В тихом омуте

На самом деле призрак не был Призраком. Он часто мог шуметь, скрывался в своих патлах до плеч и резко двигался. Он не мог подолгу сидеть на одном месте и в комнате его зачастую не было. Остальные смерились с ним более-менее и предпочли не замечать. Ночью Немой исчезал, утром появлялся сидящим на кровати с какой-нибудь книгой. Его взгляд с мёртвых рыбьих глаз так же часто сменялся на что-то тёплое и живое, особенно если он наблюдал за другими. С восхищением, непониманием и интересом. Немой не ходил в Кофейник, в столовой бывал редко, как в и классе третьей комнаты. Не посещал уроки, не вышивал крестиком и так не завёл растение. Он как-будто сам им и был. Стервятник строго молчал в ответ, когда мальчишка залезал в угол. С тех пор, как что-то ярких из вещей сменилось на что-то темнее, в его сторону и вовсе не смотрели. Не думали о нём, по-прежнему не замечали и он просто был. Но не эти утром. Ни последующим, и не по-последующим…

***

В наушниках не играет музыка, они просто воткнуты в уши — для приличия и безразличия. Для того, чтобы никто не обращался и никто не заговаривал. Машины носятся как угорелые туда-сюда, противно шумят. Руки тихо покрываются инеем и считают секунды, прежде чем отвалиться вслед за носом. Ничего не хотят держать или слушать. Казалось, Красавица клонировался. Клон решил оставить способность себе, но изменил внешность и кличку. Просто потому что две клички в доме — табу. Просто потому что, по идее, кличка лишняя. И вовсе Немой не немой, и вовсе призрак не призрак. — Один… Один латте! — Голубые волосы покрылись снегом, замёрзли и отвалились. Иней с пальцев убежал, оставляя мокрые подмерзающие следы. Латте греет снаружи и внутри. В кармашках звенят монеты. Одни — на проезд, другие — на кофе. Кофе Немой не любил, особенно горький и чистый, особенно на постоянной основе. Но в Доме его ценили и боготворили, оно поддерживало жизнь. Хотелось искренне послать всех с этим дурацким кофе и взять наконец-таки чай. Нормальный, в разноцветной коробочке, где, желательно, не меньше пяти разных. Но только без ядрёного красного. На улице снегопад, вечер, озарённый фонарными столбами и неоновыми вывесками, и темное небо, посыпанное звёздами. Если они на нём бегают и светятся, будет холодно, если их нет — теплее. Но Немому было холодно всегда и везде: жарким летом, дождливыми осенью и весной, морозной зимой. Он всегда был похож на труп лягушки, от него зачастую несло (благо, не трупным запахом, а чем-то более приятным), отдавало морозом и он всегда был ледяной. От взгляда до волос и температуры тела. Казалось, у Немого на плечах висел жар и какая-то страшная болячка, которая согревала его изнутри вулканом, а снаружи обдавало минусовым градусом. Голубые волосы были собраны в хвост, передние пряди лезли в глаза и свисали, облепляя щёки. Немой натянул получше капюшон, запрятал часть ладоней в рукава, оставляя только пальцы, чтобы держать стаканчик. Куртку он спёр из подвала, где, как оказалось, были ненужные и старые вещи. Ушёл ночью из комнаты, перелез через дыру в заборе, пока не было видно собак (порой он видел, как Горбач, мальчик в красном свитере из Четвёртой, подкармливал их. Уходил в кусты и оказывался по ту сторону), и сбежал. Правда, побег продлился недолго. Крыса вернулась буквально на третий день, кивнула ему и они почапали обратно. Она — полная всяких пакетов и забитой сумкой, он — в потрёпанной одежде и двумя горячими стаканчиками другого кофе. Крыса скрылась, а Немой понял, пора возвращаться обратно. Ноги его тряслись перед дверью в комнату, он сделал глубокий вдох, немного отворил дверь и мягкой тенью проскользнул к своей кровати. Остановил его угрюмый Дракон. — Стоять! — Брови его, сливающиеся воедино, смотрелись хмуро вместе с взглядом. — Где это тебя, скажи нам, носило? Ты хоть понимаешь, что будет, если будешь так сбегать?! Немой замер. Покачал головой, взял из рюкзака тёплую толстовку и снова ушёл, игнорируя всех, кто находился в комнате. Стервятника не было. Он улыбнулся.

