И что-то важное между

— Толик, здесь тормозни, — сказал Кос. Витя поднял висок от стекла. Из офиса ехали по центру, постояли на Страстном — это Витя помнил особенно ясно, потому что в прижавшейся к ним Ладе рыдал и бился ребенок, и за неимением других видов пришлось глядеть в его круглое, красное орало и стекающие в комбинезончик сопли, а потом немое кино кончилось — левый ряд тронулся, и они, наконец, срулили на Тверскую. Огни на ней жгли глаза. Витя уперся лбом в окно и стал смотреть — сам себе назло, пока вся эта праздничная флюоресценция не слилась в единое золотое, какое-то зыбкое и дрожащее. А оно вдруг закончилось. Золотой свет распался обратно на вывески, фонари. Толик включил заднюю и начал пятиться к бордюрам. Сообщил по рации кортежу: так и так, встаем, не теряйте. — Че случилось? — спросил Витя. Сунулся в окно: все еще Тверская. Магазины какие-то, елки в кадках. Ерунда. Что они тут забыли? Ехали же вроде домой. Еще с ресторана ехали. Через лес. — Паркуемся, Виктор Палыч, — пояснил Толик. — Раз надо. — И что надо? — поинтересовался Витя. И на Коса посмотрел — первый раз с того времени, как вышли из офиса и распрощались у КПП со Шмидтом. Даже ехать вдвоем не договаривались: погрузились просто в джип, Витя скомандовал «в Останкино», Кос никакой адрес не назвал — ни отцовский, ни свой загородный, и стало ясно, что двигают к Вите, а Витя почему-то не стал возражать — устал зверски и было почти все равно, и так они и поехали — вдруг вместе. Кос сидел рядом — прямой, застылый, по-школьному держал на коленях ладони. Забранный из саниного шкафчика коньяк торчал у него в кармане горлышком наружу. И как не разлился только на поворотах — без пробки-то. — Пальто, — ответил Кос. Головы не повернул. Витя сморгнул. — Какое пальто, Космос? — Так тебе же, — сказал Кос в спинку толикова кресла. — Этому твоему кирдык, мы и рукав выкинули. Вот тут продается че-то, можно взять. Указал на заднее стекло пальцем. Витя обернулся: вдоль улицы, за витражной витриной, толпились деревянные болванки. Все без лица, зато одетые. Костюмы, плащи, шляпы даже. И пальто. Почти как витино, только чистенькие, фабричные. Мигали приколоченные сверху нерусские буквы: эй, эр, другие. Витя пристыл к ним взглядом, как к тому ревущему детёнку полчаса назад. В голове было пусто. Хотелось только выйти из машины — и пешком до Останкино. Вместо этого залез Косу в карман, вытащил коньяк. Хлебнул — приятно загорячело в груди. Втиснулся между кресел и хлопнул Толика по плечу. — Шутит Космос Юрич, день у него тяжелый был. Едем дальше. Ребятам тоже маякни, что отбой. Покосился на Коса — тот поджал рот, смолчал. Толик нерешительно глядел в зеркальце: ждал, наверное, чего там господа хорошие в итоге нарешают. Да и к черту вас, — подумал Витя, но как-то спокойно подумал, ровненько так, — делайте, что хотите, только до квартиры довезите. И умялся вглубь сиденья, забрал с собой коньяк. Отглотнул. Лег к окну виском, как и раньше. Поднял воротник пальто. У щеки оно было мягким, теплым. В офисе Саня сразу предложил его выкинуть, ну тряпка же тряпкой, — сказал, — и кровью заляпано. Витя зачем-то отказался: так в пальто и сидел, и пил, и курил в форточку, снял ненадолго, когда привезли врача, а потом надел снова. И не то, что бы стало жалко, просто… Ну не в пиджачке же через всю декабрьскую Москву катиться, там и подклада нет. Толик, наверное, понял, что продолжения не будет. Вырубил аварийку, заново встроился в ряд. Потянулся к магнитоле — и отдернул руку. Витя хекнул: шмидтова школа. Молодняку он выдавливал инициативу специально, чтобы из них потом не вырастали