И что-то важное между

Осень обживалась в Москве, поэтому под Москвой все еще было лето. Дачники продавали на станции голубику, не прикрывая картонками, а роща стояла такая же, как и месяц-два-три назад, только слегка рыжеватая по верхам. И пахло — грозой. Они перешли рельсы, спустились с платформы. У Вити в пакете бились друг об друга пивные баклажки, громко, аж на весь мир. Теплый ветер гладил по голове. Кто-то из школьной программы, очередной седой и окладистый, что-то про это бы сочинил: бабье лето, стеклянный звон, сумерки, туда-сюда. Ямбы-хореи. Хорошо, что школа насовсем кончилась. Позади была помятая синяя корочка, впереди — ну вот хотя бы царевская дача. — И че ты, Космос, в космос улетел? — ударил по плечу Витя. — Задумался, — отмахнулся Кос. Перехватил свой пакет — шуршащий, нагретый — неуставшей рукой. Витя хрюкнул, как над шуткой. Да и хрен с тобой, — решил Кос, — смейся. И ничего не сказал — после часа в электричке так разморило, что было лениво даже открывать рот. У Вити, конечно, такой проблемы не стояло: в вагоне он успел стрескать три пирожка, провонять себя и все вокруг луком, сесть на уши дедку через столик, расшатать пинками сам столик, свернуть из газеты шляпу и настрелять в тамбуре сигарет. И страшно собой довольным чесануть через рощу, а потом, наверное, вспомнить, что и ключей у него нет, и Царевы могли оставить здоровенную свою суку на участке. И вернуться — звенеть пакетами тут, рядом. Или не звенеть. Кос обернулся — ну да, бросил пакет, ковыряется в земле. На корточках. Пришлось подойти, заглянуть поверх. — Опа! — сказал Витя. Вскинул кулак, как знамя, покрутил, раскрыл ладонь, показал раннюю лисичку. Зверски располовиненную. Кос поморщился: совсем городской. Даже за Беловыми числились пять соток с вагончиком в Речнике, а Витя видел только парковую скамеечную природу в Сокольниках, и на царевской даче впервые побывал месяц назад, а холмогоровскую так вообще не застал — Надька взялась ее перестраивать, превратила в мебельный павильон и больше туда никто не ездил, даже она сама. — Кто так грибы дергает, Пчёла, е-мое, там же грибница эта, под низом. Если ты и себе также… Витя поднял голову. Вздохнул. — Шляпу дай, защитник грибов. Шляпа лежала в пакете, придавленная колбасной палкой и пирожками. Кос ее вытащил, нахлобучил Вите на лоб, похлопал ладонью сверху, по темечку, прижал, и Витя аж сел — задницей в траву, в раскорчеванную саморучно грибницу, и замотал шеей, вывертываясь. Потом недовольно экнул, но Кос подержал еще — зачем-то — глупую витину голову через газетную шляпу, пока витины волосы щекотали пальцы, пока сам Витя шипел и обтряхивал джинсы. И отпустил, конечно, сразу, и руку подал: вставай, ну. Витя руку взял. Дернул на себя. Кос устоял — утяжелял пакет со жрачкой, и часы, и груз ответственности перед академическим сообществом, навешанный батей с утра, только подломился коленом. Солнце вдруг уехало куда-то за кусты, а грибы придвинулись и будто бы собрались кучнее. — Только на пиво не падай, — предупредил Витя, подтащил к себе обе баклажки. — Оно ж на вес золота. — Я и не… — начал Кос. Хотел сказать «не падаю». Но витино лицо тоже сделалось близким-близким: сросшийся уже после Таньки сгоревший нос, рыжие волоски над губой, челка эта — подуй-разлетится, и было ясно, что все вранье, и что он, Космос, падает. Витя освободил ему место в грибнице, как настоящий друг. Сам откатился к кусту, забрал с собой все пакеты, оперся щекой об коленку. Кос помог себе сам: отплюнул волосы, раскатал завернувшуюся рубашку. Под ботинками печально и мокро хлюпали раздавленные лисички. — И вот че ты? — спросил Витя и зевнул. — Могли