И что-то важное между

Уже стоял, ждал. Набрала, ему, наверно, новенькая эта консьержка и предупредила, что прорывается к вам, Виктор Палыч, черный какой-то человек. И Виктор Палыч, конечно, выполз из своей норы, руки еще сложил на грудь. — Тебе че надо? Кос цокнул ртом. — Шоколада. И с неба Луну, и мира в мире. Дай пройти. Витя подшагнул. Надвинулся — как бы со всех сторон сразу. Съехались смешно полоски у него на рубашке — синей. Переоделся, значит, после стрельбища, или это стрельбище было вчера — дни уходили и возвращались как-то сами, и Косу не докладывались. — Да ты… — начал Витя. Отступил. Между ним и дверью сделался маленький зазор, и Кос в него себя пронес. Затолкнулся в прихожую. Один за одним защелкали замки — раз-раз-раз, и также застучало у Коса в виске — раз-раз-раз. Витя отошел от двери, встал теперь на коврик, руки в карманы. Где твой халат, — хотел спросить Кос. Потом решил, что где витин халат — это ему до пизды. Снял ботинок, снял второй. Разогнулся — увидел новое зеркало, полочку под ним. Тоненькую такую, из дрожащего голубого стекла, дунешь — треснется. Подул. Не треснула. Но все равно — куда Вите эта полочка, маленькая, кукольная, ну зачем. Надел хозяйские тапки. Обуви помельче рядом не было. А то один раз, еще когда вместо зеркала крючки висели, не увидел сразу и ажно пообедать успел, пока Витя телку в большой комнате приходовал, потом вышел с кружкой чая глядеть на неловкое это провожание, потом ниче, поржали. Поднял лицо — этот Витя пялился, наклонив к плечу башку. Глаза у него были, как пуговицы. С дырочкой зрачка. И ссадина на подбородке, рубашке в цвет — косова. Кос шагнул. Витя поднял ладонь. — Волыну вынь. Кос на него пощурился. Сверху — вниз. — А ты че, меня шмонать будешь? — Может и буду, — сказал Витя. — Ты себя видел? У тебя уже зенки от кокса белые. Вынимай давай. Кос расстегнул пальто — медленно. Достал тэтэшник. Ткнул Вите в грудь, в ямку шейную — кисло запахло железом. Витя не смигнул, только переглотнул, и эту его мелкую горловую дрожь захотелось потереть между пальцев. Тэтэшник Кос положил на полочку. Полочка нежно звякнула. — Все, — узнал Кос, — доволен? Витя развернулся и зашагал в кухню. Молча. Вежливость у него очень редко когда получалась и всегда калечно. Кос застегнул заново пальто. В зеркале потрогал занемелое лицо. Нос, щеки, мягкое за ушами, придавил их обратно, в себя. И тоже пошел, сматывая за собой с обоев полоски — он кухню знал, уважал, пусть и витину, потому что прачеловеки завещали чтить место, где горит знакомый тебе огонь. Витя сидел уже на стуле. Ссутуленный над столом, смутный. Было накурено, дым стелился в ноги. Кос добрался к окну, хлопнул форточку. Тоже сел — под ней, на пол, заземлился, подышал. Потянуло апрельским духом со двора — вкусным, липовым. Взметнулись на столе бумажки. Витя прижал их блюдцем, а Кос все про них понял. Хекнул. — Списочки расстрельные составляешь? Витя состучал бумажки в стопку, разложил заново. — Ты — объясни мне, ладно — ты зачем пришел? Кос ткнулся между батареин затылком. Пока ехал — звенел в голове мыслью. Что-то собирался такое сделать — нужное, честное, общечеловеческое, немного, может, страшное, невыносимое больше нагрудным карманом. Но до Вити так долго поднимался лифт, что мысль эта где-то по пути выпала, а без нее стало пусто. Спросил: — А зачем впустил? Витя дернул ртом. — Чтобы тебя не колбасило прям на этаже. Кос вытянул ему под стул ноги. — И че я тебе за щедрость должен? — Обмял пальто. — Налик примешь? Витя потряс башкой, будто у него заложило уши. Локти воткнул в стол — громко. — Думаешь, я вот это слушать буду все, обтекать или че? Щас попустишься — и отваливай. Мне оно уже вот где. И весь встал. Поглядел на косовы ноги. Кос их не убрал, конечно, Витя через них переступил. Закрыл на застежку форточку, завернул к столешнице. Из чайника наплескал в стакан. У чайника очень блестел бок — даже через дым. А у шкафчиков — ручки, и из глубины мойки пробивалось начищенное это сияние, и на целой кухне некуда было взглянуть без пятен в глазах, Леночке спасибо. Ты че такое делаешь, что она тебе аж гвозди в плинтусах трет? — спросил как-то Кос, когда сидели — вот за этим столом, но весной раньше, и пили, и Витя скроил лицо: да ну не, у нее же там дети какие-то. Хотя в целом Леночка была маленькая и светленькая, все