Мазепы и Морозовы. Поэтому ехали в удобной всем тишине. Едва слышно тикали поворотники, фонила рация. Когда свернули на Шереметьевскую — пошел снег. Косой, частый, как дождь, тут же облепил окна. В салоне сделалось темно, Витя в эту темноту оглянулся: Кос смотрел вниз, на свои огромные, распятые по коленям ладони, и не моргал. На протянутый коньяк мотнул подбородком. Предлагать еще раз Витя не стал: там и так оставалось на полпальца. Допил сам, сунул пустую бутылку под сетку переднего кресла. Уперся туда же ботинками. Взял себя за локти, попросил Толика: — Печку включи нам. — Включена уже, — виновато цокнул языком Толик. — Работает. Витя закрыл глаза. Дворники скребли по лобовому: раз-два-раз. Задремать не получалось: джип ухнул куда-то вниз, коньяк всколыхнулся до самого горла, во рту сделалось горько, пришлось сглатывать. Потом зазвонил мобильник. Витя снял голову с плеча, потом понял, что это косовский, лег обратно. Кос начал отвечать, вслушиваться Витя не стал, ухватывал осоловело только отдельные какие-то слова: да, нет, давайте сами. Разговор вышел коротким, трубка щелкнула почти сразу. Кос убрал ее в карман. Витя расщурился. — Это из офиса? Кос сцепил пальцы заново. Ответил: — Нет. Просто. Врал, наверное. Витя откинулся в кресле. Да какая, в общем-то, разница. Мимо понеслись многоэтажки, шлагбаумы. Толик сбавил джипу ход, пошарил по деревьям фарами. — Прямо и налево, Виктор Палыч? Витя махнул ему ладонью в зеркальце: все так. Въехали во двор, покружили. Встали недалеко от подъезда. В салоне зажглись лампочки. Кос выскочил первым. Витя застегнул сначала пальто на уцелевшие пуговицы, убрал ноги с кресла. На кожаной обивке остались грязные следы — автомойщикам на радость. Ручка щелкнула, Витя распахнул дверцу. Вышел. Поднял голову: перевитая диодами Останкинская башня возносилась над домами и втыкивалась, как указующий перст, в небо. Снег летел с него уже совсем киношный, разлапистый — таким стреляла снежная пушка у Фила на съемках, а Фил приносил его в офис на подошвах ботинок, в обшлагах курток, и все ржали, что он им тут устраивает карнавальную ночь. Толик погудел на прощание. Витя салютнул ему тоже. Нашарил ключи в пиджаке, отшагнул под фонарь подождать, пока ребята отъедут. Никто не уезжал. Стоял и джип, и кортежный мерс, прибившийся к транзисторной будке, оба заглушенные, черные — изнутри и снаружи. Цветастые легковушки вокруг на их фоне выглядели как-то даже игрушечно. Витя обернулся: Кос был на крыльце. Ходил туда-сюда, зажимая плечом мобильник, размахивал во все стороны локтями. Переговорщик хренов. К джипу Витя подошел сам, постучал в стекло. Просунул в щель ладонь, посмотрел, как она медленно опускается вместе с окном. Узнал очень вежливо: — Че не едем? Проблемы? Толик вытащил незажженную сигарету изо рта, моргнул. — Так это… Александр Николаич сказал, чтобы мы докинули вас куда надо, а потом остались, посидели, мало ли че. Ему тогда спокойнее будет. Витя потер у лба. От всех этих «-ичей» ныло в висках. — Больше Александр Николаич ничего не сказал? Девочек привезти, свечку подержать? У Толика сделался совсем какой-то несчастный вид. Ну конечно, — сам себе кивнул Витя, — начальство весь день просит то там постоять, то тут в обход другому начальству, так и башкой тронуться можно. Отошел от джипа, вдел в карманы руки. Вздохнул: — Машины хоть отгоните от крыльца. Не тридцать седьмой год все-таки. Потом развернулся и зашагал к подъезду. Кос уже разметал сапогами все свеженапавшее на ступеньках. Витя позвенел ему в спину ключами. Кос оглянулся, отлепился от стены, сообщил трубке: и тебе, папа. И