***

На перекрёстке никого не было. В углу стоял разбитый телевизор. Немой сел на старый, повидавший не одну душу и проживший не одну жизнь в Доме, диван. Залез с ногами и уставился на стену. И оказался где-то, где сам не понял. А когда очнулся, вместо странного дома в голове перед ним предстал страшный, бледный парень. Вылез он из телевизора или нет, Немой пропустил. От парня пахло кровью, сам он был покрыт всевозможной грязью, начиная от листьев и заканчивая землёй на ногах. Глаза его были блеклыми и серыми. — Тебе тут нельзя… — Немой вопросительно поднял бровь. Походу, его обнаружили. — Нельзя находиться тут. Кто ты? Голубоволосый встал. Его схватили за плечо и повели прочь с перекрёстка. Руки он засунул в мягкий карман толстовки. Слепой отпустил его плечо и пошёл дальше. По спине пробежало стадо мурашек. В ушах шелестело что-то и дул ветер. — Это Слепой. — Но все посторонние звуки сразу смолки и Немой юрко обернулся, уставившись на Стервятника, облокотившегося на стену. В руках у него была цепочка с листьями. Стервятник покачал цепочкой, подошёл поближе. Немой отступил. — Постой. — Стадо мурашек сделало крючок, свернуло с дорожки и побежало вверх. Хотелось мурчать, пальцы Стервятника были самыми тёплыми на этом свете, пока они стояли в коридоре. Цепочка повисла неощутимым грузом. Немой стыдливо отпустил взгляд в пол. Теперь он был птицей. Перелётной, меняющей дома и возвращающейся обратно, в гнездовище. Он не был одет во всё чёрное, не носил траур, но у него был ключик и, пускай не настоящее, было растение. Были тёплые пальцы Стервятника, мягкая улыбка Ангела, подколы от Дронта и место за креслом. Немой затрепетал внутри, заробел снаружи, сделал шаг навстречу и обнял хромоногого. Это было лучше, чем место, откуда он пришёл. Вечером в столовой было шумно и страшно. Она кипела жизнью, плевалась красками, визжала громче машин и гудела, как паровоз. Приятно пахла чем-то вкусным и была тёплой, почти как Папа Птиц. Жила. Несколько столов в ряд, за всеми разные люди и лица. Сварливые и говорливые, безумные и тихие, яркие и обыденные, сливающиеся в единый ком непонятности и интересности. Немой узнал Табаки, которого видел в коридоре, Волка с его седой макушкой, Македонского, до жути вежливого и странного, который смог его застать в том же коридоре и спросить «всё в порядке?». Все делились на группы, были подстать им и в тоже время нет. Только Фазаны выделялись своей синхронностью и великолепностью, делясь на чёрно-белые полосы. Официальные, лицемерные, похожие друг на друга и думающие коллективно. Не было у них ни вожака, ни чего-то яркого. Немой сел с краю, рядом с Дорогушей, покопался в своей тарелке, выпил залпом ещё горячий чай и вздрогнул. Крысы затеяли драку между собой. Как и говорили Птицы, у них без этого день потрачен зря. Табаки что-то завопил; Псы переговаривались между собой, парень с зелёными волосами подошёл к ним и толкнул кого-то в плечо; Фазаны брезгливо смотрели на всех. — Хей-хей-хей! — Что отвлекло Шакала от собирания бутербродов в дорогу, которыми он занимался пару секунд назад, было написано на лбу. — Неужто Призрак самой персоной? Весь Дом на уши поставил! Проник, словно Автолик, и испарился, плутая забытой всеми душой по стенам. Притворился надписью на втором этаже и поселился на Перекрёстке, выбирая, куда же двинуть дальше! Стервятник, когда вы успели найти такое чудо-юдо в свою стаю? Мне никто не поверил, что в Доме новичок. Вот подставщик. — Колясник завертелся юлой, заблестел глазами, засверкал оскалом и под выжидательный взгляд Папы Птиц сник. За спиной его горой вырос Сфинск. — Не мы его нашли, он нашёл нас. — Дорогуша растянул губы в улыбке, прищурил глаза и отпил из своего стакана. Немой отложил вилку, неловко покачал коленями и встал. Быстро ушёл, испаряясь за столами. Глаза Табаки сделались как два блюдца, а брови взлетели к небу. Он ещё немного покрутился, поворчал и поехал обратно доделывать бутерброды вместе с Горбачом. — Так он теперь Призрак? Щуплый для парня. — Немой. — Дронт загадочно пожал плечами и прикрыл глаз, не завешанный челкой. В свете ламп сверкнули его очки.

