И что-то важное между

Кивнул охраннику на вахте. Застегнул под горлом куртку, посмотрел в часах время — еле шесть. В спину напирали уже девчонки — болтали между собой, смеялись, и с ними вкатился в тамбур. С одной встретились в дверях локтями — светленькой, в красном блескучем. Она улыбнулась и сказала: — А я Люба. — А я знаю, — подмигнул Витя, хотя не знал — в резиновых шапках все пловчихи делались на одно лицо, только на размер разные. Шагнули — в март, и разошлись. Люба — в толпу подружек, Витя спустился с крыльца и внизу сел — завязать шнурок. Потом пошел вдоль забора. Сумка била под колени, и дрожали на лужах пленочки. Сунул в куртку нос — несло от себя хлоркой. В душевых не тек теплый кран, а под холодным выдержал полминуты. Не смыл, конечно, ни черта. С бабками — этими, новыми — можно было уже переехать в другой басик, пусть подальше, но для людей как-то сделанней, а он все таскался в засратое свое Жулебино — по детской памяти. И вот — мерз, попахивал химозой. Посигналила звонко тачка — и еще. Приехал за какой-нибудь пловчихой ее какой-нибудь ухарь — к вечеру их набивалось, как в клуб. Милое, в общем, дело, и чужое тоже, и Витя зевнул, свернул к боковой калитке — к остановке ближней. Толкнул решетку коленом, выпал в улицу, еще бесфонарную, синюю. Хрустнула под ногой корочка и сделалось мокро — в кроссовке, совсем у носка. Тачка заорала так, что приглохли уши. Падла редкая, — сам с собой решил Витя. Перевесил повыше сумку, обогнул забор и только тогда развернулся на несмолкаемый этот сигнальный вой. С заранее распахнутым ртом. И готовым словом. Рено ехал со спущенным окном, тоже — по улице вниз. Внутри горела лампочка. — А по-русски че, разучился? Еще бы посвистел, бля. — А у тебя голова в облаках вечно, — сказал Кос. Постучал по дверце. — Залазь, Пчёлкин. Витя сперва сложил ему дулю. Потом — ну залез, конечно. До траликов было — стадион и улица, пешкодрапом по сырой весне, а в тачке был теплый свет, был Кос. Сел, бросил сумку в ноги. Расстегнул на куртке собачку. Кос подождал. Поднял окно. Тронулись снова — медленно, задом, мимо калитки, бассейна, красного блескучего. Витя расшнуровал мокрый кроссовок, запинал вглубь. — Че за телки? — спросил Кос. Витя сморгнул, упер в бардачок колено. — Где? — Потом дошло. — А, эти. Женская секция какая-то студенческая, они тут на выхах отрабатывают. Понравились? Кос сделал лицо. Он был переборчивый — страшно, хуже даже чем последний романтик Саня. Молча съехали до улицы края, и там Рено вывернулся — урчаще и мягко — и срулил под КПП-шную арку. Мотнулся над зеркальцем флажок, Кос перекинул его обратно. Витя похлопал по приборке. — Юрий Ростиславич не заругает, что ты его пепелац свистнул? Кос хмыкнул. — Юрий Ростиславич пусть сперва с Надьки слезет, там поговорим. Витя ткнул ему пальцем в плечо — злое, дернутое вверх. Прищипнул водолазочный рубчик. — Ну че ты, а… Тачка эта сто раз могла быть косовской — законно, с бумажками, Юрия Ростиславича все равно возил институт, но Кос уперся рогом — батину машину не хотел, а какую хотел — сам еще не придумал. Выводил иногда Рено покататься, засветить на рынке, но обычно на него пялили только полки в холмогоровском гараже. — Да я-то ниче, — сказал Кос. Врубил поворотник. — Хочешь куда или так, прошвырнемся чисто? Витя поскреб под волосами — чесалась несмытая хлорка. Подумал. — Можно к Филу. Он со сборов вернулся. Кос дернул ручником. Улица кончилась. — В Зябликово что ли? — Ага, — сказал Витя. — Звякнем тогда по пути — вдруг ему тоже домой неохота, ходит где. Ты как? Кос помолчал, потом кивнул: ладно, к Филу, значит. Витя сдвинулся к окну — слева маячили уже первые елочки-березки Кузьминок. Фонари еще не зажгли, хотя сгасло небо. Надвигался с краев вечер и не успевал — тачка ехала быстрее. Достал курево и приоткрыл себе в стекле