ее схлопнул. Теперь точно не офис, — отстраненно подумал Витя, когда вслепую пробирались по лестничной темноте. Кос споткнулся об чей-то велосипед, крякнул и не стал поднимать. Лифт ждали долго. Что-то колотилось в растревоженной шахте, рябило красным табло, но ничего не приезжало, и было все же жалко, что в хорошей, устроенной — с консьержем и светлым фойе — трешке на Якиманке шел ремонт и топтаться приходилось здесь — в душном подъезде, под выкрученной лампочкой. — Сломался, что ли? — спросил Кос. Витя промолчал. Вдавил до упора вызывную кнопку и держал, держал, пока не распахнулись дверцы. В лифте свет горел — белый, как в операционной. Витя зашел, Кос — следом, низко пригнувшись, и сам ткнул пальцем в четверку. Не забыл, надо же, хотя давно тут не был. Третьей к ним подсела тетка — выступила из темноты, вся рыжая в рыжей шубе, с еловым веником в руках. Ехала на последний — седьмой. Заняла все место. Сказала, радостная: — С наступающим! Витя кивнул. Число он помнил смутно — двадцать, кажется, пятое. Может, шестое. Лифт гудел. Кос выстукивал костяшками по его железной переборке — мелко, нервно. — Что-то у вас с рукавчиком, — сообщила тетка из глубин шубы. Улыбка у нее подувяла — рассмотрела, наверное, кровь на воротнике. Витя пожал плечами: — Пожертвовал на борьбу с преступностью. Лифт перестал дрожать, брякнул. Тетка замерла. — Нам бы выйти, мамаша, — начал Кос. — Так что вы давайте либо туда, либо сюда. Тетка сложила рот в большую кривую «о». Подхватила шубу, посторонилась. Иголки ее веника царапнули Вите рукав — тот самый, которого не было. У квартиры Кос взялся обтрясывать сапоги, чтобы не натащить снега. Витя подождал. Прижал ладонь к двери, к знакомому крапчатому металлу. Потом повернул ключ, перешагнул на коврик. В прихожей было темно, только мигал над шкафом счетчик. Кос закрылся на все замки и цепочку. Завозился где-то сзади, скрипнул обувной тумбой. Витя расстегнул раненое свое пальто, снял осторожно. Накинул на вешалку, обтряхнул. Когда повернулся — врезался в Коса. Свет так и не зажгли. В синем коридорном сумраке Кос нащупал ему плечо, сжал ладонью — почти больно. Глухо выдохнул. — Ну че ты? — спросил Витя. На язык легло детское, давнее. — Космическое чудовище. — Доехали, — невпопад ответил Кос. — Наконец. Витя бездумно ухватил пуговицу на его пальто — у Коса все они уцелели, не разболтались даже — повертел в разные стороны. Посмотрел вниз: стояли на коврике, Кос в носках, Витя в ботинках, и перетаптывались, как какие-то пингвины из натуралистской телепередачи, у которых кроме маленькой их льдины и не осталось-то ничего. В кухне хлопнула форточка. Ладонь у Коса была тяжелой и теплой, соскользнула по пиджаку вниз, когда Витя отшагнул и сказал: — Пошли выпьем. Есть водка. К водке нашлись нарезка и конфеты. Холодильник стоял пустой — Леночка-домработница к Останкино не прилагалась, только к Якиманке. Даже конфеты, в общем-то, были мамиными — купленные ей к Новому Году, любимые. Курага в шоколаде. Витя вскрыл им пленку, кинул коробку на стол. Дал Косу пустую рюмку - с рисованным Ленинградом, с налитой своей Москвой отошел к окну. За кустами смутно темнел отогнанный мерс, джип не проглядывался совсем. В соседний подъезд вносили елку — не обрубок, как у тетки из лифта, а настоящую, обмотанную веревкой. В приоткрытую форточку сыпался снег и стаивал между рамами. Запотела рюмка, хотя батарея будто бы еле грела. Светились чужие окна. И наступал — год. — Ты и в кухню телик поставил? — внезапно поинтересовался Кос. Витя отлепил от стекла лоб. Сморгнул: кого, бля? Телик? Потом вспомнил: ресторан, кино, маски, лес, рукав, рукав