бы набрать, пока дачники не подсуетились. — Да ты бы их первый жрать не стал, — возмутился Кос. — Умник. Там половина, поди, недоросшие, такими только травиться к херам собачьим. И замолчал — по привычке. Фантомно заныло над переносицей. Про такое в книжках писали: отрезали человеку палец там или ногу, что-то, в общем, важное, и оставалась только память о боли, и вот она и мучила. И зачем ребенку такие ужасы знать, — сказала мама, когда Кос это вычитал в своих приключениях и принес спросить: что, правда? Болит, чего нет? Что уже не твое? Мама работала в первой ЦКБ и все собиралась туда вернуться, ждала, когда Кос закончит началку, но про всякие болячки говорить не любила. Про свою вот тоже… Ну ладно. Почесал лоб. Витя вскинул брови, хекнул: — Брось, думаешь, Фил аж из города услышит? Ему не до тебя щас, он на сборах валандается, морды по свистку бьет. — И ухмыльнулся углом рта. — Пиздится, то есть. Кос ухмыльнулся в ответ. Надо же. — Ты че это, не за Фила сегодня? — За тебя, — сказал Витя. Пошерудил в пакете — сначала в звенящем, потом — во втором, который шуршал фольгой. — Хочешь пирожок, космическое чудище? И подвинулся. Кос съехал к нему, под куст, поглядел на свои брюки — коричневые лисичкины пятна были похожи на модный горошек. Батя вряд ли теперь поверит, что ночевали у Вити. Не в киношке же он так угваздался, и не у Пчёлкиных в Капотне, где на пять дворов приходилась одна жухлая клумба. Ну теперь-то что. Снявши голову, как говорится. — А с чем остались? Витя сдунул челку, вгляделся в пирожок. Потом заржал. — С грибами, Кося, с грибами! Ешь и надейся, что с другими, — и сунул пирожок к лицу. Грибные пирожки на растоптанной грибной поляне, это ж геноцид какой-то, — подумал Кос, но взялся за предложенное зубами, а Витя — в своем каком-то редком человеколюбивом порыве — подержал ему под подбородком целлофанчик, чтоб не вывалилась начинка. Тесто оказалось несоленым, грибы — холодными, но пирожок — пол-пирожка, то есть — почему-то страшно вкусным. Шелестел куст, складывалось за горизонт солнце, Витя досмеивал свое — тряслись плечи и вихры под газетной шляпой. Мимо проехали дачники — один-два-три — с тревожно дребезжащими в великах ягодными банками. — К дождю, — понял Кос и снялся с травы. — Давай, погнали. Витя всунул ему пакет — какой-то из. Встал, застегнул ветровку до горла, кивнул: я готовый. И они пошли снова — теперь одинаково быстро. Мимо березового ряда, водоколонки, свалки, венка на столбе, таксофонной будки, мимо чьих-то теней, калиток, желтых окон — до самой седьмой аллеи, где одни царевские соседи жгли листву, другие — слушали скрипичный концерт, и там Косу на нос упала первая капля. Он делегировал Вите пакеты и похлопал себя по брюкам. Нашел связку, нашел самый большой ключ — оградный. Поворочал в замке. Резьба шла туго. Витя стоял сзади, молчал и кашлял — вонь от горящих листьев царапала ему, городскому, горло. Кос открыл калитку и к нему обернулся, забрал пакет, стукнул между лопаток. — Зато комаров не будет. Витя поглядел мрачно, просипел: лучше бы комары. Сунулся внутрь, в темный от сосен двор, потом оглянулся. — Че с собакой, Кос? В небе громыхнуло. Кос задрал голову вверх: тучу гнало с Москвы, огромную и длинную, похожую на крокодила, и как крокодил проглотившую совсем солнце. Стало темно, у соседей притихла скрипка. Витя покашлял в кулак, Кос протолкнул его плечом вглубь, шагнул сам, закрыл калитку на два оборота и ответил: щас проверю. Обошел сосны, свернул к крыльцу. Царевы с царенышем до пятнадцатого укатили в Анапу колупать крабов и купаться, и собаку потащили с собой вряд ли. И одну в городской квартире тоже, конечно, не