как надо, и вряд ли собиралась притаскивать этих своих детей, рассаживать возле койки кругом и заставлять смотреть. Витя отхлебнул со стакана. Снова сел, задвинулся стулом. Взял ближнюю бумажку, наморщил старательно лоб. А в школе ведь все контрошки скатывал. — Долго пишешь? — узнал Кос. Облизал слипшийся рот. — Ну так, вообще? Сметы эти для Сани, с которыми Саня — Санечка Белов, хорошист, лучший друг пионеров и полярников, поедет в Медведково, в бывший комбинат, разметывать перед чеченами бисер — свинцовый. Превращать его в цинк. Витя кивнул, не оборачиваясь. — С обеда валандаюсь. Кос вздохнул. — Очень тебя, конечно, жаль. А че пишешь — помнишь? Для кого? Витя перевернул бумажку, щелкнул пером. — Все помню. Слово упало, тяжелое, и после него совсем ровной сделалась тишина. Даже часы тикали куда-то себе вовнутрь. Сигами пахло нормальными, не Самцом. Искрилась намытая посуда. Витя сидел, подложив под себя ногу, считал смерти себестоимость, посерпывал со стакана. Кос уперся ему в стул тапкой — до всхлипа ножки. Устал держать голову, опустил к плечу. Сразу же полило с носа. Заткнул пробоину рукавом, чтобы не стечь весь Вите на пол. А то Витя ведь не подотрет — Леночку будет ждать, царь горы. В Третьяковке висела одна такая картина — гора из черепушек и на фоне желтенько, ее еще в учебники шлепали. Ты-то, конечно, знаешь? — хотелось Косу спросить, но с носа сбежало в рот и — ну, не вышло. Вернул голову вверх. Люстра горела, как сумасшедшая. Закрыл ее большим пальцем. Решил, что надо было брать порошок из машины с собой, снюхать потом у Вити в лифте, с длинного того, гнутого поручня, а не вот это вот — что щас. Подумал встать. Передумал — подплыла к горлу рыба. Завалился когда к ребятам на КПП — Фил уже умотал в Медведково разгружать бисерные коробчонки — они одолжили начальству пожрать: белого кирпичик, тушенку минтаевую. Кос с ними побыл, в будочке, под камерами, послушал про лажу второй смены, про толиков развод, потом снялся как-то, поехал. Не растрясло по дороге, зато укачал теперь колышущийся этот огромный свет: от чайника, люстры, шкафчиков. Он скучивался и распадался, и снова собирался, звенящий и чужой, и дрожал, и тенькал, и лез в щелочку между ресниц. Отнял от носа рукав — течь, вроде, перестало. Переложил его на лоб, закрылся от всего. Зевнул. Такая привалилась вдруг большая усталость. И дернулся стул — и у Коса с ним ноги. Кто-то дышал — надсадно и шумно. Он сам. Над ухом щелкнули пальцы. — Отстань, а. Открыл глаза — увидел снова рубашечную спину, затылок. Витя уходил с кухонь, с прихожих, с стрельбищ в дальнее свое куда-то. Невежливо — страшно. Без него в кухне сделалось еще ярче. Оглушительно просто бело. Как в девяносто третьем, зимой. Потом говорили по радио, что тыщу лет не знала Москва такой метели, будто если бы Москва хоть что-то знала, она бы еще стояла. Соскользил ниже — сразу отодвинулся потолок. Слабо грела за спиной батарея, а на Смоленке уже не топили совсем. Кос когда-то заехал, чистый: батя смотрел в ночи новости, и в комнатах было стыло, и новости говорили громко, и батя сидел, свесив на грудь голову, и Кос больше не приезжал — в офисе нормальный стоял диван. Постучал пальцем дому вглубь — по лаковой паркетной доске. Дом не отозвался. Вернулся зато Витя. Быстрый его шаг — отовсюду. Вот он пошумел водой, брякнул столешницей. Подошел — босые ноги, замятые брючины, рыжие на пальцах волоски. Поставил шипящий стакан у батареи. Смешно. Кос хекнул: — Еще бы рассола принес. Че ты. — А для тебя конкретно ниче и нет, — сказал Витя. Голос у него был такой — глухой, зыбкий. — Кто тебя просит-то, блядь? — удивился Кос. — Сиди, вон, РПГшкам нули рисуй, а то как страна — и без тебя, без Сани, без усилий ваших. Витя переступил ему через тапки. Опять. Скрипнул стулом. — Страна… А че не родина сразу? Давай по всей агитке пройдем, хорошо будет. Я теперь когда поссать пойду — ты меня тоже за это шестьдесят четвертой статеечкой припечатаешь? Кос даже смигнул. Ведь к Вите же пришел, когда шлепнул Муху, и он пустил и в комнату, и в кровать, к себе, в общем, Кос сунулся лицом к стенке — заманался маленько, тяжелела башка — Витя лег рядом, начал пересказывать киноху, и надо было тогда вот оглянуться и поглядеть — кто это. Узнать. — Сам-то понимаешь, че сравниваешь? Витя перещелкал пальцы — мелко хрустнуло. — А