Сквозь легкие

      В какой раз Гермиона стояла перед дверьми, нервно переминаясь с ноги на ногу, силясь повернуть проклятую ручку. Собравшись с духом, ее кулачок, наконец, со стуком опускается на дверь, рождая в коридоре вязко-звонкое эхо.       — Можно войти, профессор?       Гермиона заглядывает внутрь и сразу видит фигуру Снейпа, сидящую за столом и покрытую слоем усталости. Кажется, что сегодня его лицо намного мрачнее, чем обычно. Гриффиндорка ощутила мурашки, что быстрой стаей добрались до самых кончиков пальцев. Руки занемели-замерзли. Гермиона слегка потрусила кистями и запихнула их в карманы своей кофты.       — Вы уже вошли, мисс Грейнджер. Что ж, я вовсе не удивлен, что вы здесь, — профессор оторвал взгляд от чего-то лежащего на столе, слегка вздохнув. — Присядьте.       — Я не могла не прийти.       Гермиона пробирается внутрь кабинета и присаживается на стул, попутно пытаясь рассмотреть все повнимательнее. В комнате царил мрак, даже огонь в камине, пускающий свои жгуче-опаляющие, ярко-ослепляющие языки, казался неприветливо-отталкивающим. Какой-то несоответствующий всегда собранному профессору хаос отпечатался в каждом дюйме комнаты — в пергаментах, разросшихся по всему столу, в книгах, стопками лежащих на полу, в ингредиентах для зелий, собранных в банках. Это казалось странным. Гермионе прежде не доводилось бывать во владениях самого Северуса Снейпа, оттого интерес в ее глазах мог озарить Большой зал, но этот огонек гаснет ровно тогда, когда профессор начинает говорить:       — Все также не удивлен, — Снейп смотрит на нее. — Милосердия в вас больше, чем у пуффендуйца. А в сочетании с гриффиндорским благородством…       — Я сюда пришла не обсуждать мои качества, сэр, — дерзко прерывает его гриффиндорка. Щеки наливаются румянцем, а кисти сжимаются в кулаки. На языке вертятся слова, которые чудом остаются в ее мыслях и в районе голосовых связок.       — Конечно, нет. Вы здесь, чтобы получить ответы, — Северус делает короткую паузу. — Как и полагается всезнайке, — он видит, как изменилось выражение лица девушки, и беззвучно хмыкнул, но через секунду он вновь стал серьезен. Гермиона заметила, как его глаза потухли, а губы сложились в бледную линию. Выпрямившись в кресле, Снейп сложил руки в замок и опустил их на стол. — Вы знаете что-то о ханахаки, мисс Грейнджер?       Ханахаки.       Одно слово, а Гермиона уже чувствует панику, растущую где-то посредине и заставляющее ее сердце гонять кровь с тройной скоростью.       Одно слово — и горечь оседает на языке, противно пробираясь куда-то в желудок, внутри все скручивается в тугой узел, причиняя боль от каждого милидвижения.       Одно слово — и чья-то тень мелькает за спиной, неся за собой отвратительно-мерзкий запах смерти крови. И чертовых цветов.       — Боюсь, нет, сэр.       — Эта болезнь встречается крайне редко. Поэтому письменных сведений о ней очень мало. Хотя думаю, вы это итак уже поняли, — он замирает, словно собираясь с силами. — Ханахаки смертельно опасно. В большинстве случаев больного спасти невозможно, но… небольшой шанс есть всегда.       Теперь в глазах Снейпа блестит что-то, что Гермиона воспринимает как надежду, и в эту секунду ей кажется, что через нее пропустили ток. Жаль, заряда не хватило, чтобы добить-выбить последний вздох.       Блядство.       Она застывает, зажав подлокотники так, что побелели ее пальцы. Челюсть сцепилась так крепко, что зубы почти превратились в мелкую крошку. На секунду в комнате поселяется тишина, разбиваемая лишь тихим треском поленьев. Но что-то еще трещало в груди у девушки. Сердце вновь ускорило ход. Как и ее мысли, что метались сейчас со скоростью света.       — Почему Драко назвал мое имя? — хрипло до боли. Холод проскакивает в голосе, и она замечает, как Снейп внимательно изучает ее своими вороньими глазами.       Не отвечайте.       Прошу.       — Видите ли, мисс Грейнджер, причина болезни довольно необычна, — Снейп поднимается со стула и делает несколько шагов. Его мантия разлетается, а тень падает так, что Гермиона готова поклясться, что в этот момент увидела саму смерть во плоти. Профессор поднимает руку, его пальцы трут подбородок, а его голос затихает. — Это неразделенные чувства.       Нет.       Невозможно.       Н-е-в-о-з-м-о-ж-н-о.       Пелена падает на глаза гриффиндорки, словно кто-то нагнал туман прямо в стенах замках, и Гермиона теряет ориентацию на едвасекунду. Кажется, что все это глупая шутка. Насмешка, в которую намного проще поверить, чем в слова Снейпа, обрушившиеся-ударившие по ней точно молния в разгар бури. Она чувствует, как отрицание пробирается под ее кожу, медленно расползаясь по сосудам. И глаза неверяще замерли-уставились в какую-то точку, что удерживает ее в реальности, которую хотелось покинуть как можно скорее.       