оставили. И друзьям не сбыли — еще бы, вот такая меховая бандура, овчарка немецкая, кому оно надо. — Авва, — крикнул Кос и зажег фонарь на веранде. — Ты как, здесь? Из будки позвенели: здесь, здесь. И если не разлаялись на весь поселок — значит, помнили. Батя к Цареву-старшему ездил часто — членкорами стали в один год, работали в соседних секциях, а Кос знал младшего — конопатого Владика, пока Владик не сделался Владиславом и не поступил в МИФИ на кого-то там. В этом июле скатались тоже: батя показывал всем Надьку, теперь официально, набилось человек двадцать коллег всех мастей, пили морсик, цитировали шестидесятников. Царев-старший всунул бате запасные ключи и попросил быть его и семью дорогими гостями в любое время. Дома батя кинул ключи в стол, без замка даже, и дорогим гостем на следующих выходных стал один только Кос, ну и Витя с Филом. Авва чуть им тогда пятки не обкусала, рвалась с цепи к незнакомым. Кос ее успокоил маленько, но обратно ребят выводил через палисадник. Второго такого раза не хотелось — вылезут из-за заборов соседи, слюбопытничают, дозвонятся до Анапы и начнется. — Тебе хоть еды оставили? — спросил Кос. — Или приходят-кормят? Авва выступила из будки — помела хвостом, и Кос снова подумал, какая же она здоровущая. Теленок просто, а не собака, вывели ее, что ли, в Академии, как научную разработку. Голодной Авва не выглядела точно, смотрела мирно. Хорошо. Гром ударил снова. Зашумели сосны. Сверкнуло в конце аллеи, у председательских дач. — Пчёлкин, — позвал Кос. — Ау? — Иди сюда. — Где собака? — деловито поинтересовался Витя из темноты. — Тут. — Блядство. Мелко застучало по крыше. Витя пришел, осторожно поставил пакет на ступеньку, покашлял над ухом. Отсыревшую шляпу он держал подмышкой и стоял под фонарем совсем-совсем рыжий. Челка липла ему на лоб. Авва зарычала, припала к земле. — Это друг, — сказал ей Кос. — Витя Пчёлкин. Ты уж дай ему с утра покурить на улице, не гоняй по саду, ты же тоже друг. Человека. — Санечка бы сюда, — вздохнул Витя и прокрутил голыми ладонями, как в фильмах, показывая, что из хороших парней. — Он бы так поговорил, Авва твоя нам потом бы сама за сигами в Москву бегала. К тете Тане все втроем заходили в августе. Нарвали хризантем в парке. Саня прислал тогда первое письмо, с фотокарточкой: лысый, как яйцо, возле лесенки он держал за поводок собаку, овчарку тоже, — правда, не такую акселератку, как Авва, а обычных размеров, — и улыбался до щелочек. Тетя Таня на радостях обняла даже Коса, хотя ее любимчиком — после Сани, конечно, — считался Фил, насовала им морковных пирожков по карманам, принесла календарь и торжественно вычеркнула день. Кос спустился вниз, посвистел Авве. Да, Санька бы ее построил, великий кинолог. Всех их. — Свои здесь, че ты. Тише, ладно? Нормально все. Авва тявкнула, убрала зубы. Кос протянул к ней руку, почесал по шее, и Авва запряла ушами ну точно как теленок. И глаза у нее были черные, влажные. Но умные — это уже собачье. Зазвенели баклажки — почти музыкально: на ветру трепало пивной пакет. За шиворот потекло. — Пойдем в дом, — попросил Витя. Кос достал ключи снова. Поперебирал: летняя, вроде, кухня, погреб, ограда, что-то еще. Витя взял пакеты, подождал под колонной, в дверь нырнул первым. Кос обернулся на порожке: Авва вернулась в будку, даже нос не торчал. Гром бабахнул так близко, словно внутри головы. В прихожей свет не горел. Кос пошарил по обоям — наткнулся на выключатель за тумбочкой и витину на нем ладонь, так что люстру они зажгли в четыре руки. В коридор плеснуло уютным желтым. Пока Витя разувался, развешивал их куртки по крючкам, Кос отнес к кухне пакеты, раздергал, включил