В тихом омуте

Весна очень быстро пришла. Наступила своими лужами, опрокинулась в слёзы капелью и растаяла на асфальте, словно снег. Но солнце в ней не грело. Я подношу к губам стаканчик и смотрю в окно машины. Понедельник сходит ручьями, плачем других после пьянки и красными глазами Челси, которой поручили отправить ребёнка обратно. Мне особо много не надо. Мы останавливаемся у серой заправки и допиваем кофе вместе. У меня лёгкий латте, у неё терпкий капучино. Она любит что погорче, особенно если это что-то растекается в её желудке рано утром. Я люблю сладости, но не так, чтоб было чертовски приторно. Запах весны очень кстати подходит под серость реалий. Панельки отчетливо ловят солнце и отражают его в небо, не достигая наших глаз. — Я хочу разлиться этим кофе по асфальту и раствориться в бензине или какой-нибудь воде, чтобы через неё попасть на небо. Знаешь, мне всегда хотелось на облака. Только попытки пресекаемы, а врачи любят разбивать пациентов об землю. Или об кафель с бетонной крошкой. — У Челси от волос пахнет миндалём и свежестью. Она бы была моей серой реальностью, но, в отличии от городов, спасительной. Только мы не настолько близки, чтобы забирать её у старшего брата, да и она, я знаю, не захочет возиться лишний раз с моими проблемами, да и, в целом, со мной. Челси слишком живая и бодрая. Её активность перетягивает всю весну на себя. — Ты слишком пессимистично смотришь на этот мир, детка. — Я ей слабо улыбаюсь. Не могу, не умею и не хочу напрягать лишний раз musculus risorius, по крайней мере по пустякам. Но сопоставлять Челси с пустяком слишком неуважительно и эгоистично, потому что она довольно много делает. Столь много, что мне нечем её отблагодарить. — Этот мир смотрит слишком пессимистично на меня. — Стаканчик из-под латте летит куда-то в урну. Челси урчит, что не стоит так делать. В следующий раз придется открывать двери и выходить из машины, но пока что мне везёт. Этот день подозрительно хорошо идёт. — Отбрось. Сегодня солнце выглянуло, порадуйся хоть этому. — Кто сказал, что мне не радостно? — Рядом с Челси весна пробирается мне под кожу и растворяется в крови. Слишком легко, несмотря на тяжелые подъемы. Два часа сна, разбитые в пух и прах головы и, всё же, слишком светлое небо. Ослепительно. — Я вижу тебя насквозь. — А я вижу как по её голове стекает кровь, но отвожу наваждение. Вчера вечером было спокойно, даже не смотря на трясущиеся руки (Слава кому-то свыше, мне доводилось быть на кухне в одиночестве) и чуть ли не падающий стакан. Тремор от дикого страха без объяснительной причины и галлюциноз стали чем-то вроде спутника по жизни за пару лет. Но это неважно. Вдох. Челси здоровая как не была, я отворачиваю голову от её обворожительных глаз. Ему повезло с такой девушкой. Серый Дом мелькает на горизонте после двух часов, когда Челси допивает кофе и заводит машину, чтобы остановить потом около забора. Потрепанный не выспавшийся Ральф стоит у калитки и смотрит на бумаги в своих руках, как на что-то странное. Не удивлюсь, если он мысленно вышвырнет их на помойку. — Доброе утро. — На часах плюс-минус должно быть около пяти с половиной. Я не задаюсь вопросом, почему он не спит. — Извините, вам пришлось раньше вставать из-за нас. — Ничего, я всё равно не спал. — Он закрывает табеля в папке и сует их подмышку, нервно вздыхая. — Всё хорошо? — Да. — Челси треплет меня по голове. — До встречи, Джин. Буду ждать тебя в следующий раз. — Пока-а. Воспитатель кивает ей и мы уходим. — Нужно ещё зайти к Янусу вечером. Тебя осмотрят и проведут тестирование. А пока можешь отдыхать, скоро уроки начнутся. Коридоры пролетают как-то чересчур быстро и вот мы оказываемся в разных сторонах, а потом Ральф и после ускользает из поля зрения. Надписи и темнота расслабляют глаза. Я иду вперёд, в надежде добраться до учительского туалета. Там редко кто бывает, и ещё не так сильно заделаны окна, как на Перекрёстке. Туалет почти чистый и воняет немного хлоркой. Я сажусь на подоконник, доставая из кармана маленькую книгу и погрызенный карандаш, который довольно сильно сточился, но писать им ещё можно. Мелким почерком там сплошной текст и корявые зарисовки. И дата…