оторванный, яма, автоматная очередь, плечо косовское — черный драп, черный мир и небо в березовой проплешине. И офис, и поездка эта через Москву, и кухня с теликом — вот. — Я его с той квартиры забрал, чтобы работяги не разгрохали. Куда деваться — пришлось сюда вешать. Кос помолчал, чего-то как будто подождав. Добавил: — Как вообще ремонт? — В январе обратно, — коротко ответил Витя. Посмотрел в отражение. Кос сидел, сгорбившись — большой человек на маленьком стуле — и пил водку частыми глотками, как молоко. Над рубашечным воротником торчала голая шея, затылок — незнакомо стриженый. Витя пригубил от рюмки. Надо было, может, к родителям ехать, а он… Ремонт какой-то, телик, да причем они? Кос обернулся, словно услышал. Дернул ртом. — Ладно, — сказал Витя. Вылил почти полную рюмку в раковину. — Я ушел. Отмываться. Ты это, располагайся и все такое. Если соберешься нанюхаться — тут стены тонкие, не шалей. Кос изобразил что-то такое сложное лицом. Витя не понял — что, а Кос не пояснил. У кухонной двери Витя щелкнул второй свет — люстру. Пока шел в ванную, повключал лампы в коридоре, комнате. Получилась взлетная полоса. В ванной заглянул в зеркало. Под носом некрасиво распухло, волосы свалялись на лбу — а в целом, ничего, стандартный Пчёлкин Витя, человек и пароход. Так и не скажешь, что часов назад пять почти кончился, лег почти в застылую, тихую подмосковную топь. Кинул полотенце на пол. Поснимал сначала золото — перстень, часы, цепку с шеи, бросил на полку к бритвам. Вытащил мобильник, отключать не стал — от Сани так просто не скроешься. На рубашке тоже было накапано кровью. Она засохла, побурела — не отмыть, не отмыться. Свернул рубашку пятном вовнутрь, сложил на стиралку. Поскреб налившийся ушиб на боку: привезенный с больнички врач долго и старательно выщупывал там трещину, не нашел и расстроился. Хотел перевязать — Витя отбрехался, ну вот еще. За дверью прошагал Кос — из кухни в коридор и обратно. С кем-то опять трепал по телефону, но по-другому, торопливее будто. Витя раздергал ремень, переступил через брюки. Остался в крестике и синяке. Христос на ниточке смотрел как положено — грустно, строго. Загудели трубы — у соседей, значит, побежала вода. Когда он эту квартиру — первую после Капотни — купил, то полгода ходил бешеный от счастья и не замечал, что подтекают трубы, что потолки не по ГОСТу, а потом здесь почти и не был, а трубы все также гудели, а потолки кренились влево. Вечный жизни круг, — сам себе хмыкнул Витя, — или как оно там называется. Сел в ванну, ударился локтем об ручку. Кос опять прошел в коридор и вернулся в кухню — если искал сигареты, мог бы и у Вити спросить. Забормотал телик. С крана капало на фаянс. Витя лег затылком на бортик, зевнул. В девяносто первом убивали крота. Вывезли в лесополосу в Раменском, отвели от дороги. Перебалтывались друг с другом, пока шли вглубь, курили. Потом встали. Звенел апрель — ранний. Ребята развернули Петра лицом к елочкам, сняли ему сразу куртку. Саня дал Филу тэтэшник. Фил не очень хотел — по лицу было видно, но за Петра он поручился сам, так что сам с него и брал. Стрельнул как-то незаметно — раз и все. Без грохота, как в кино показывали. Витя даже не понял ничего, пока Петр не завалился в снег. Саня всех позвал подойти, сказал не своим голосом: запишите урок, дети. Витя посмотрел — первая его близкая смерть. Кровь текла у Петра с ушей, на штанах расплылось мокрое — обоссался. Язык висел вдоль щеки. Жалко не было — за Саню, за Олю, за обрушенный подъезд на Котельнической в самый раз, только странно, что все уже кончилось. И так просто, скучно