холодильник. Положил на пустые решетки пиво. Сполоснул в мойке руки, там же набрал в кастрюлю воды. Витя пришлепал в хозяйских тапках — мягких, замшевых, с выжатыми волосами, тоже встал к мойке, потом полез под плиту — ковыряться с баллоном, и ругался на баллон, будто он был его собственный, а это все — его собственный дом. Когда включили газ, чистить картошку взялся тоже Витя — у него на такое хватало терпения. Кос набрал в серванте тарелок — сплошь в золотых ободках, японский, блин, фарфор, посдувал с них мертвых мух, обтер края полотенцем. Потом нарезал батон. Витя подсунул под нож краковскую — уже без шкурки, Кос нарезал и ее тоже. Сконструировал — не орбитальный спутник на радость бате, а бутерброды. Всех деталей: хлеб и колбаса. Витя похлопал шкафчиками — каждым следующим все громче. — Где у них вилки-то? Кос указал ему локтем на нижний ящик. Витя достал вилки — две штуки, сунулся в кастрюлю потыкать картошку, развеял ладонью пар. — И че, — уточнил Кос. — Есть можно? Витя развел руками: ну а куда мы, мол, денемся. Кос на него пощурился. — Да ладно, — сказал Витя, — нормально получилось, не начинай. Кос дал ему суповую тарелку. Витя высыпал в нее картошку, слил кипяток в мойку, без подсказок нашел соль. Волосы у него обсохли совсем и теперь вились у шеи мелкими кольцами, и смешно подпрыгивали. — Пойдем в зал жрать, — предложил Кос, когда Витя вернулся и брякнул об стол вилками. — Телик позырим, пока пробки от грозы не выбило. Витя аж замер, сделал по пять рублей глаза. — Они что, и телик на даче оставляют? Здорово живут. Кос перетащил на разнос тарелки. — Да тут тихо так-то, рядом председательская дача с сигналкой. И вообще, академики кругом — Марчуки, которые листья жгли, Жуковы через дом, мелкая интеллигенция вроде Суриковых, у них тут книжки да пластинки в основном, нечего обносить. — Буду знать, — с серьезным лицом кивнул Витя. — Я забыл, куда идти-то, показывай. И потушил в кухне свет. В темноте царевский дом сразу стал огромным, гулким. Дождь колотился об окна. Кос шагнул в коридор, мимо гостевой спальни, кабинета, вверх по лестнице, Витя шлепал тапками следом. Свернули под арку. В зале пахло сухими цветами и неубиваемым одеколоном Царева-старшего. Поставили разносы на табуретку. Вместо люстры здесь был торшер, Кос дернул ему за веревочку. Витя прошелся по комнате, позашторивал одно за другим окна. Сказал на вопросительный взгляд: не хочу. — Чего? — узнал Кос. Нажал телику кнопку, сел на ковер, у дивана. Витя упал рядом, вытянул ноги. — Чтобы академики твои на нас пялились. Кос хлопнул его по плечу, по маечной лямке. Потому что — ну да. По телику пошла рябь. Картинка задергалась, как в припадке: фиксировалось медленно и трудно. Витя потянулся к разносу, взял вилку, отложил и вздохнул: — Пиво забыли! — Я схожу, — ответил Кос. — Сиди, раз сидишь. Переступил через Витю, увернулся от его ленивого пинка. Повторил маршрут, только «А» теперь было залом, а «Б» — кухней, и тосклую тишину разбивал телевизорный бубнеж и звяканье тарелок. Баклажки успели подстыть. И запотеть. Прямо как надо. Кос вытащил одну, вслепую нашарил в серванте кружки, подцепил пальцами за ручки, понес. Споткнулся дурацки о смятый половик, хотя торопиться было некуда — ночь впереди. Из зала на первый этаж лился свет, колдовской, синий, и ноги несли туда сами, не совсем, правда, прямо. Витя — тоже немножко синий — объедал картофелину с вилки, по-птичьи наклонив голову. Кос сунул ему кружки. — Че смотрим? Витя хмыкнул: — Цирк с конями. Кос оглянулся: по первой программе крутили июльский пленум. Товарищ ГМС сообщал, что светлое социалистическое будущее уже почти совсем