***

Вдыхаю запах футболки, пропитанный слезами. Мандарины и другие цитрусы, сладко и кисло. Сверху капает что-то мокрое и горячее, я вжимаюсь ей в живот, утопая в юбке с цветами. Шепчу: не плачь, всё хорошо будет. И хочется в это верить, но аппаратура за спиной опасливо пиликает на грани предела, треморные руки сжимают плечи, а губы расплываются в фальшивой улыбке. Мы знаем, что хорошо не будет. И перед тем, как она скажет что-то, я просыпаюсь от жалобно писка «нет». За плечами одна из любимых песен и успокаивающий голос. Рапсодия, придуманная нами, скользит вместе с остатками сна, растворяясь в лицах Гнездовища. — Ты говорил, его больше не будет. — Дронт склоняется с каким-то оскалом, оборачиваясь на ошеломленного дракона, который сразу же откашливается и поправляет себя. Недоумение со всех сторон присутствующих, только Ангел и Бабочка смотрят привычно, один с отвращением, другой, как будто меня здесь нет. Конь сводит брови, усердно над чем-то думая, пока Стервятник сипло вздыхает. — Расходитесь, пташки. — Половина голосов — возмущения, вторая — раздраженные и утомленные. Я сажусь на кровати и сонно оглядываю птиц. «Это всё, Стервятник?» у него необычные глаза. Папа стучит тростью. Вышел. Стоит ли мне идти следом? Ноги просовываются в тапочки тяжело, словно всё тело налили свинцом. Голова немного кружится, я понимаю, что проспать все уроки не было ошибкой. Стервятник курит, оставляя Луиса на подоконнике. — Джин. — Я вздрагиваю. Блондин смотрит в пол. Поднимает медленно голову и, поворачиваясь к Луису, кидает: — Ты можешь идти. Тебя ждут в Могильнике. — Что-то не так? Время замирает в коридорах, оборачивается мышами в стенах, ушами и глазами на потолках и полах. Комнаты удлиняются, сужаясь. Шаг, я стою в тумане, из которого длинные бледные руки пальцами расширяют глаза. Сигаретный дым выдыхают в лицо. Пахнет чем-то ещё. Я морщусь. Четко и понятно дают понять что-то, добивая немного заботливо-строгим: — Джин, ты м о ж е ш ь идти. — Я теряюсь. Это вопрос или утверждение? Моргаю. Туман рассеивается. Перед лицом Стервятник с колючим носом. — Не заставляй их ждать. — Хорошо, — слетает с губ слишком тихо. И я иду в Могильник под гипнозом золотых глаз Стервятника.

***

— Зрение нормальное, реагирует на свет хорошо, нервы тоже в порядке. В целом внешняя диагностика показывает прекрасные параметры. — Янус записывает всё по бланкам и другим бумажкам, которые мне не видно со стула. — Но меня напрягает другое. Не исключено, что в Доме у кого-то уже развивается на ранних стадиях, но у тебя, говоришь, было и до него. — Бурчит под нос, поправляет очки. Я отвлекаюсь на стаю муравьёв на его столе. Один из-под кожи, другой ползёт вверх. — Шизофреноподобное расстройство на прогрессирующей стадии. Мы проверялись около года назад, тогда было… лучше. — И что же ты видишь? — Как вы относитесь к насекомым? — Янус хмурится. — Лояльно. — Тогда на вашем столе стадо муравьёв, вылезающих из дыры в левой руке. — Он еле заметно вздрагивает, смотрит на руку. Моргаю. Чисто. — Это правда? — Вчера вечером громадные тараканы жрали чипсы и смотрели ужастики. Я стабильно принимаю таблетки от галлюцинаций. Зачем мне вам врать? — Это самая длинная фраза в доме за моё пребывание. Янус стучит ручкой и смотрит на часы. — Попробуем ввести тебе новые препараты. Если не помогут, придётся всё же ехать в психологический диспансер. — Звучит грустно, но справедливо. Если таблетки перестанут помогать, выхода останется два, потому что смириться никогда не выйдет. Я выхожу из кабинета, разминаю ноги и руки. До выхода совсем немного, но хочется задержаться. Двери в палаты… На столике заплесневелые кожурки апельсинов, на стуле девочка с книгой в переплёте, похожей на мою, только больше. Она поднимает голову, сладко улыбается и растворяется. Её черные глаза преследуют меня до исписанных коридоров. Ангел закатывает глаза, Стервятник и Ральф слушают монотонную речь медсестры. Я подкрадываюсь к ним из-за дверей и нависаю тенью над их головами. — Господи! — Вскрикивает она, когда поворачивается. — Не пугай так!.. Эм… — Немой, — недовольно шипит Ангел. Стервятник снисходительно улыбается. Ральф спрашивает, всё ли в порядке. Я киваю и мы идём в комнату.

