Фобия и Саншайн

знаешь, мне тоже было тяжело, но кому-то ещё в сто раз тяжелее.

Торба-на-Круче — Поговори со мной

      Жизнь внезапно оказалась интересной и не такой пугающей, какой её привык видеть Джисон. Ему по-прежнему были нужны спокойные дни в одиночестве, но даже в такие дни он иногда приходил в «Felix Felicis», чтобы немного поиграть на гитаре. Донхёк где-то достал микрофон и стойку специально для Джисона. Юна, третья бариста кофейни, клялась, что станет его менеджером и заставит весь мир слушать его песни. А Феликс любую свободную минуту уделял тому, чтобы объяснить, как сделать такой кофе, чтобы его не хотелось вылить в раковину после первого глотка. Все они разговаривали достаточно мало, но Джисон всегда чувствовал себя своим среди этих людей — особенно, если рядом был Феликс, которого однажды хотелось назвать другом… Но это был тот самый страх, который Хан пока никак не мог побороть.       — Страх привязанности — это всегда страх потери, Джисон, — вкрадчивым голосом говорил ему доктор Ким. — Однако если постоянно думать о том, что ты можешь что-то потерять, в итоге ты потеряешь самое драгоценное, что у нас есть, — время, которое можно потратить на то, чтобы быть счастливым настолько, насколько позволяют обстоятельства.       Джисон всё это знал и раз за разом закатывал глаза — максимум бунта, который он мог позволить себе при терапевте, — но в его груди всегда ютилось гадкое осознание, что доктор Ким по-настоящему прав. И, несмотря на все маленькие для человечества, но большие для Джисона победы: маячившее впереди официальное трудоустройство, почти ежедневные выступления в кофейне, самостоятельную запись к стоматологу и спонтанные шутки, произнесённые к месту, — он не оставался наедине с Феликсом дольше, чем на десять минут, односложно отвечал на личные вопросы и ничего не спрашивал сам.       — Трудно стать друзьями, если вы почти не разговариваете, — в который раз пытался объяснить маме Джисон, на что она неизменно называла сына «дурындой» (с поспешной поправкой: «Но я всё равно горжусь тобой, котик»).       В конце ноября впервые выпал снег, но продержался ровно столько, сколько понадобилось всем сеульским пользователям инстаграма на то, чтобы выложить снегопад в сториз. Этим же вечером Джисон снова совершил воистину гераклов подвиг: он позвонил Ёнкею.       Шатен сидел на подоконнике и нервно считал гудки, пытаясь убедить себя в том, что тревога не может его убить — до этого ведь почему-то ни разу не убила, хотя упрямо продолжает пытаться.       — Хани? — недоверчиво спросил Ёнкей, не здороваясь, — всё нормально?       — Да, хён… привет, — Джисон вздохнул слишком громко, чуть не подавившись воздухом. — Всё нормально, просто хотел узнать, как у вас дела.       — А, да… тоже нормально, — казалось, басист всё ещё не понимал, что происходит и почему. — Только нас завернули на том прослушивании: сказали, что наша музыка не формат для их шоу. Дже чуть не подрался с одним из продюсеров. Но, знаешь, мы его даже не останавливали… мужик оказался той ещё задницей.       — Хорошо, что там был хён, а не я, — усмехнулся Джисон. — Я бы точно не смог никому дать отпор.       — Ну-у, знаешь, я бы не был так в этом уверен, — живо возразил ему Ёнкей. — Я же помню твои старые тексты: в тебе столько энергии, что ты мог бы спалить ею жюри в полном составе.       Музыканты немного посмеялись друг другу в трубки — такого не было даже в первые дни их знакомства, когда Джисон ещё учился в университете, а Ёнхён был куратором его творческой проектной группы. Да о чём тут можно говорить, если они ни разу не разговаривали по телефону до этого декабрьского вечера?       — Как твои дела, мистер Квокка? — это шутливое универское прозвище с потрохами выдало волнение Ёнкея и его чувство вины перед Джисоном. — Ты не ответил на моё последнее сообщение…       Ёнхён звал Джисона на импровизированный концерт, куда позвали выступать и их группу. В тот день новоиспечённый бариста Фобия впервые смог нарисовать не кривое сердечко на пенке капучино и сказал себе, что не хочет снова тревожиться после того, как у него наконец-то получилось сделать что-то новое.       — Я теперь работаю в кофейне, хён. Приходится всему учиться с нуля, поэтому мало времени… прости, что не ответил.       — Ого! Это… неожиданно, — заторможено, словно не зная, как реагировать, проговорил Ёнкей и тут же спохватился, — ну, а пишешь что-нибудь?       — Пока нет, — удивительно спокойно ответил Джисон, вытягивая затёкшую ногу. — Но мой психотерапевт говорит, что это нормально, ведь нужно привыкнуть к переменам.       Повисла пауза. Хан никогда не говорил своим мемберам, что у него есть подтверждённый диагноз. Он даже не мог подумать, что скажет об этом сейчас, — всё вышло непроизвольно. Джисон начал привыкать к спонтанности и, хотя по-прежнему не любил её как возмутителя спокойствия, но постепенно учился с уважением её принимать.       — Если вдруг будет нужна студия для записи, сразу звони… или пиши. Ладно? — коротко кашлянув, сказал Ёнкей.       — Спасибо, хён, я обязательно попрошу у тебя помощи в этом, если что, — кивнул Джисон, глядя на то, как снегопад постепенно превращался в дождь. — Прости, мне пора на работу. Спасибо ещё раз за всё.       — Да за что ты меня благодаришь… — непонимающе протянул Ёнкей, и Джисон улыбнулся — слабо, но по-настоящему:       — За то, что всегда есть последняя капля. А мне она, как я сейчас понял, была жутко необходима.

***

      — Если вы не знаете, что выбрать, возьмите брауни, — осторожно поставив двойной эспрессо и гляссе на стойку заказов, сказал Джисон. — Самые вкусные из тех, что я ел. И я говорю так не потому, что здесь работаю.       Всё внутри него дрожало от волнения, но в девушке, уже минут пять мявшейся около витрины с десертами, было столько знакомого ему смущения, что пришлось взять себя в руки.       «Наверное, момент, когда ты способен хотя бы немного помочь другому, наступает, только когда ты уже пытаешься что-то сделать», — пронеслось в голове Хана.       Девушка слегка вздрогнула от неожиданности, но в её больших глазах не было ни капли страха. Она невольно улыбнулась Джисону и кивнула:       — Спасибо за совет. Я возьму два брауни и… можно мне травяной чай?       — Отличный выбор для позднего вечера, — встрял в разговор Феликс, закончивший убирать столы. — Джисон-щи, я постою на кассе.       Хан кивнул и отправился заваривать чай для последней посетительницы за вечер. Сердце всё ещё трепетало, но теперь больше от того, что он первым заговорил с девушкой, а она не только не проигнорировала его, так ещё и очень красиво и тепло улыбнулась лично ему. Всё-таки все — ну, то есть мама и доктор Ким — были правы в том, что прекращение затяжной изоляции от всего социального пошло ему на пользу. По крайней мере, девушки больше не казались Джисону инопланетными существами, априори враждебно настроенными против него, бедного и несчастного. Боже, это же просто смешно.       Джисон осторожно положил брауни в картонную коробочку и подумал о том, что ни разу не уронил чей-то заказ, чего поначалу панически боялся. По закону подлости Хан должен был тут же споткнуться на ровном месте и слёзно извиняться перед посетительницей, что оставил её без десерта, который сам же ей разрекламировал… но он даже сумел сносно перевязать коробочку лавандовой лентой.       Девушка снова улыбнулась Джисону, забирая заказ, и пожелала им с Феликсом хорошего вечера.       — И вам хорошего вечера, спасибо за заказ, приходите к нам ещё! — в унисон откликнулись парни.       