как-то. Будто не про жизнь. Не по-настоящему. Фил молча убрал тэтэшник под ремень, Кос сплюнул в траву. Ребята накрыли петровой курткой Петру голову, оттащили в ельник. На обратном пути ели клюкву — хорошую, некислую. Кто-то из ребят нарвал с куста в кепку, пока рыли для Петра дерн. Вот и весь день. Началось потом: Фарик, тетьТаня, Валера чуть-чуть не. Свои в Грозном - нет времени думать, куешь железо - толкаешь железо. Шестерки Луки на другой стороне — первому Витя попал неудачно в плечо, пришлось возвращаться, доделывать, оглядываться, удивляться, почему не встает-догоняет, и вспоминать внезапно — ах, да, это же насовсем. И Беки с Кавериными и всякая разная шушера мелкотравчатая между. Вечный круг жизни — и правда. Перестала гудеть труба. Телевизор заглох тоже, и в квартире сделалось совсем как-то тихо. Витя разморгался. Поднял голову. Все молчало и прислушивалось в ответ. Потом открылась дверь. — Не сидится тебе одному? — спросил Витя. Потер у лба. — Не сидится, — подтвердил Кос. Прикрыл за собой. — А ты че, даже воду не включил? — Забыл. — А, — кивнул Кос. Шагнул на полотенце. Раздеваться начал как обычно, не по-человечески — снизу вверх. Носки, брюки, а Витя лежал и глядел, как он все это складывает на стиральную машину друг за другом. Потом дошло. — Ты хрен ли делаешь? — получилось даже с огоньком. — Космос. Кос вывернулся из рубашки. — Так не в костюме же в ванну лезть. И остался — бледный и голый. Усталый. С расчесанным до красноты нарисованным своим крестом. Стоял на полотенце — ни вперед, ни назад, ждал чего-то. — Какая дурость, — сказал ему Витя. Запал кончился — еще в офисе, на самом деле. Потряс Саню за плечи, хлопнул коньяка, потом сел на стул, замолчал — как отрезало. — Не первая, — ответил Кос. Ухмыльнулся криво. — Не последняя. Наклонил голову. Витя подвинулся — как смог. Ванна досталась от прошлых жильцов, крепкий советский чугунок, не полуторка — подлиннее, но все равно не для двоих мужиков. Один из которых шел в ненормальной какой-то двухметровой комплектации. Пришлось подбирать ноги, отворачивать в угол кран. Сразу стало тесно. Кос залез, стукнулся об дно коленями, начал рассовывать локти, Витя лениво понаблюдал за ним в блестящий вентиль. Сковырял пока черное под ногтями — родную подмосковную землю. Кос просунул ноги сбоку, пригнулся, втянулся, навалился Вите к спине грудью. Спросил: — Ниче? По голосу было слышно, что ему тоже неудобно, неловко и непонятно зачем нужно, но он не скажет. — Нормально, — ответил Витя. Кос приложился к плечу подбородком. Витя обернулся, взял его за подбородок этот, повертел лицом. Обглядел: зрачки не плавали, только покраснел левый глаз — что-то в нем лопнуло, растеклось. Кос дернул головой. — Да ладно. Чистый я, чистый. Только пьяный. Витя похлопал его по щеке, убрал ладонь. Кос обернул ему руку поперек живота. Посидели. Как дураки, как распоследние пидоры из кордоновского клуба, как утопающие. Капало с крана, сбегало в слив. Тикали часы с полочки. От Коса несло куревом и чем-то еще, сладковатым, наверное, курагой. Его локоть Витя чувствовал боком, колено — коленом, член — бедром. Потом потянулся, открутил вентили. Потекла вода — рыжеватая. — Надо съездить к Валере, — сказал Кос, будто разговор какой-то продолжал. — С ноября не были, все бегаем, блядь, бегаем по делам, по встречам, как заводные. А его на неделе в Бурденко переведут. — Съездим, — пообещал Витя. — Прямо завтра. А то нас бы… — и пожевал рот. — А он бы даже и не… — и заткнулся сам и заткнул ванну пробкой. Ну вот как это все — словами? Эти, может, могли — поэты, песенники, тонкие бумажные