***

Он поливает лимонное дерево и прикуривает от рук Ангела. Раны на руках пощипывает, но ему сейчас не до этого. Порция 4-ММС кажется слишком маленькой, но не менее опьянительной в этом сумасшедшем доме. Бабочка расправляет невидимые крылья, перетаскивает своё тело на кровать, поправляет ноги и откидывается. Их четверо: Он, Ангел, Дорогуша и Немой. Мысленно Бабочка зовёт последнего Сойкой, тот такой же воровато-оглядывающийся и наглый. Почему-то не вызывает доверия. Бормочет что-то странное под нос, зачастую непонятное, берёт какие-то вещи без спросу или перекладывает. Он переглядывается с прыщавым и кивает. Дорогуша хитро на всех посматривает, напевая под нос старую балладу и делая свою настойку. С их «зельями» не сравнится никто, кроме Табаки, да и у того не такой обширный запас, несмотря на всё чудо, что Шакал вытворяет. Бабочка тушит сигарету об кожу, сбрасывая окурок в миску. Немой снова читает задом-наперёд, переделывая слова. Ненормальный — это точно. Ангел вышивает крестиком и поднимает брови. У него странные выпуклые глаза и неровные зубы. У Немого грустные и уставшие. — Хватит, — прокурено хрипит черноволосый. Дорогуша вопросительно смотрит в его сторону. — Немой, хватит бормотать. — Голубоволосый затыкается, резво подскакивая. Бабочка вздыхает. Сойка — решение поспешное. Нужно проводить собрание, обговаривать, подходит или нет. Вечно сменять клички тоже идея так себе. В любом случае он ещё ничего не воровал, а рушить судьбу мелкому и себе жизнь заодно не хочется никому. Назвал раз — не отмоешься вовек. — А то будешь потом Бормотуном ходить, тебе это надо? — Бабочка усмехается, Немой вздыхает. Чему-кто-зачем не ясно. Дорогуша поправляет шляпу. Ангел закатывает глаза — в его духе. Книги откладываются на потом. Иголка в руках прыщавого быстро и аккуратно делает свою работу. Бабочка хочет затянуться, но сигареты подходят к концу, поэтому он не достаёт вторую, когда вспоминает, что окурок от первой уже в миске. В комнате пахнет жженой хвоей и эвкалиптом столь сильно, что Немой снова сбегает.

***

Воздух холодит горячую голову. В маленькой книжке маленькое послание. Стишок. Неудачный и корявый. Он хочет наделить его смыслом, но выходит плохо. Перечитывает. Всё равно не то…