Феликс сменил вывеску на двери и принялся опускать жалюзи. Джисон сделал музыку чуть тише и отправился на небольшую кухню за ведром и шваброй. В свои смены Хан брал уборку зала на себя, а Саншайн обычно чистил кофемашину. На всё про всё уходило не больше получаса работы и тихого подпевания любимым песням, после чего Джисон всегда махал рукой Феликсу, а Феликс — Джисону и провожал его взглядом, потому что оставался в кофейне закончить финансовые дела.       Но в тот день пошёл первый снег, и Джисон знал, что небо не могло дать ему знака яснее.       Вернув уборочный инвентарь на место, Хан переобулся, осторожно свернул лавандовый фартук и положил его на свою полку в общем шкафу. Сверху фартука привычно лёг бейджик: Джисон сверлил взглядом слово «Phobia», не понимая, как сроднился с ним настолько, что оно стало его вторым именем. И всё-таки… человек, назвавший его так, прекрасно знал его настоящее имя. Этот человек подпевал песне «О» Coldplay, которую мог слушать на повторе часами — Джисон давно в этом убедился. Но нужно было узнать кое-что ещё, даже если задать этот вопрос куда волнительнее, чем первым заговорить с покупательницей.       — Слушай… — натужно кашлянул Джисон, выходя в зал и беспрестанно комкая в руках куртку. — Я давно хотел тебя спросить…       — Maybe one day I’ll fly next to you… ммм?       Феликс повернулся к Джисону всем телом и заинтересованно посмотрел на него, резко перестав подпевать Крису Мартину. С утра Саншайна немного морозило — вот так, оказывается, Солнышко не всегда способно обогреть само себя, — и к вечеру он снова начал кутаться в объёмный кардиган молочного цвета. Обезоруживающе безобидный, но рядом с ним Джисон всё равно нервничал как никогда сильно.       — Когда я вернулся отдать контейнер… ну, перед тем, как ты предложил мне работу… — начал издалека он, но Феликс его перебил:       — Я помню, — от улыбки глаза блондина превратились в добродушные щёлочки, — не переживай.       Джисон кивнул, но переживать не перестал. Есть на земле хоть один человек, который способен перестать волноваться после того, как его об этом попросили?       — Вряд ли, — еле слышно прошептал Хан и тут же выпалил куда громче. — Ты тогда назвал моё полное имя. Откуда ты знал мою фамилию? При заказе я всегда назывался просто Джисоном.       Феликс вздохнул, но не перестал улыбаться. Удивительная способность, почти суперсила: Джисон не переставал удивляться тому, как даже в конце тяжёлого дня это солнце продолжало светить.       — Думал, ты не обратил внимания… а сам не хотел лезть, потому что за всё это время ты так меня и не вспомнил.       Феликс вышел из-за стойки и сел на высокий стул, на котором обычно играл на гитаре Джисон. Его место для выступлений стало по-настоящему удобным стараниями Феликса и Юны, которые украсили стену и микрофонную стойку гирляндами, поставили рядом несколько небольших фикусов и рассадили вокруг стула плюшевых зелёных дракончиков. Джисон смущался каждый раз, когда замечал очередную деталь в украшении — последним новшеством стал небольшой баннер с его именем, словом «Phobia» и ссылкой на инстаграм Хана, — но только тогда, в полутьме закончившей работать кофейни, он понял, что это действительно его место.       Странно, что для этого потребовалось увидеть Феликса накручивающим на указательный палец горящую гирлянду.       — Я тебя не помню? — переспросил Джисон, подходя чуть ближе и облокачиваясь на один из высоких столиков. — Разве мы встречались до кофейни?       — О да, — как-то обиженно усмехнулся Феликс. — Мы виделись почти каждый день во втором классе. Недолго, правда: моя семья скоро снова переехала, и я сменил школу.       Джисон непонимающе моргнул. Такого он совсем не ожидал.       — Подожди, — он выпрямил спину и нахмурился, — как это возможно? Со мной никогда не учился никто не по имени Феликс.       — Феликс — наверное, — кивнул блондин, разглядывая мигающие лампочки, словно видел их впервые. — А Ёнбок?       