души, только они и могли-то потому, что простыми словами не получалось, приходилось их выворачивать по-всякому, переставлять. А у Вити за спиной была школа-десятилетка и сметы на нефть, наркоту и храмы, не до лирики. Прямо сейчас — Кос. Который тряхнул за плечо. — Там оно все осталось, Витя, в яме этой, в болоте, не знаю. Не мы, мы-то здесь, живые, Витя, я дверь закрыл, ребят, вон, сторожить приставили, может, и хорошо даже. Кончилось — все. Все. Витя к нему повернулся. На сегодня, — хотел сказать. Не сказал. Кос и так знал. Будет еще: может, помельче, может, поокончательней. Такая жизнь — их. Постучал вместо этого пальцем по косовской груди. По чернильному кресту. Серебряного не было — стал собровским трофеем. Саня обещал отвоевать — хотя бы это. И сказал другое: — И че, страшно — когда с богом? Сам он про него и забыл. Сначала не верил, что все настоящее — дула эти автоматные, соленая с носа кровь, мятый снег, а когда понял — что-то пришло другое: низкое, отчаянное, самое у людей первое. Не хотелось ни каяться, ни душеспасаться. А Кос ничего, перекрестился даже. Губами еще перебирал, как четками. — Одному страшно, — ответил Кос. — Одному. Рот у него был горький — сигаретный. И Витю он взял за затылок и держал, будто у него могла укатиться голова. И глаза закрыл, а Витя не стал — целовал, сощурившись, и тыкался взглядом в косовскую переносицу, в морщину на ней — как от боли. Воды набралось прилично, до самых ручек. Горячей, почти кипятка. С полки зажужжал мобильник — неожиданно витин, а Витя даже не дернулся. Сгреб Косу загривок в горсть, чтоб сидел тоже. Мобильник обиженно затих, вода всплеснулась у бортиков, Витя завел назад руку и вывернул вентиль — все. Кос съехал вниз, уперся ему лбом в плечо. Вздохнул трудно: пар заворачивался в кольца, поднимался к потолку. Стало как в бане. Без веников только, без девочек. Витя стер с лица нападавшие волосы. Нащупал Косу колено, провел выше, положил пальцы на мягкий член. Спросил: ну че? Последний раз трахались, кажется, летом. Обмывали в офисе сделку, попустились, постреляли шампанским, оборвали Людочке все цветы в живом уголке, Кос взялся подвезти, покатались немного по центру, потом по ковру на Якиманке, Кос уехал в ночь, Витя засел собирать тряпки в ремонтные коробки. Вот так. Можно было, конечно, чаще — трахаться, собираться — появилось и где, и когда, но как-то все не случалось. Одно, другое. Историю с Филом Витя им — и Сане, и Космосу — сразу тогда простил, не баба все-таки — обиды нянькать, но мелкое, чесучее какое-то чувство осталось. Зазанозилось. Если Саню подозревать обязывал статус, то Кос-то, Кос… Так и жили: встречались в офисах, банках, жральнях — и нормально. Было. Потом встретились в общей могиле. Кос дернул плечом. — Давай лучше я. Витя даже хекнул. Не ехидно — просто. — А че, не встанет? Кос поднял лицо, всмотрелся. Темно, внимательно. — Ладно, — сказал Витя. Зевнул, отнял ладонь. Кос ее перехватил, прижал к витиной груди — крестик впился в запястье. Толкнул к бортику. Витя лег возле крана головой. Кос подвинулся — и вся вода вместе с ним. Залила подбородок, попала в рот, Витя отплевал ее обратно. За ухом зашумела труба — мирным, ровным гулом. Кос согнул ногу — не свою, витину — поставил себе на колени, наклонился, погладил Витю по животу. Витя прикрыл правый глаз, оставил щелочку в левом. Вскинул руку — Кос подсунул под нее шею, навалился еще, тяжелый, тихий, стал совсем близким. Придавил синяк локтем — Витя смолчал, только выдохнул через зубы. Потрепал Косу на затылке новую эту стрижку: мокрые волосы прилипли к пальцам, защекотались. Кос приложился