Внутри что-то раскололось-разбилось.       — Боюсь, я не понимаю, профессор…       Лгунья.       Она уже поняла. И проклинала-ненавидела себя за то, что так быстро разгадала эту загадку.       Блядство.       Снейп становится прямо перед ней, облокотившись на свой стол. Все его движения угловаты-автоматичны, Гермиона понимает, он также наполнен ужасом, как и она. Его пальцы задевают лист пергамента, и тот с тихим шелестом-треском опускается на пол.       Звон в ушах.       — Ханахаки поражает человека, что безответно влюблен, — он бросает эти слова ей в лицо, а Гермионе кажется, будто кто-то хорошо приложил ее о стену. — Болезнь вызывает внутреннее и наружное цветение. От боли человек теряет рассудок и умирает в агонии.       И еще раз. Контрольный.       — Цветение? — свой же голос звучит, словно эхо. Перед глазами все закручивается в калейдоскоп.       Снейп кивает и продолжает:       — Тело больного прорастает цветами, которые как-то связаны с объектом… любви, — он делает акцент на последнем слове, и Гермиона готова сбежать в эту же секунду. — Легкие наполняются лепестками, затрудняя дыхание…       Теперь уже девушка вскакивает с кресла, нервно хватаясь за голову и поднимая на Снейпа глаза полные ужаса и покрытые накатывающей волной слез. Ей кажется, что профессор издевается над ней, и гневно бросает:       — Вы, наверно, шутите, да? Какой любви? Да Малфой меня ненавидит! — слова пропитаны злостью, но больше неверием.       Невозможно.       Это не может быть правдой.       Легче поверить, что земля не круглая, а квадратная, чем в то, что Малфой ее любит. Малфой! Человек — пускающий яд в ее сторону при каждом случае. Человек — ненавидящий ее лишь за существование. Человек — убивающий ее словами.       — Боюсь, мой крестник очень умело скрывает свои чувства.       — Которых у него нет, — ее рука взмывает в воздух, чтобы опуститься на губы, с которых хотел сорваться всхлип.       — Мне бы очень хотелось, чтобы так оно и было. Но, к сожалению, не думаю, что мистер Малфой соврал, — нет. — Тем более, вы были там и сами все видели, — нет-нет-нет. — Так скажите мне, мисс Грейнджер, какие это были цветы? Это ведь просто.       Н-е-т.       Слово впечаталось в ее голове, что отчаянно пыталась отрицать реальность.       Гиацинты.       Ноги превратились в вату, и ей вновь пришлось опуститься в кресло, чтобы не распластаться прямо на полу.       — Не удивлюсь, что именно эти цветы вы выращивали с вашей матушкой на заднем дворе вашего дома. Ведь так? Столько детских воспоминаний, связанных с этим прекрасным цветком. Гиацинты, верно?       Снейп вываливает на нее снежный ком, окатывает ледяной водой, такой же ледяной, как и его слова.       — Он не может любить меня, — она смотрит на профессора и безостановочно качает-трясет головой, словно пытаясь скинуть с себя какой-то груз.       — Не может, но любит.       Слова-убийцы. Он разрезал ими ее на две части, разрушил все, что было внутри, заставляя мучиться в агонии. Глаза наполнены блеском, а от ставшего привычным за сегодняшний день вкуса соли уже не хочется блевать.       Хочется лишь сдохнуть.       Может Малфой будет рад такому исходу.       И умерли они в один день…       Прямо как в херовой сказке.       Она не знает, на сколько замерла-отключилась, но когда осознание того, что она станет причиной чьей-то смерти проникло в ее здравый рассудок, внутри все завертелось-перевернулось. Казалось, внутренности поменялись местами, а легкие и вовсе перестали работать. Сейчас она задыхалась так же, как и Малфой. Не хватало только ебучих лепестков, что кровавым месивом опустились бы к ее ногам. Наверное, это были бы розы. И непременно красные и с шипами. Цветок Малфоев.       — Как я могу ему помочь? — слова вырываются из ее рта, и она застывает в ожидании.       Лицо Снейпа смягчается.       — Ваше присутствие облегчит симптомы. Мистер Малфой слишком долго молчал, и сейчас болезнь быстро прогрессирует, — Снейп тяжело вздыхает. — Боюсь, без контакта с вами, ему не продержаться больше месяца. Цветы проросли в легких, поражена кожа, он не выдержит боли, сколько бы настоек в него не влила мадам Помфри.       — Его можно спасти? — Гермиона непроизвольно вновь осматривает комнату, будто где-то в углу затерялось лекарство или что-то, способное помочь парню. Но кроме исписанных листов пергамента ничего не привлекло ее внимание.       