в горле ком от застрявшей монеты

в ушах звон от пощечин судьи

я сметаю свои долги под кометы

выбираясь из грязной земли

Прикрытые глаза и старый пятак, как напоминание о старшем. Его нельзя забывать и втаптывать, нельзя порицать, даже если хочется, потому что он никогда не будет виноват. Шашка за шашкой, удар за ударом, кровь капает на доску, но это ничего не даёт. Сколько не порицай кого-то, виноватых не сыщешь, а жертвы так и будут маячить перед глазами если не трупами, то мыслями, разгоняясь до сверх предельных скоростей на трассе под названием Жизнь. Бес закусывает губу и смотрит выразительно-ярко для того, кто, по сути, недостаточно мертв и недостаточно жив, чтобы быть правдой. Он стоит перед присевшим на корточки и вглядывается в самую суть маленьких черных дыр, подрагивающих от нервов. Стишок переходит из рук в руки, из прошлое в настоящее и растворяется в куске белого мяса. Человек смотрит на свои обглоданные руки, а потом в полузаколоченное окно. Красиво, пускай и серость берёт своё. После Могильника сюда только и смотреть. Бес всё так же терпеливо ждёт своего, но от него отмахиваются, словно от надоедливой мушки, и он исчезает в воздухе. Как будто никого и не было, кроме него. Через пару минут — стук трости и скрип двери. Немой сидит со свисающей ногой и скучающе вчитывается в строки. Кремово-полосато-клеточно-пастельный он и непривычные оглядки вздыхающего от вызывающих нарядов Стервятника. Совсем не по-траурному. Словно с ним что-то успело случиться за время отсутствия. Папа садится на унитаз с закрытой крышкой. Под его ногами суетится тень, на которую он старается не обращать внимания. Снисходительные улыбки, вежливо прикрытые глаза. Чего-то ждёт, не иначе. И Немой Бесячими глазами сквозь него подмечает узоры на стенах. А может и вообще не видит. — Я всё ещё могу идти? — Тень замирает по-хищному и обвивается вокруг ног кольцом. Вожак стучит пальцами по колену в размышлениях и томительных вопросах. — Нет. Пожалуй, нет. Немой перестаёт быть немым ещё на некоторое время и открывает свою потайную личность, вылезающую, как замечал Стервятник, довольно часто, пускай и поверхностно. Белые кеды касаются пола. Немой садится на корточки и трогает Тень руками, и Стервятника не на шутку пугает, что ему жмут руку в ответ. Он мысленно хватается за сердце и кривится. — Тогда что тебе надо? Блондин поджимает губы. Голову неизвестного поднимают за подбородок. Пустые серые глаза. Режущая сталь с отблесками неба. стервятник шепотом произносит то, что пугает незнакомое ему существо и отдергивается как от огня

где ты?

Потому что он стоит слишком близко, дышит громко над ухом и, самое главное…

держит Макса за шею

Дым в глаза. Никого нет.