ему губами к плечу, отстранился, сел, обхватил ладонью член. Витя сморгнул. Ушел слегка под воду — в тепло. Кос еще не дрочил — трогал большим пальцем вокруг головки. Медленно, хотя обычно сразу брал бешеный какой-то темп. Первая космическая, — шутил раньше Витя. — Оторвешь же, куда я нехороших всяких товарищей посылать буду. От пара слипались ресницы. Кровь стукнула в висок. Кос задвигал ладонью, Витя подышал себе в плечо. Уронил руку к полу — держать сделалось тяжело. Кос притормозил опять. Витя толкнулся ему в кулак членом — было душно, хотелось кончить. Чесалось почему-то в горле. Кос поднял глаза: голубой и терминаторски красный. Попросил: — Лежи. Свободной рукой похлопал Витю по груди, выше, придержал пальцы на шее, у кадыка — крепко. Витя сглотнул ему в ладонь. Начал пялиться на плитку. В ней отражалась рябь от всплескивающей воды. Почти даже красиво. Труба загудела уже в голове. В ванной съехались стены. И кривой потолок — такой, бля, знакомый на тысячу раз. Кос снял пальцы с шеи, впился ими в плечо, не дал соскользнуть вниз. Сунулся к лицу своим. Витя лег щекой ему на маковку. Стало совсем горячо. Потом Витя расщурился, раздышался. Подвинул занемелую ногу. Заглянул за ванны край: полотенце плавало в луже. Запотело зеркало и дверка стиральной машины. На голову потекло: Кос держал под отвинченным краном ладонь. — Пробку вытащи, — сказал Витя ему в ухо. — Мне ремонтов больше не надо. Сам дергаться не хотел. Кос закрыл кран, подлез рукой Вите под спину. Слив глухо чвакнул. От бортиков отхлынуло. Витя сел. Покашлял на пробу — в горле больше не свербело. Отвел волосы со лба. Оглянулся, посмотрел, как утекает, вихрясь, мутноватая вода, утаскивает за собой грязь в трубы. Кос смотрел туда тоже, даже не смаргивал. Только расчесывал синий свой крест, будто собирался себя проскрести до хребта. Потом поймал витин взгляд. — М? Че такое? — Да ничего, — ответил Витя. Потянулся, скинул Косу с груди ладонь — вот так. Не протрет теперь дырку. Кос кивнул, положил локоть на кран. Витя растер лицо. Воды почти не осталось — вся ушла. Оставила их — мудрецов в одном тазу, как в стишке. Холодно не было, так, мокро. И тихо — другой какой-то, уже нормальной, комнатной тишиной. — Вить, ноги убери, — попросил Кос. — Включу лейку. Витя сдвинулся в стенку. Кос поднялся, толкнувшись от раковины. Вознесся куда-то к потолку — подпирать его бедовой своей башкой. Витя понаблюдал, как он разматывает душевой шланг, как шевелит без звука губами, подкручивая лейку. Хмыкнул. Кос отшагнул назад, Витя снялся с бортика, зацепил его за лодыжку. Развернул к себе. Сказал: — Так и стой. Кос хекнул. Витя переступил коленями и взял у него в рот. У Коса и правда не стояло — пока. Четыре года на коксе, расстрел в зимнем лесу или что еще, сейчас это Витю не прям чтобы очень напрягало. Однажды его вывернуло Косу на ботинки на крыльце Московской консерватории — икрой и шампунем, однажды он подписывал за Коса бумажки и держал ему дверь офисного толчка — после аварии. Были вещи погаже, посмешней, все было. А тут че — ну хуй. Кос что-то там сверху сообщил. Из лейки дробно моросило на фаянс, и Витя не расслышал. Член уперся в щеку. Кос приложил к ней снаружи пальцы, погладил. Щас разберемся, — подумал Витя, — хотя бы с этим. Потрогал языком щелку, сжал на косовском бедре пальцы. Кос перетоптался, вздохнул в два приема. Витя поднял на него глаза. Кос стоял, ткнувшись кулаком в плитку, вытягивал зубами губу — хорошо. Из-за двери пробился звук. Витя попробовал его не заметить. Он был занят и все такое. Сегодня кончилось — вытекло в слив. Потом понял, что это