***

Красавица сидел на кровати и вышивал, нитки переплелись в комок разноцветного месива, поколотые пальцы болели и он с недовольством думал обо всём. О вожаке, зацикленном на своём погибшем брате, Драконе в виде их нового главы, Дорогуше, растерзывающих вместе с Валетом дурачков на деньги. Об их новеньком, скрытом Немом, который сопит на своей койке. Ему бы действительно подошла кличка Полтергейст, ни с кем не общается, за всеми наблюдает. Шумит и, как он, крушит. Карточные домики, горшки, путается в нитках и очень мало «клюет». Птица без песни, летающая везде и всегда, незаметно сливающаяся с надписями. Какой он? О чём думает и болен ли? Почему не вышивает и не ухаживает за растениями, почему появился на пороге третьей, а не четвертой или шестой… Хотя Красавица знал ответ на этот вопрос: Немой был тих и скрытен и, словно тоже носил траур, печален. Он приглянулся Стервятнику и стал кем-то на подобии второй Тени, ускользающей из его длинных пальцев. — Скоро ночь сказок. — Немой перевернулся, глянул на него заспанными глазами и закрыл их. Его сказка будет молчаливой.

***

— Бес! Ты — Бес! — Руки ловко хватают подмышки, дергают за кофту, штаны и волосы. Лезут пощупать и отдирают клочьями что-то невидимое и непостижимое для обычного глаза. Лезут под одежду, скребутся когтями по спине и плечам, царапают щёки и закрывают глаза. Подбрасывают вверх и не ловят. Тело приземляется на кровать. Закутывают, сталкивают на пол, закатывают под кровать. И только губы шепчут, не вынося хаоса: — Хватит. Прекратите. Людей на остановке обливает водой из лужи, мимо проносится джип. Обозванный Бесом открывает глаза и плачет, солёными дорожками текут слёзы, капая с подбородка. Бес утыкается в пальто мужчины, который стоит рядом. Остановка. Серо. Раны щиплет кусачая боль, проходит по венам, забирает что-то такое же невидимое, как лапали руки из кошмара, и отступает, оставляя ни с чем. По голове гладят, поднимают на руки и Бесячий видит грязные машины, радужные лужи, покрытые белой пеной и серые панельки, стоящие зубьями расчёски, никак не достигающие неба. Им до него далеко. Они заходят в автобус. Клонит в сон и чешется прививка на руке. Позади — клиника, впереди — скучные уроки и злые, не выспавшиеся лица, готовые состроить колкую фразу на любом проступке. Повторяющие про себя и вслух: «Бес. Ты — Бес.» Словно поговорку, не имеющую конечной остановки. И только в руках шуршат билеты, напоминания о том, откуда они вышли. Но и после ничего не ждёт. Серые стены, полы, от которых несёт хлоркой, замацанные тетради, погрызенные ручки, четыре незаправленные кровати. Зелёная доска. Белый мел. Скрипучие звуки. — Бес. — Бес уворачивается от взрослых рук, бежит по лестнице, спотыкается, ползёт, встаёт, снова бежит, петляя между коридоров и заходит в палату. Тошнотворно воняет антибиотиками, высятся, как башни, капельницы, гудят приборы и пищат градусники, напоминания свёрнутых в трубочку или вытянувшихся во весь рост мышей. — Кто ж тебя так обозвал? — Бес молчит, его не понять. У него растрепанные волосы, шальные, одичалые глаза и скорость Молнии Маквин из телека, идущего перебоями. Бес никого не слушает, прячется от лекарств и не хочет делать прививки; не даёт вставлять капельницы, ест неряшливо, размазывая всё по тарелке и собственному лицу. У него нет родителей, у него нет дома, и только старший брат, слёгший с недугом, порой приходит навестить. Бес любит чай, он больше похож на мальчишку. Ему шесть. И он радуется тишине. — Гоблины. Страшные гоблины, не похожие на других. Они снежные и холодные, как кусок льда, скользкие и противные. Двуликие… — Девочка сидящая на второй койке смотрит на Беса и внимательно слушает. — Противные, мерзкие гоблины, с острыми лапами и колючими одеялами. — Девочка не боится Бесячего. Ей интересно с соседом по палате. Интересно отдавать печеньки и наблюдать, как, растягивая удовольствие, Бес их точит; любопытно узнавать, что он делает на холсте и о чём поёт под ночь; ей нравится сбегать с ним по ночами, тереть спину Беса мочалкой, трогать его волосы и, о чём она никому никогда не расскажет (ведь так положено, так заведено с древних времён), ей нравится хранить их тайну. А ещё ей нравится то, как он поёт. — Как в последний раз, голосом и струнами…

Ей нравится его взгляд. Его манеры. Его кличка. Ей нравится обниматься с ним и заканчивать предложения.