***

Я иду по болотам и лесам и дышу керосиновыми испарениями. В моём Лесу пахнет совсем не так, как могло и хотелось бы. В нём отравляющие газы (хотя, может, кто-то просто курит тут сигареты) и ядовитые цветы. Я оглядываюсь по сторонам и вижу ёлки на стенах. Фокус внимания скачет от одних вещей к другим настолько быстро, что кружится голова и тело падает к ногам Слепого. Он злой. Рассержен от неповиновения. Без ножа… Слепой наклоняется, дыхание замирает. Я съёживаюсь и перекатываюсь на колени под тяжелый взгляд курящего лысого. Вопрос о хреновых запахах отпадает сам собой. — Ты с коляски что ли свалился? — Парень с протезами оглядывается по сторонам. — Это крыса, Сфинкс. — Слепой проходит мимо. Сфинкс поднимает брови и следует за ним верным хвостом. Я всё ещё борюсь с недомоганием и ужасаюсь холодом от мысли, что отношения с Слепым испорчены надолго. В следующий раз мне, возможно, не повезёт. Кто-то поднимает меня за ворот рубашки и тащит вперёд, я хватаюсь руками за чей-то локоть и висну до тех пор, пока не оказываюсь на кровати. Пахнет блевотиной, мочой и одеколоном с ёлочной мазью. В расплывающихся глазах рыжие пятна в геометрической прогрессии с коэффициентом в два, зелёные очки и веснушки, как звёзды под эффектом выгоревшей фотографии. Я ненадолго их прикрываю и пытаюсь сфокусироваться на лицах. Выходит побороться только с одним. У которого всё лицо в маленьких метеоритах и глаза — мёд, растворившийся в чайных крупицах. Оно настолько резко мелькает, что я ухожу в темноту век обратно и недовольно стону. Новые голоса. Новые взгляды. Новые песни и ор под ушами. Я поднимаюсь на локтях и зачарованно гляжу в бледное лицо Рыжего. — Не кисни, пташка. — Он кидает наполовину обглоданную булку, пока пыльный мальчик, почему-то немного знакомый, ставит греться чай. Мы в комнате Крыс. Я устало гляжу на руки и заваливаюсь обратно, отворачиваясь к стене. Рыжий садится с краю, предлагая Македонскому поесть. Я гадаю, кто этот Мак и откуда, а потом снова поворачиваюсь и вижу его, всего осеннего и грусноватого. Точно он. Кому ещё быть Македонским? Хочется сказать что-то едкое и противное, но вместо этого мы разделяем с Маком булку и медленно запихиваем в свои рты, запивая всё вкусным чаем. Ёлочной мазью пахнет от Рыжего, он называет это каким-то эвкалиптом от насморка. Мне хочется перемазаться в этом жгучем запахе, что не нюхать мочу и блевотину. Под весёлый гогот крысят мы линяем из разукрашенной светлой комнаты и идём куда-то подальше. — …ну вот я ему и говорю! А он как начнёт свои палки гнуть. Конечно, лидер Дома, но можно хоть раз послушать если не друга, то товарищей? Как вы с ним живёте. — От Рыжего сквозь все хвойные пахнет алкоголем. Пыльный Македонский внимательно его слушает и что-то отвечает, а я слушаю его голос и оказываюсь в другой локации. Осенняя беседка в детском саду под тёплую погоду и лёгкий дождь. День, когда твой мяч закатился в кусты с тлёй и стадо муравьёв ползёт между шин, торчащих из земли. Это так-то не мои воспоминания, но очень хочется думать, что мне удалось там когда-то оказаться. Настолько успокаивающий голос у него… Засыпаю на ходу, падая в тёплые объятия, и больше ничего не вижу. — Ну, мы пойдем. — Добрым отголоском в забытое прошлое.

***

Тик-так. Тик-так. Тик… Табаки не любит часы, а от него ими веет. Табаки не любит Наружность, а от него ей веет. Табаки… Табаки лояльно относится к нему, но он очень противно пахнет, поэтому Шакал выходит из комнаты, оставляя в ней дождь этого дня и Толстого с Македонским. Немой спит долго, то сворачиваясь клубком, то вздрагивая. Табаки уже покружился над ним с парой веток да амулетов, но больше не вынес тик-таков изнутри и ускользнул. Тем более, ни Сфинкса, ни Слепого не было тоже. Может, он упустил только Чёрного или Волка, спящего где-то там, повыше. Македонский ведёт себя со всеми аки нянечка: подтирает слюни Толстому, поправляет одеяло Немому, открывает и закрывает форточку, кипятит чайник и выкидывает мусор. «Может ему это нравится?» — задаётся вопросом голубоволосый, поднимая сонный взгляд на стену. — Проснулся? — Тихо шелестит над ухом. Он с урчанием опрокидывается обратно, размышляя над «да» или «нет». — У тебя красивые веснушки. — Просипит ребёнок внутри с восхищением и уйдет обратно, заставляя заливаться краской пыльного, который закатывает рукава. Македонский принимает комплимент и ёжится, глядя на верхнюю полку. Над ней нависает зубасто-клыкастая тень и хочет всех съесть. Немой в который раз садится, отгоняя наваждение, и прихлебывает из кружки. Пар вбивается в нос, забирается до носоглотки и испаряется где-то внутри, растворяется в комнате слабым туманом и прогоняет злых духов. Мак садится рядом, опуская плечи. — Уйдёт. — Кидает Немой, и пыльный примет это, проглатывая страх вместе с чаем.

***

На кровати разбросаны шашки. На стене куча надписей уходи. За порогом ошалевшие взгляды. И сломанные очки. Рыжий моргает небесно и как-то невинно. Мир больше не зелёный. Немой держит в руках осколки. — Ёшкин кот… — приглушенно-прокуренно за дверьми.

Меня заставляют гореть как спичку

Меня рвут на части все звери

Я отчаянно бьюсь, до потери

Отдавая себя к ним в лапы