Джисон буквально чувствовал, как скрипел его мозг в попытках вспомнить кого-то с этим именем. Феликс снова усмехнулся:       — Ну, вряд ли ты вспомнишь меня. Зато я помню тебя очень-очень хорошо, Джисон.       — Почему? — машинально спросил Хан, всё ещё ничего не понимая.       — Потому что я… — Феликс запнулся. Впервые за время их общения. — Я, ну… очень хотел с тобой дружить.       Круг замкнулся. Вселенные сошлись. А Джисон по-прежнему не понимал, какого чёрта происходит.       — Ты был бойким, активным, и таким смешным, — после недолгого молчания заговорил Феликс, не сводя глаз с мерцающих огоньков гирлянды. — Вокруг тебя всегда собирались толпы, потому что ты рассказывал лучшие истории. Никто не верил, что ты придумывал их сам: я помню, ты даже с кем-то подрался из-за этого… а я верил и молча восхищался тобой, потому что боялся подойти ближе и послушать тебя со всеми. Я сидел на последней парте, как все новички. Оттуда открывается лучший вид на звёзд класса, ты знал?       Саншайн невесело хмыкнул, а Джисон только тогда вспомнил один из самых старых классных альбомов. Почти у каждого из ребят была портретная фотография, поэтому на общем фото было подписано лишь одно имя — имя мальчика, который проучился в этом классе всего несколько месяцев, и перешёл в другую школу до того, как фотограф пришёл сфотографировать каждого ребёнка по отдельности.       Ли Ёнбок.       Джисон не знал, что сказать. Ему было грустно, неприятно — как и всегда, когда вспоминали его в детстве — и очень стыдно.       — Как же ты узнал меня? — еле выдавил Хан, не глядя на блондина.       — Это очень странная история. Мне кажется, ты не будешь рад, если я её расскажу.       Вся жизнь Джисона состояла из странных историй, только обычно их никто не рассказывал — они рождались в его голове сами. Одной больше, одной меньше…       — Расскажи, пожалуйста… Феликс.       Саншайн и Фобия подняли головы одновременно и обменялись неловкими улыбками. Феликс вздохнул. Джисон никогда не слышал, чтобы кто-то вздыхал столько же, сколько он сам.       — Ты тогда вдохновил меня сочинять истории, — негромко сказал Феликс. — И я начал писать короткие рассказы… ну, что-то типа сказок, в которых супергерои боролись со злодеями; пираты захватывали корабли и находили сокровища; эльфы побеждали чёрных колдунов; хорошие вампиры перевоспитывали плохих. В моих историях два лучших друга находили порталы, попадали в параллельные миры и становились там совсем другими… сильнее, смелее и круче. Особенно это касалось одного из них — Феликса. Второму… Джисону даже не нужны были порталы, чтобы стать сильнее, смелее и круче — он уже был таким. Ну… я был в этом уверен. Я писал эти истории даже после того, как попал в новую школу. Там я тоже не сразу смог найти своих людей, так что долгое время ты был моим единственным, пусть и воображаемым, но… настоящим другом. Разве мог я не узнать тебя даже спустя столько лет?       Джисон чувствовал, что вот-вот заплачет, поэтому судорожно пытался выдумать причину, по которой мог бы ненадолго остаться в одиночестве. Причина нашлась удивительно быстро:       — А у тебя остались эти сказки?       — Ты будешь смеяться, но да, — Феликс смущённо потёр шею. — Я попросил маму прислать мне мою папку, когда мы с тобой впервые поговорили. Если честно, было сложно привыкнуть, что ты вырос таким молчаливым.       — Я… я могу посмотреть эту папку? — дрогнувшим голосом спросил Джисон. Он уже вовсю чувствовал, как тряслись руки.       — Тебе правда интересно? Они в квартире наверху, — Феликс спрыгнул на пол и настороженно приблизился к Джисону. — Ты что… плачешь?       