставники нет-нет, да и заикнутся, что их дар это, мол, такой способ познания мира. Но для некоторых он — способ мир чувствовать.