Чудеса творит Орфей. -

Ей нравится мазать Беса заживляющими кремами, рассказывать ему по ночам легенды, пугать байками и красть хлеб из столовой. Девочка хочется быть такой же бесшабашной и смелой, не робеть при каждом укоре и возражать. Но девочка не может. Она послушно глотает прописанные таблетки, замеряет температуру и уносит его тайну с собой. Навсегда. Оставляя после себя шлейф мандаринового запаха и книжку Сказок. А Бес начинает молчать. И с каждым молчанием его голос всё тише и хриплее, слов становится меньше, а шума вокруг действий наоборот больше.

***

Стервятник натягивает на Немого упавшее одеяло, выходит в коридор и улыбается Сфинксу. Вместе с Валетом и Дорогушей они вчетвером заманивают кого-то из крыс и играют в Кофейнике. Кролик стоит за барной стойкой, протирая стаканы. Табаки говорит о чём-то с Лордом в соседнем углу. К игре присоединяется Волк в виде наблюдателя. Партии играют по очереди. Карты послушно ложатся друг на друга, малолетка из крыс в ожидании грызёт ногти, с недоверием смотря на всех сидящих. Уверенно говорит «бито» и набирает из колоды. Через время у Стервятника остаётся две карты. Малолетка с отрывом в шесть проигрывает. Он совсем зелёный, не может никак сдать свои лишние в кучу и раздосадованно вздыхает. — Бито. — Отдаёт свои деньги Папе Птиц и уходит. Это пятая игра за вечер. Стервятника сменяет Дорогуша. Валет раздаёт, Бандерлог снимает карту, становящуюся козырной. Черви. Птицы клюют червей и ловко глотают, зорким зрением видят их, выползающих из-под земли и устраивают охоту. Достают своими блестящими клювами, прячутся в траве, выжидая, и быстро взлетают, когда кошки или псы, а то и большие, жирнющие крысы, пытаются их сцапать. Но везет им не всегда. Такой птицей стал Тень. Что-то или кто-то, похоже, всё-таки сцапало его и разорвало в клочья. После седьмой партии Стервятник уходит. Кто-то в кофейники «зависает», попробовав «Лунную дорогу». Папа Птиц, ощетинившись, скрывается в своих мыслях, не замечая Слепого и людей в коридорах. Идёт на первый, выходя на улицу. Со стороны двора, скрываясь за деревьями, доносится мелодия флейты. Еле слышимая, как шаги Немого за спиной. — Опять сбегаешь? — Голубоволосый кутается в куртку, прячет руки в карманы и сопит. Он стоит в пижаме, на ногах лёгкие резиновые тапочки, пропускающие через себя холод. — Зима всё ближе… — Шепотом выдаёт он одну-единственную фразу за все дни, проведенные в Доме. И скрывается за дверью входа, отворяющейся с лёгким скрипом. Стервятник удивлённо смотрит ему в спину. И понимает, что призрачный Немой на самом деле не призрак третьей комнаты, объятия которого окутывают лёгким кольцом, а разбросанные книги действительно читаются, а не служат прозрачным предметом для прикрытия. И он вовсе не похож на тень, ни на обычную, ни на его брата. Сказки Табаки, слагаемые об призраке, разбиваются, оставляя после себя череду осколков, непонятно от чего отколовшихся и непонятно что из себя выстраивающих. И Стервятник решает их собрать. А остальные подержат, чтобы клейкая лента и скотч легли как надо, чтобы клей засох правильно и деталь не уехала. На следующее утро Немой спит в комнате. И последующее и после-последующее. Спит, пока не наступают два дня до Ночи Сказок.