наступило, осталось только слегка поднапрячься, товарищи помельче одобрительно кивали с трибун и рябили помехами. Хрустнула пробка — Витя открыл пиво. И почти не пролил — еще бы, Кос его забрал по рубль десять за баклажку, дороже в магазине стоила, наверное, только девочка-кассирша. И сказал: переключи, а, ну че мы, в самом-то деле, как эти… — Погоди, — ответил Кос. — Щас. Подождал, пока Витя наплескает ему в кружку, поднял ее к экрану, отсалютовал: вот че у нас есть! Отглотнул от пены. — Какой вы антисоциальный элемент, Космос Юрич, — строгим голосом начал Витя. — Пьянствуете. На чужой даче. Неужели не стыдно? Где ваша гражданская ответственность? Кос к нему повернулся и одними губами сказал — где. Витя с каменным лицом долил себе пива. Поставил баклажку под табурет, кружку — на, и только тогда заржал тоже. Уткнулся лбом Косу в плечо, а Кос вытер себе рукавом слезящиеся глаза, откинулся к дивану. Смех щекотался в носу и горле, как дюшес или простуда. Было тепло, ясно, пьяно и немного обидно, что у Фила — сборы, что армия — у Сани, ведь хорошие люди должны держаться вместе, и пить вместе, и смеяться. Витин отец тоже собирался пристроить Витю к себе на завод, таким же точно сборщиком мелких каких-то железячек, но Витя пока отбрехивался — и слава богу. В одного это было бы муторно терпеть: подсовываемые батей вузовские брошюры — МФТИ, МГИМО, да хоть Тимирязевка, я устрою, только сходи, как же ты без вышки, — и надькины фотографии в рамках по всему коридору, и городскую жару, и это зыбкое, неприкаянное новое, пришедшее с последним школьным звонком и оставшееся. А с Витей — все ничего. И все по-другому. Хорошо, что он никуда не девался, если только по субботам — плавать в городской бассейн в Жулебино. Иногда ездили вместе. — Давай-ка, — поднял кружку Кос. Распирало — от всякого. Хотелось встать на голову или поорать с балкона. — Чтоб мы сто лет жили! Витя вылез у него из-под бока, взял свое пиво, чокнулся, выпил половину залпом и не подавился. Снял верхний бутерброд с тарелки, зажевал. Кос сползал до телика, помял кнопку: многомудрые товарищи с экрана свелись в точку и исчезли. На второй программе показывали «Большую перемену», на третьей — кубок Канады. Красное на белом. Щелкали клюшки. — Оставь, — зачем-то попросил Витя, будто Кос собирался переключать, и долил пива сразу в обе кружки, и лизнул облитый палец. Выпили еще. За себя, за шайбу Семака, за то, чтобы Филу дали, наконец, КМС-а, снова за себя и за все хорошее, и за будущий санин дембель, и даже за Царевых — что уехали. Приговорили одну баклажку и вторую почти тоже, оставили чуток на утро. Поели пирожков. Хоккей кончился — вырубили телек, посидели так просто, повспоминали всякую ерунду, послушали, как бежит вода в водостоке, как гудят карнизы. Потом Витя ушел, шатаясь, относить тарелки. Кос притащил ему разносы, сам поднялся в ванную — застирать брюки, чтобы не ехать в город совсем уж чучелом. Грибные пятна отходили легко, травяные — не очень, мыло забивалось под ногти, но результат, в целом, был. Брюки развесил на дверях кабинета, к умным книжкам задом. В хозяйском шкафу нашлись чьи-то оранжевые шорты — владиковы, наверное, и потому тесноватые. Когда спустился в кухню, там было пусто. Тарелки обтекали в мойке, трясся холодильник, тикали часы. Выдвинутый шкафчик блестел цептерским нутром — Кос его задвинул. Вернулся в зал. Он казался пустым тоже, но по ногам тянуло холодом и колыхалась шторина. Витя курил на маленьком балконе, который во двор, и стряхивал в пустую баклажку. — Мокнешь, Пчёла? — сказал Кос. Прислонился к косяку. — Не особо, — дернул плечом Витя и подвинулся. — До стены не