Хан покачал головой и, конечно, тут же разрыдался, уткнувшись лицом в куртку, которую всё это время держал в руках. Почему его так задела история Феликса? Потому что тот напомнил ему про то, каким Хан был в детстве, когда не ценил всё, что ему было дано от природы — всё то социальное, чего он лишился после восемнадцати лет? Потому что не смог побороть одиночество тихого веснушчатого новичка, который разговаривал, только когда учитель вызывал его к доске? Или потому, что спустя много лет два мальчика поменялись местами, но это не помешало им вновь найтись в огромном городе… или впервые по-настоящему встретиться?       Чьи-то руки мягко обняли Джисона. Это было так нужно ему, что он тут же разжал судорожную хватку и, не обращая внимания на то, что куртка полетела на пол, крепко обнял Феликса в ответ. Хан не слышал ни слова из того, что шептал ему низкий (тоже плачущий) голос, и не пытался как можно скорее успокоиться. Он почти наслаждался тем, что может плакать кому-то в плечо, не пряча свою боль и свою радость, не чураясь прикосновений и не боясь показаться нелепым и ненормальным. Оказывается, дружба может начаться задолго до того, как об этом узнает один из друзей.       Оказывается, дружба умеет существовать одновременно в нескольких мирах. И об этом хотелось кричать что есть мочи, голосом разбивая оковы одиночества раз и навсегда, но Джисон снова не мог ничего сказать.       Правда, Феликс тоже скоро замолчал: невыплаканные слёзы маленького мальчика отбирали у молодого человека слишком много энергии.       Саншайн боится потерять наконец обретённое не меньше Фобии. Объятия Фобии ничуть не холоднее объятий Саншайна.       — Прости… — еле выговорил Джисон, невидящим взглядом уставившись на микрофонную стойку. — Я… такой плакса.       — Ты м-мне об этом говоришь? — заикаясь, спросил Феликс. — Я чувствую себя так глупо…       — Ты ведь ещё не показал мне свои истории, — брякнул Джисон, не думая над словами ни секунды.       Теперь они смеялись в унисон, не переставая плакать и не разнимая объятий, словно боялись, что течение жизни снова унесёт одного от другого.       — Ты прав. Буду чувствовать себя куда глупее… я ведь никому их не показывал. И мне было восемь, когда я придумывал сюжеты для тех сказок. Конечно, я успел их немного подправить, но…       Феликс волновался чуть ли не сильнее Джисона, и это действовало на Хана успокаивающе. В его чувствительности нет ничего плохого. Она просто есть, причем не только у него.       — Я могу прочитать дома, чтобы ты не нервничал. А потом сделаем вид, что ничего не было… — предложил Джисон, чуть ослабляя объятие. Уж очень сильно хотелось умыться и высморкаться.       — Пожалуй, это хорошая идея, — отстраняясь, сказал Феликс. Он тут же закрыл раскрасневшееся лицо руками и пробубнил себе в ладони. — Только не надо делать вид, что ничего не было… ладно?       Фобия и Саншайн посмотрели друг на друга и поняли, что вечер, когда в Сеуле впервые выпал снег, вряд ли когда-то забудется. Этот вечер был подарен им как возможность открыться; как опора, которая мешала бы им упасть и сдаться перед лицом трудностей — социальных и не очень. Феликс быстро вытер лицо рукавом кардигана и, пряча глаза от Джисона, попросил его подождать, пока тот поднимется в квартиру тремя этажами выше. В глубине души Феликс — точнее, Ёнбок, — боялся, что Хан исчезнет из его жизни так же неожиданно, как вновь появился в ней. Сколько он боялся сказать герою детства лишнее слово, сколько болел за него сердцем, чувствуя, что Джисон был не в порядке каждый раз, когда появлялся в кофейне.       Только вот Джисон не собирался исчезать. Во-первых, ему ещё не заплатили за месяц. Во-вторых, он обещал одной посетительнице разучить «always, i'll care» Джереми Зукера и не хотел её расстраивать.       В-третьих, Джисону в голову пришла идея, которую он просто не мог не реализовать. Плевать, каким будет результат, — это просто нужно сделать, успев до Рождества.       — Давненько я не писал музыку ночами, — прошептал Джисон, хотя Феликс уже вышел из кофейни и не мог его услышать.       С привычками так трудно бороться. Особенно если это привычка заканчивать мысли вслух.