***

Конь забирает свои волосы в хвост, умывается в туалете, накидывает чёрную кожанку и идёт к Лэри. Бандерлоги разбежались по своим комнатам и остальному Дому, в поисках чего-нибудь интересного. Заведённый легендами Табаки о привидении, появившемся в Доме, глава Логов ходил туда-сюда по коридору и, как только Конь показался на горизонте, подлетел к нему. Всплеснул руками и начал заводить шарманку. — Когда?! Когда в Доме успело такое произойти! Шакалиная морда все уши прожужжал. Почему, Конь, почему ты ничего не сказал! — Зелёные волосы Лэри, казалось, встали дыбом. Конь пожал плечами, скатился по стене на пол, куда после присел и сам вожак. — Наверное, сам не до конца поверил? Тем более этот тип уже несколько раз исчезал на пару дней. Никто в его сторону особо не смотрит. — Лэри разочарованно вздохнул, цокнул языком и покачал головой. — В любом случае, он все равно не говорит, так что смысла к нему лезть за информацией и спрашивать, кто он такой и откуда взялся, нету. — Конь достал сигарету, протянул её зеленоволосому и задымил. — Немой, значит? А-а-а, так это тот скорострел за вашим столом, невысокий, да? — Ага. А потом Лэри начал говорить что-то о Могильнике и Законе, а Конь ему отвечал, сетуя об последних слухах, ходивших наравне с легендой об призраке третьей комнаты.

***

Бес пришёл к Девочке из комнаты, пропахшей кровью и гнилью. Он был грязный, чумазый от пят до макушки, его сердце бешено билось в груди и он не мог поверить, что всё кончилось. Он был покрыт синяками, ссадинами и ранами. У него было выбито несколько зубов, а под глазом, освещая лицо фиолетовым, пристроился фингал. Бес лез в драки с другими, боялся одиночества и в тоже время не хотел быть с кем-то. Прятался по углам, словно крыса. Воровал хлеб из столовой и фломастеры у других, таскал ей аскорбинки от тёти на посте и редко улыбался. А если и делал это, то только для неё и только самой-самой улыбкой, на которую был способен. Он был ярким и пёстрым, живым и скачущим. На нем не приживались катетеры, он не таскал за собой капельницы. Крутился юлой, что-то вечно доказывал, расписывал листки песнями, которые помнил и свистел словно птичка. Он был ловок как кот, быстр и хитёр. Прятался за шторами и пытался залезть в тумбочку, лез под кровати и прыгал на них же. Таскал ей книги из библиотеки и защищал от больших детей, которые лезли к ним в палату. Он не давал себя раздеть или послушать, выпрашивал в столовке и у взрослых пакетики чая. Они всегда были разными, начиная от вкуса, заканчивая цветом в кружке. Маслянистые, пачкающие кружки, зелёно-жёлтые, тёмно-коричневые, янтарные, красные и светло-зелёные. Он сбегал по ночам в окно, когда медсестры не ходили по коридорам, а охранники читали журналы при тусклом свете ламп. Он таскал котят, таких же больных и одиноких, как она. Стал её другом. Девочка не говорила своё имя, Бесу оно было и не нужно. Зато она знала, как зовут настоящего его. Такого же одинокого, грустно-печального и скрипящего зубами. Огрызающегося на весь мир. Бес пытался выжить, девочка старалась не истлеть. День ото дня её кашель нарастал, она прекращала есть и больше спала. А в однажды, когда рассказывала сказку, её голос начал затухать. Девочка грустно улыбнулась, Бес провёл ладошкой по её лбу, оставил невесомый поцелуй и прикрыл глаза. — Спой мне. Спой о том, как он всё же вернулся домой. И Бес начал петь. Тихо гудел, мычал что-то под нос, чтобы слышала только она. Держал её за руку и улыбался. Так же тихо и спокойно. Девочка вяло улыбнулась, попросила продолжить, когда его голос смолк. Но Бес не продолжил. И она закончила сказку. — В домике на том краю, На Изнанке, как в Раю, Ходит странник, аки крот. В Доме Сером он живёт. В Доме том полно людей, Вместе с ними веселей. Подружился странник с ними, Нету места лучше в мире… Бес тихо угукнул. Он хотел начать спорить: место лучше всегда есть! Например, с ней. Но не начал. Девочка прикрыла веки, вяло сжала его руку, прошептала что-то и смолкла с концами. Бес просидел с ней всю ночь. Он не плакал, но в груди было пусто. В его голове звоном отдавались её последние слова, а поутру стухли. Когда стало ярко, в палату пришли медсестры. Больше тут не пахло мандаринами, только хлоркой; не шумели сказки по ночам — песни пели сверчки за окном. Не пахло антибиотиками, а дети не пытались ворваться в палату поиграть. Бес остался один. Рухнул в пропасть молчания с головой.