достает. Кос встал рядом. Витя обсмотрел его сверху вниз, усмехнулся на шорты: ну ты, бля, прямо конус сигнальный. — Завались ты, — ответил Кос. Достал сигарету из рубашечного кармана. — И дай огонек, что ли. Витя наклонился — носом чуть не к носу — и подкурил от своей сигареты. Кос прикрыл их от ветра ладонью, пока не зажглось. Потом затянулся, уперся затылком в бетон. Проморгался. Дождь, вроде как, стал потише, но мелкие капли долетали все равно, шлепались с размаха на лоб, щеки. Где-то внизу обходила свои владения Авва и звенела цепью. Поскрипывали сонные сосны, мигало сквозь тучу несколько упрямых звезд. В городе так спокойно не было никогда: Москва не останавливалась, не спала и не верила слезам. — Порядок? — спросил Витя. Кос кивнул: — Конечно. — Конечно, — повторил Витя. Помолчали. Подавили бычки об баклажку. Витя вытащил наружу шторину и замотался в нее, чтоб не мерзнуть. Как идиоты выглядим, — с гордостью подумал Кос. Выглянул из-под козырька, подошел к перилам, свесился, потрогал сосновую лапу. Помахал Авве. Витя за спиной зевнул — трубно, вкусно. — Я в комнату. Дверь тебе прикрою, а то как-то дует. Кос оглянулся. — Да я щас. Че мне тут одному-то… Штору Витя с собой не забрал: она осталась биться на ветру, белая и кружавчатая. Кос завязал ее в узел и зашвырнул обратно в зал. Походил еще по балкону: три шага туда и назад. Вспомнил один разговор: весной, сразу после экзаменов, тоже тогда шел дождь, сидели в бывшей пивнушке, человек был знакомым другого человека, — кепка, кольцо с камушком — и не засмеялся, когда узнал, что Косу только вот натикало восемнадцать, и присвистнул, когда узнал, какая у Коса фамилия. Посоветовал Рижский. Кос кивнул — понял, что пригодится. Когда кончился дождь — разошлись. А мысль осталась. Хорошая мысль, перс-пек-тив-ная. Любому не скажешь, своим если. Витя за окном валялся на диване, обложившись подушками, как падишах, жевал пирожок и крошил им в книжку. Свой — своее некуда. Молния выстрелила в пустырь между дачами — гроза не кончалась. Внутри Кос защелкнул балкон на задвижку. Лег на ковер, как морская звезда, раскидав руки-ноги. Потолок немножко плыл. Маятник над теликом показывал без пяти час. Витя перелистнул страницу. — Че читаешь? — узнал Кос. Пьяным Витя обычно требовал музыки и травил сальные анекдоты, а тут вот — притих и самообразовывался. Заразился, наверное, местным академическим духом. Витя показал обложку: мужик с палкой ехал на вздыбленном коне. — Древний Рим в центре Македонских войн, том первый. — Интересно? — Ниче, — ответил Витя. — Римляне уже в третий раз побеждают, земли делят, деньги делят, а македоня…греки, в общем, пока позорные какие-то. — Ладно, — сказал Кос. — Развлекайся. Встал сначала на четвереньки, потом по-человечески. Прошел по комнатам: в каждой нашлось дело. Отлить — в туалете, и поплескать на лицо водой из-под крана, в кабинете проверить, как сохнут брюки. Выставить мусор в прихожей. В кухне прикрыть на тряпку болтающуюся форточку. В хозяйской спальне нагрести добычу — два одеяла, простынь. В зале — высыпать это все рядом с Витей. Витя поднял голову. — Кто на полу? Кос поскреб щеку, перетоптался. Из угла мигнул торшер. — Можно диван разложить, тогда никто. Там места на роту. — А, — сказал Витя. Посмотрел в книгу, потянул нитку переплета. — Хорошо. Сел, спустил на пол ноги. Обошел диван слева, взялся ему за плюшевый бок, оттолкал от стены свою сторону. Кос — свою. Взвизгнула пружина. Спинка отвалилась сама, даже стучать по ней не пришлось, и напоследок выхлопнула вверх серую какую-то комковатую пыль. Кос чихнул в рукав. Витя заткнул подушками дырки под диванными ручками. Кос