щелочку. — Будешь? Кос помотал головой. — Не. Без меня. Витя выбил сигарету с пачки, подкурил. — Ну смотри. Кос и правда посмотрел — обернувшись. От верхнего света глаза у него сделались черные, цыганячьи. Витя все равно наклонился, сунул ему руку к лицу. Подержал. Кос ткнулся в ладонь губами, забрал сигарету, затянулся, сморщился — Самца он всячески не любил — отпустил. Витя откинулся к окну, чтобы не завонять салон. Рено вкатился в лесополосу уже основательно — скучились по бокам деревья, побежали столбы. Ехали тихо. Витя сложил на сумку ноги — сырым носком кверху, щелкнул печкой, ее прицелил. Позевал — снилась в ночь мелкая какая-то муть и будила, будила, пришлось побродить по комнате, по ковру, чтобы не слышала мама — после того раза она еще два года запирала балкон. Опустил окно пониже, вылез локтем. Стряс с сигареты на соседскую полосу. — Как у тебя там вообще… — начал Кос. — Ты понял. Витя не понял. Занырнул на всякий назад в тачку. Потер лицо. — Ты про басик или про че? — Да про все, — веско сказал Кос — этот вот сын московского академика, с пятеркой по литре до восьмого класса. Витя постучал пальцем рот. Виделись же день назад, на Рижском: Кос держал мелкому комерсу башку, а Витя и еще пацан, тоже, кстати, капотенский, месили комерсу коленкой трясущийся живот — и за ним такой же трясущийся ливер, а старшаки с комерсом культурно говорили. И с этого разговора получили по трехе на двоих и пол-литра кровяных слюней. Нового и не было ничего, и Витя собрал, что нашлось: — ТетьТане звонил, она Санечку на дэрэ посылку в часть собирает. Папу взяли на склады полставкой. Тезок твоих на орбиту пульнули. Обо мне и так все знаешь, Кося, ну. Повернулся к окну, выдохнул дым в погустевшие елочки. Мимо пролетел бедуин, и светящиеся белым коробки у него на крыше бились, как живые. — Знаю, — согласился Кос. — А ты говори. Не просто же так ехать. — Радио включи. — Не хочу. — Вот и рули тогда, — сказал Витя. Обстучал сигарету. — Я тебе че, клоун Карандаш? На Коса иногда что-то такое нападало — мелкий бес из Заполярья огромной его башки, зудливый и несговорчивый, и все ему было тесновато, маловато, и хотелось ему, бля, серебряной какой-то звезды. — Мелко плаваешь, — хекнул Кос. — Цирк Московский. Потянулся рукой, и Витя выставил локоть. Все он эти тычки знал: в бок сначала, в плечо потом, в волосах порыться. Кос хлопнул наощупь — по бедру, убрался ладонью к рулю. Витя подождал еще, потом выкинул в щелку хабарик. За окном повключали, наконец, фонари — вечер взял Кузьминки измором. Рено скатился под горку, круто — дернуло аж в пупке. Витя собрал к сидушке согретые ноги. Зевнул в кулак. Распахнул бардачок — без надежды. Нашел штрафной квиток, жвачку, кассет пару штук, кольцо с ключей. — Нет там ниче, — сказал Кос. Витя уже увидел. — Ладно. Фила обнесем. Сел, как сидел. Подложил под висок локоть, хотя ехала тачка мягко, податливо, и не билась башка об стекло. Лес прекратился и перелесок тоже — началась промзона. Склады, гаражи, втыкнутые между далекие трубы серебряниковской ТЭЦ — пейзажи сердца. Все — мимо. Где-то за дымом — дом. Чувство, какое было, когда пялишь с утра на двор — в первом снеге, когда не объявляют вдруг в родном тралике остановку. Когда завертываешь куртке рукав — а под ним часы «Полет», в толстом ободке, и не папины. Кос, наверное, знал. И Витя открыл рот — и вспомнил, что сам не хотел трепаться, и как-то стало уже несолидно вертать назад. Расчесал шею, устроился снова. Дуло в раскрытое окно — сильно. Кос вспугнул гудком копейку, та уступила место в крайней полосе. Думала, может, что едет начальство, если на такой вот тачке. Витя лениво поглядел, как она теряется позади, сводится в точку. Вильнула дорога, стройка за поворотом вымерла на ночь. — Встанем там, — сказал Кос. Витя оглянулся, посмотрел — впереди была