ты здесь, чтоб меня снова мордой в правде своей возить, нет, скажешь? Кос взял стакан. От ледяной воды свело зубы. — А че твоя есть? Какая — вот эта? Похлопал по паркету — он теперь тоже горел. Витя пялил в бумажку, мелко моргал. Плечи держал выше головы. Потом обернулся — рывком. Глаза остались — блестящие эти пуговицы, по копейке штука. Кос подобрал ноги. — Ну че же ты от меня хочешь? — спросил Витя. Виктор Палыч. Двинулся стулом. Кос вытащил из-под себя пальто. Покатился задетый стакан, расплескивая шипучку, моргнула люстра. — От тебя лично ниче я уже… Витя перебил. — Чтобы я себе лоб разбил? Перед тобой именно, да? Потому что у тебя три креста на груди, а на какие бачи они взяты — это так, не суть важно? Потому что ты такой, вроде, очарованный странник: с ворами то дружим, то нет, железо то толкаем, то нет, «Курс-инвест» не нужен, потом в «Курс-инвесте» водку пьем? И за тем, какую блажь тебе в башку с утра задует, обязательно успевать, ну? Замолчал — как захлебнулся. Долго, значит, с собой держал, запасливый. Кос столкнулся с батареи, сел — коленями вниз. Потрогал мокрое пятно на рукаве. Вода, не кровь. Всегда вода. Сказал потом: — Ты как в сказке. Только там баба была, вот она тоже хавло свое открывала и из него мусор всякий сыпался: жабы, змеюки. Витя поставил локти в колени. — Не помню такую. — Ты другое помнишь, — согласился Кос. — Нужное там кому-то. Витя хекнул — изломался рот. Почти улыбкой. Кос поднялся. И свет вокруг вспыхнул, разошелся, слепящий, громкий, заново взрезал глаз, от него отшатнулся, уперся кулаком в пол, проволочил по луже пальто, свет зашумел в ушах, повело, сделалось тяжело в башке, будто надавила целая земля разом. Три всего было дорожки, даже четвертую не размял, и откуда че? Подумал: что-то не так с квартирой, ошиблись прачеловеки, надо звать Леночку со всеми ее детьми, они отмоют-отмол… Ткнулся в витины колени больным лбом. Остановился. Сглотнул рыбу. Кольнуло в боку — и отпустило, мягкое в кармане сердце пошло осторожней, ровней. Витя сверху вздохнул, положил на голову ладонь. Погладил за ухом — как собаку прямо. Холодил у него в кольце камешек. — Че, отлегло? Кос разожмурился — схлынул свет, и все с ним прочее. Затаилось. Кивнул: — Ну в целом. — Я тебе таксу вызвал, — поделился Витя. — Скоро придет. Мерс пусть Виталя с утра отгонит. Кос собрал ему на брючине морщину, распустил, узнал: — И куда я еду? — Отсюда — куда хочешь. Я водиле второй адрес не назвал. Со Смоленкой — это было ясно, и к Филу с Томочкой нет — у них там свое, и в одинцовский новострой не хотелось, хотя работяги неделю уже зазывали поглядеть на обделанный рабицей сад. В офис, — сам себе решил Кос. Все там уже расползлись, снова стало темно в коридорах, заступила как раз ночная смена, принесла с собой карты и курево, и не попросит сдать ключ от кабинета с диваном. Посидели — под часов заполошное тиканье. Доходил насовсем апрельский вечер. Потом Кос поднял голову — Витя поднял свою. Убрал руку, повесил на стул. Он был наглухо трезвый — Кос только что понял — и от этого острый какой-то лицом, мерклый. Мокрые над лбом волосы, сиреневая ресничная тень. Человек из тридцать первой квартиры, Кос его где-то видел — вроде бы даже ездил с ним в одной тачке, вроде бы даже пил с ним с одного горла, вроде бы даже с ним хотел — одно. Будет работать ночь — в мире, в тепле, в канарейном своем уютчике. Включит телик на фон. Вмажется если в чернильный след — вымоет с мылом руки, грязь не разведет. Вот и все, в общем-то. — Че смотришь? Теперь в драку? Кос взялся столу за край, встал по-настоящему. Обжевал рот. Головы Витя не опустил — разве можно, держал точно вверх. Даже в койке любил, чтобы к лицу лицом, глаз не закрывал никогда. Кос прижал ему палец ко лбу, а другим пальцем этот палец взял, для оттяжки взял, и щелкнул. За какое слово, — это Витя не спросил, слово-то было давнишнее, пустячок, с дальних совсем, ласковых времен, выпало однажды у Вити с языка, а Кос его подобрал, ответил своим, вторым по счету, зря. Витя дернул плечом. Кос обтер о пальто пальцы, сунул в карман. — Все. Живи, Пчёлкин, счастливый ты человек. И еще счастливее станешь, и сердцем никогда не заболишь. И полочка у тебя в прихожей — как в музее. Отступил, прижал к носу рукав, подшагнул к окну — поглядеть, где бросил мерс. Чтобы забрать вперед таксы нычку.