расстелил одеяло, подбил к краям, отдал второе Вите, как самому из них мерзлявому, простынь оставил себе. Снял часы и кинул на табуретку. Витя снял свои, положил рядом. Торшер мигнул опять. Кос сходил, тряхнул ему лампочку, покрутил патрон. — Да выключи ты его нахрен, — зевнул Витя. — Так он и будет мельтешить, раз гроза. Кос выткнул шнур из розетки. В зале стало совсем черно: пока глаза не привыкли, идти пришлось вслепую. По витиным тапкам, джинсам, сигаретам, пирожковым пакетам и книге про Македонскую войну — по-сорочьи натасканному им барахлу, будто всю жизнь здесь и лежавшему. Витя подвинулся, пропустил к стенке, к обоям в розочку. Кос запутался в его одеяле и своей простыне, утащил за собой, Витя назвал его бараном, и они немножко побарахтались в ворохе белья и подушек под истошный пружинный скрип. Потом расцепились и раскатились. Диван и правда был длинным — Кос смог вытянуться по-нормальному, закинуть за голову руки. Витя лежал близко и далеко сразу — на соседней стороне дивана — качал голой, светящейся в темноте, коленкой, выщелкивал какой-то такт языком. Дождь вернулся обстукивать крышу — как будто проверять, сколько там, под бетоном и кирпичом, живых и теплых человеческих существ с их живыми и теплыми человеческими сердцами. — Да, — сообщил вдруг Витя. — Хорошая у Царевых все-таки дача. Основательная. Голос у него был странный. Кос дотянулся до его коленки своей и толкнул. — Приедем еще по весне. Фила возьмем и водку, кассет притащим — я магнитофон в кабинете видел. Может, уже и вешенки вылезут, собирай — не хочу. Витя помолчал, потом кивнул: можно. Расчесал грудь под майкой, завернулся в свое одеяло, перелег на бок, к Косу лицом. Молния ударила позади него, тонкая, верткая, за балкон, за сосны, в аллею, и глаза у Вити на секунду сделались такого же голубого электрического цвета. Самое время, — почему-то подумал Кос. И сказал: — Слушай, Пчёл, есть одна тема. Витя подпер щеку ладонью. — И че, какая? И стало ясно, что он-то и поймет. Саня был слишком принципиальным, осторожным — Валера, а у Вити в башке вертелись винтики, страшно похожие на косовские. Ему не нравились Капотня, железячный завод, пиво по рубль десять и общая какая-то неприткнутость, расшатанность эта. Было правильно и просто — сказать Вите и получить витину ухмылку, витин тычок в плечо и витин бешеный азарт, и все перевернуть, и построить тыщу римских завоевательных планов, и знать, что они сбудутся — каждый, и все станет так ослепительно хорошо, что даже смотреть будет больно, как на солнце. Да, правильно и просто, поэтому Кос ответил: — Расскажу завтра. …когда запрем царевскую дачу с этим ее скрипучим диваном, балкончиком, летом на три ключа, выбросим мусор и сядем в шумную электричку. Витя фыркнул и упал в подушку. — Ну че ты за человек такой. Давай тогда спать. И отвернулся, подобрал под себя все одеяльные уголки. Повозился немного и замер, остался торчать вихрастым затылком. Дождь пошел ровнее, тише, под него Кос и закрыл глаза. И, наверное, задремал, потому что куда-то летел и падал без остановки, а очнулся от грохота. Сел, отпинал от себя простынь. Гром перетряс ночь. Задребезжали стекла, заулюлюкала председательская сигналка. Во дворе Авва проснулась тоже и завыла — длинно, глухо. Оглянулся. Витя уже успел перекатиться на спину. Глаза у него бегали под веками, будто пытались и не могли открыться, неснятая цепка стекла в ямку под шеей. Кос лег обратно. Зарылся в подушку щекой, поджал коленку, перекинул руку Вите через живот. Витя вздохнул во сне и придвинулся. — Спи, — сказал Кос. Ему и себе. Натянул с головой простынь, снова зажмурился — и больше не слышал уже ничего.