заправка, таксофон, значит, тоже. Сказал: давай, да. Наклонился, начал обуваться. Узел, шнурки под пятку, все это, кроссовки уже высохли. Тикали поворотники. Чужие машины поняли, что тормозят, взялись обгонять, налетело в окно асфальтной пыли — пришлось откашливать. Рено свернул к колонке, дернулся. И замер. Витя обхлопал карманы. Кос отвернул пиджак: — Че, дать тебе двушку? — Себе дай. Щас найду. Налик держал всегда поглубже — от греха. Вот комерс с рынка держал близко, и где он теперь, налик его? У Вити в куртке — попиленный. Показал Косу мелочь в ладони, вышел в вечер. Кто-то уже говорил в таксофоне. Лысый такой черт. Витя встал ему над плечом — над душой, похекал. Лысый развернулся, распял пальцы — я скоро. Витя обмерил шагами колонку, спрятал руки — несло холодным с реки. Понадеялся, что холодное это выдует ему всю хлорку из шиворота. Поднял потом голову. Кос сидел под желтым светом, локтем на руле — весь в профиль, хоть на рубле печатай — смотрел не на него — на дорогу, лопал жвачку. Лысый повесил трубку, вышагнул из-под козырька. Глянул туда же, вздохнул уважительно. — Хорошая машинка. — Да, — кивнул Витя. — Основательная. Оттер лысого плечом, сунулся к трубке сам. Кинул двушку в приемник, подождал, набрал по памяти: три-семь-семь… Когда сняла хозяйка, попросил у нее Валеру Филатова. Зевнул, дернул провод. Фил подошел, сказал: здравствуйте. Еще сказал: да, один, со мной только честь, совесть и гражданская ответственность, да, никуда не надо, да, я понял — вы с Косом у моста, да, пожрать соображу, да, жду, да. Очень получился приятный разговор, Витя понес его назад в тачку. Лысый никуда не делся, совал лысую свою башку в водительское окно. Кос ему что-то сказал, лысый взялся рукой за пальто, там, где у человека сердце, и скукожился, и отскочил. Кос начал открывать дверцу. Витя сел с размаха к себе, сделал лысому геометрию пальцами через лобовуху. Кос обернулся, сморгнул. — Едем? — узнал Витя. Не у Коса — у мелкого его беса. Раздергал куртке ворот. — Или у тебя тут теперь дела? Кос спал плечами. Поставил ботинок на газ. — Да какие дела, этот доебся просто — че за тачка, сколько тянет… Как Фил? — Стол собирает. — А. Рено снялся с ручника. Что-то сказал сверху грустный механический голос — на нерусском. Витя вытянул в сумку ноги. Заправка мигнула прощальными огнями. Рено встроился назад в полосу, позажигал фары. Ехали молча до самого моста — только лязгал под колесом железный наст, гудел тягач сбоку, потом Кос включил все-таки радио. Шестьдесят восьмая частота пела бутусовским ртом — еле-еле. На мосту засвистело в ушах. Москва-река лежала пятнистая, дернутая с краев льдом. Слились между собой фонари. Волосы разворошило, они нападали на лоб. — Дует, — сказал Кос — теплокровный обычно. — Закрой. Витя щелкнул кнопкой — поднялось стекло. Стало гулко — в здоровой этой, на десятерых, тачке. Кос стучал пальцами по рулю, не в такт. Витя поднял к лампочке руку и поглядел время — восьмой час. Мама вернулась с почты — длинный день, поняла, что его не будет — и хорошо. Лег к сидушке щекой и стал следить, как мотает над зеркальцем неснятый флажок — туда-обратно. У Зябликово при съезде толклись внезапно гайцы. Мигалки, машины треугольником, такое. Кос потушил свет — и Рено сделался еще изнутри больше. Сбавили скорость. Витя выглянул, предложил: давай срежем, че как эти-то. — И где? — узнал Кос. Витя ему показал, где ходил когда-то к Филу сам, до того, как Кос взялся одалживать у Юрия Ростиславича тачку — за остановкой налево, мимо парка, свернуть за высотку. Кос пощурился. Дернул плечом, но отвел Рено от большой дороги, втиснул в маленькую, петлистую. Мигалки смазались, фонари тоже, катились теперь потемну, ровно. Шлепала об косовский рот косовская жвачка. Высунулась из парка верхушка обозревательного колеса, потом пропала и пошли совсем