звонят. И в дверь, не на трубку. Обтер влажный от слюны подбородок. Кос убрал ему ладонь с лица. Звонок начался снова — быстрая тонкая трель. Витя дернул плечом: не свои. Один свой был в коме, другой — в Большом Каретном, третьему Витя только что выпустил член изо рта. Прикинул: где лежит ствол, где стоит мерс, закрыта ли на этаже лестница. Кос выступил из ванны. Всем собой — на плавающее полотенце. — Открыть надо. Взял со стиралки брюки — одевался он снизу вверх тоже. Всунулся в них, поправил ширинку. — Кому открыть, але? — спросил Витя. Встал, выключил лейку. — В моей квартире. Кос уже надел рубашку. По спине у него расползлось сырое пятно. Черное на синем. Потом обернулся — с волос капало, текло по груди. Подшагнул обратно к ванне, вскинул и опустил ладонь. Сказал: — Да все в порядке, щас узнаешь. Застегнул рубашку, вышел зато босиком. В оставленную им дверь потянуло сквознячным холодом. Витя снял халат с крючка. Пальцы почему-то подрагивали — вот глупость. В прихожей теперь горела лампочка — над тумбой. Витя вдел в карманы руки, пошел на свет. Через коридор, мимо обоев в шахматную клеточку. Привалился потом к шкафу, посмотрел. Колыхалось на вешалке растревоженное пальто, помаргивал счетчик. Лестница была пустой, гудел уезжающий лифт. Кос стоял одной ногой на этаже, другой — в квартире, затаскивал на коврик коробки. Одну, вторую, еще. Квадратные, плоские. Витя обстучал себя по привычке — сигарет не нашлось, да и откуда бы, в халате. Взял зубами палец, отпустил. Кос занес последнюю коробку. Шлепнул ей поверх остальных. У коробки съехала крышка. Витя шагнул, оттеснил Коса плечом, проверил за дверью, и ее захлопнул. Подергал замки — каждый по очереди, чтобы дальше без приходящих всяких. Потом повернулся и открыл сраную эту большую красивую коробку. Заглянул: коричневая шерсть, глянцевая пуговица. Закрыл и отодвинул — качнулась коробочная башня. Узнал у Коса: — Когда успел? Снова топтались на коврике — какое-то место встречи, соединение, бля, всех квартирных путей. Кос поскреб щеку. — Пока ты на кухне там… Водку разливал. Ну я звякнул Толику, он запомнил, где мы останавливались. Им с ребятами все равно тут до утра болтаться, он и вернулся. Забрал. Витя даже представил эту толикову озадаченную морду. Начальство выжило, выжрало-вынюхало и выпнуло в ночь глухую, предновогоднюю за тряпками. И теперь лежали они — в количестве — в витиной прихожей, под витиным кривым потолком. В висок ударила жилка — тук. Кос положил на коробки ладонь. — Слушай, там на руки только шесть штук было. К завтра еще четыре найдут, Толик им намекнул, что очень надо. — Десять, да? — спросил его Витя. Мокрого, пьяного и зачем-то приволочившего за собой из леса случайное свое обещание. Кос кивнул. — Да. Витя отступил к вешалке — от греха. Покачал головой. Сказал: — Ты че, больной, Космос Юрич? У тебя работает вообще соображалка или так, для декора? Мне че с десятью пальто делать? Выгуливать их, как телке, по театрам или че, солить? В ячейке в банке держать? Ну реально, вот че? Прервался на вздох и понял, что охрип. — Не знаю, — заорал в ответ Кос. — Не знаю я, че тебе делать, Витя. Носить, блядь, сколько ты одно носишь, год? Вот и носи! Махнул рукой, обогнул по дуге коробки. Витя поглядел ему в спину — на мокрое это, расплескавшееся по рубашке пятно. И стало смешно: в магазине на Тверской Кос выкупил ему целых десять лет — впрок. Смешно — страшно как. С коробки, наконец, упала многострадальная крышка. Витя поднял ее, прицепил обратно, лег сверху локтями и заржал. Форточку на кухне никто не закрыл, и было слышно, как стреляют во дворе — салюты.