дома. Аптеки, магазины, пивнушки. И качался красный этот флажок. И за ним вслед Витя зачем-то тоже качал кроссовком, коленом, локтем, и моргал вполсилы. — Ты хоть че-нибудь понимаешь? — очень вдруг спросил Кос. Витя придержал кулаком колено, смигнул. — В каком смысле? — В обще-сука-человеческом, Витя, ну емана! — сказал Кос. — Мы вот щас где? Витя перевелся к стеклу взглядом. Въехали в чужой двор — и в нем было черно, как в гробу, и свет фар уходил куда-то в дворовую глубь и назад не возвращался. — Ты че, высотку пропустил? Космос? Там же дура такая — шестнадцать этажей, и прям за ней общага филова. Кос оглянулся — это Витя понял и без света. И что бровями он свелся, и что стукнуло ему уже в висок, понял тоже. — Ты ее сам-то видишь? Вокруг стояли панельки — прихлопнутые небом, как крышкой. Под ними — нечищеный снег. Ну и все. Март, вечер поздний. — Нет, — ответил Витя. Покусал ноготь. — Значит, раньше была. Показалось — что про эту вот сраную высотку они говорят всю дорогу — какая она там есть, и где должна находиться, и почему не находится, если должна. Вот как сели в Жулебино, так и начали, и натерли в языке, и в мозгу мозоли, и подустали. Кос хлопнул по рулю. — А ты все знаешь, маршруты все тоже, да? — Ну тебе-то виднее, конечно, из центра. — Вот щас не надо это все… Двор ушел вниз. Разбежались фары. — На дорогу смотри, — сказал Витя. Застегнул себе куртку — без смысла. — Ее тут нет, — рявкнул Кос. — Темень одна. Витя откинулся на сидушку. Подержал пальцы в горсти. — Со мной-то не лайся, але. Кос хмыкнул. — Че, неполезно, думаешь? Выскочила неожиданно оградка. Кос ее тщательно обрулил — и не до конца, чиркнуло по дверце, по заду. Рено вздрогнул. Витя взялся за ремень, завалился немножко плечом к окну. Звякнул в карманах комерский налик, сумка толкнулась в ноги. Зажглась разноцветно приборка. Нерусский сверху голос из грустного сделался злым, зачастил. Встали. Кос выключил голос. Открыл дверцу. Витя нажал ручку у себя. — Останься, а, — попросил Кос. Уже Кос. — Я сам посмотрю. Витя пожал плечами. — Лады. Все он понял — не дурак, дурак бы не понял, дурак бы еще и обалдел, будто ехал, например, с Санечком, или с Филом, или с кем еще, и тут вдруг такое, дурака бы даже по-всякому затрясло, а Витя честно засунулся кроссовком назад в Рено. Отодвинул сумку куда положено — им, то есть, самим положено. Выкрутил мяукающее радио, вытащил из замка ключ — сделалось тихо. Потрогал через куртку плечо. Терпимо. Собрал на сидушку ноги, попялил вверх. Кос в зеркальце — высокий, смутный, с плещущимся на ветру пиджаком, тень прямо отца Гамлета — обходил медленным кругом багажник. Держал голову рукой. Потом вернулся, сел, за собой прихлопнув дверцу. — Ну че там? — узнал Витя. Придвинулся. Кос сложил локти на руле, уткнул в это перекрестье лоб. — Царапина. Фара посыпалась левая. — Это ничего, — решил Витя. Ну вздохнет Юрий Ростиславич, ну выпишет новую детальку с разборки в Останкино, так он уже навострился, наверно, раз лежит в бардачке штрафной квиток. Кос помолчал. Перелег на щеку. Спросил: — Давай ты до себя обратно сам порулишь? Витя на него поглядел. Москвича папа продал зимой — после пенсионного заводосокращения — и Витя как-то обвык в тачке болтаться справа, когда слева болтался Кос. — Я у Валеры нарезаться собираюсь. До зеленых соплей. — И? — Рулить будешь сам, че ты. У Коса стало странное лицо. Витя положил ему на пиджак ладонь — между раскрытых лопаток. Раздвинул зачем-то пальцы. — Слушай, — начал Кос. — Я же почти… Витя сказал: — Щас вот помолчи чутка. Сдвинулся Косу рукой к плечу, к смятому водолазочному горлу, оттуда — длинно — к локтю. Потому что так темно было в этом ненастоящем — без имени — дворе, как нигде за всю жизнь не было. Только мигал с приборки треугольник, и у Коса на лбу то зажигалось, то гасло аварийное пятно. — Ну Ви-тя, — повторил Кос — больше губами, чем ртом, и слогами как-то. А Витя взял его за локоть и потянул, и Кос отлепился всем собой от руля — щекой, грудью, пуговицами пиджака, какой-то там ненужной, замершей фразой — и свесил башку, и подвинулся до самого конца. Места. И там Витя его отпустил. Сел ровно. Кос взялся сидушке пальцами за край — изо всех сил. У него ходили желваки. — Плюй, — сказал Витя. Подставил ладонь. Кос плюнул. Витя повернулся, вдавил кнопку. Дверцу открывать не решил — а то бы в нее вышел. Он все-таки оказался дурак, только по-другому. Стекло спустилось, Витя выщелкнул в черноту жвачку, обтер об джинсы ладонь. Поглядел во двор — этот он не помнил или уже забыл. Стояла оградка — острыми ромбиками вверх, сбились в кучу окна, подъезды. Потом пришлось оглянуться. Кос не двигался, щурился. Московского академика все-таки сын, умный. Молчал. Очень долго Витя до него наклонялся — как во сне. Руки держал на коленях. Кос поднял ладонь и сгреб на шее цепку, волосы, воротник, помял. Витя ударился ему лбом об лоб. Боднул. Кос зажмурился, Витя — нет. Лизнул Косу рот — наискосок. Над губой ямку. — По-людски можешь? — тихо спросил Кос. Витя ответил: — Не могу. — Где-то успел и в него вселиться косовский этот бес. — Не буду. По-людски — это для девочки красивой, тоненькой, которую водить в кино, нашептывать асадовщину какую-то про глаза, пальцы класть под юбку. Кассета у Коса на видике, где скачут в пол-экрана тугие сиськи — тоже по-людски, а пялить на мучительное почти у Коса лицо с закушенным ртом — уже нет, разбитый за Таньку Осееву нос — по-людски, Таньки Осеевой чулки на стуле — по-людски, но не по-товарищески, а снова вести Коса в беседку после месяца его Таньки Осеевой провожаний — нет, замывать Косу комерсову кровь с рукава, сбегать к таксофону на вечерний созвон, спать башкой в подмышку на ночевке — еще по-людски, а трогать Косу губы языком — по-людски разве, если странно и дико, и рук не поднять, ну какое тут, ну че тут… — Ну тише, — сказал Кос. Как будто было громко. Открыл рот, и Витя ему в этот рот выдохнул — все. И поцеловал — совсем, то есть. Приладился быстро, хотя у Коса царапался подбородок. Глаз не закрывал — все равно темно. Съехал вниз по сидушке, почувствовал, как липнет к спине майка и жжется в животе. Кос ворошил пальцами в затылке — не как обычно, а выводил круги, крутил цепку, тер за ухом. Держал. Потом разлепились. Витя сморгнул. Кос хекнул. Посидели. Было здесь — и не здесь, в Зябликово — и в нигде. Что-то звенело — взведенное, натянутое. Мигнул сбоку настойчивый треугольник — раз, два. Кос наклонился — как-то очень быстро, и Витя снова нашел его рот и к нему приложился, и колкую его щеку нашел и взял ладонью, и столкнулись плечами, локтями, носами даже. И разлепились по-настоящему. Витя отвалился к себе. Спустил к сумке ноги. Подышал. Скосил взгляд. Кос крутил между пальцев ключи. Обернулся, расчесал у лба. Витя знал, что он ничего — вот про этот вот — не скажет, потому что сам бы не сказал. Были Витя и Кос, они и остались, и снова едут к Филу, а завтра поедут на Рижский, а на следующих выхах съездят в басик попялить, как пловчихи крутят винты с трамплина, и не нужно тут думать — не о чем. Никаких громоздить новых слов, расковыривать новых смыслов. — Это ты хлоркой несешь? — узнал Кос. Витя вздохнул. — Воду отрубили в душевых, я че сделаю. — И почему-то заволновался. — А че, прям сильно? Кос хмыкнул — весело. — В самый раз. Воткнул ключ, завел тачку. Включил все три фары, радио, лампочку, стало светло и шумно, как всегда, выкатились осторожно со двора, мимо разнесчастной этой оградки — в проулок, Кос цыкнул на рыжий треугольник, Витя поглядел на него — не в зеркальце, а так, наживую. Потом взял зубами щеку с изнанки и отвернулся к окну — кому-то же нужно было искать высотку. Вот ему, значит.