Девушка уставилась на профессора и задержала воздух в легких, будто это как-то должно было помочь ей сосредоточиться.       — Можно. Если вдруг вы питаете к нему… нежные чувства.       Глаза Гермионы расширяются до предела, а брови взлетают вверх. Кажется, даже треск камина затих в это мгновение. Внутри гриффиндорки все закипело-распалилось, и она почувствовала жар, опустившийся на ее щеки, а потом добравшийся куда-то в район груди, где все готово было взорваться-разорваться подобно бомбе.       — Нежные чувства? — ее голос на грани срыва. — Он задирал меня и моих друзей с самого первого курса! Не думаю, что такое поведение заставило бы меня влюбиться в него, — она шипит, словно змея, и кажется, даже чувствует желчь собственного яда.       — Такое поведение было попыткой привлечь ваше внимание, — бросает Снейп, его слова звучат так, будто он только что сказал самую очевидную вещь на земле, но Гермиона была слишком слепа, чтобы понять это.       — Что ж, тогда это очень глупая попытка.       — Иногда мистер Малфой ведет себя как идиот. Но все же, он — мой крестник, и я вынужден просить вашей помощи.       Ей хотелось сбежать-спрятаться, забыть все, что ей довелось сегодня узнать. Но гриффиндорская натура была сильнее нее, оставлять человека, нуждающегося в помощи, было не в ее правилах. И пусть этим самым человеком был Драко Малфой, но она чувствовала что-то… напоминающее вину. И не могла оставить все как есть, она должна хотя бы попытаться что-то сделать.       — Я… хорошо, профессор. Что от меня требуется?       Ей показалось, что на лице Снейпа проскользнуло секундное облегчение.       — Помогите продержаться ему хотя бы пару месяцев, мисс Грейнджер, до Рождества.       Пару месяцев…       Этого слишком мало.       Блядство.       — Я вскрыл старые архивы, и мне удалось найти наработки одного зельевара. Его рецепт не проверен, и я уверен, что некоторые ингредиенты почти невозможно достать, но я не могу не попытаться.       Это было слишком странно — видеть, что Снейп мог так заботиться о ком-то, оказалось, что при всем показном безразличии, чувства не были чужды этому человеку. И это осознание поразило гриффиндорку будто стрела.       Мысли секундно провели параллель с Драко Малфоем. И внутри вновь что-то защемило-надломилось. Этому парню можно было бы вручить медаль за блестящую игру и сверхспособность пробуждать в людях ненависть к себе. Это было печально. Гермиона думала о том, что если бы он не был таким подонком по отношению к ней и ее друзьям — все могло было быть иначе. Может быть, они стали бы… друзьями, будь у нее возможность получше узнать его, но он не дал ее ей, с корнем вырвав и похоронив надежду на собственное спасение, вырыв могилу своими же руками.       Она вскинула глаза на профессора:       — У вас получится, профессор, — и она действительно верит в это. — И я сделаю все от меня зависящее.       — Я… благодарен вам, мисс Грейнджер, — Снейп внимательно смотрит на ее лицо, на котором сегодня он мог различить сотню разных эмоций.       Гермиона поднимается на ноги, пытаясь понять, сможет ли она устоять и дойти хотя бы до двери — дрожь никуда не уходит, а в глазах на едвасекунду становится темно, но она удерживается и тяжелыми шагами движется к выходу.       Рука замирает на ручке, когда из-за спины доносится тихий голос:       — Мисс Грейнджер, — она останавливается вполоборота. — Знаете, Драко не так плох, как хочет казаться. Иногда стоит просто получше присмотреться.       Гриффиндорка слегка кивает и вылетает из кабинета. Мысли сплетаются-разлетаются, обрушиваются на нее тяжелой массой, и она не знает, куда ей убежать-спрятаться от этого сумасшествия.       Это было слишком.       Все хорошо.       Слишком отчаянно, даже для нее. Гермионе казалось, что она попала в какую-то параллельную вселенную или кто-то решил ее разыграть, ведь в этом мире Драко Малфой не мог любить ее. Не мог умирать из-за нее.       Голова трещала-разбивалась на части, ей хотелось забиться в какой-нибудь дальне-темный угол замка и остаться там — невидимой и неслышимой ни для кого. Все это казалось страшным сном, кошмаром, где Малфой вновь решил поиздеваться-посмеяться над глупой гриффиндоркой. Вот только смешно не было. Было страшно.       Она до боли прикусила щеку, чтобы отрезвить-привести себя в чувство, вернуться из тумана-забытья, где реальность расплывалась перед глазами Гермионы, а разум отчаянно выжигал лишь одно:       Н-Е-В-О-З-М-О-Ж-Н-О.       Каждая буква врослась в каждый дюйм ее клеток, обжигая-опаляя, отчего казалось, что коридор Хогвартса пропитался запахом жженой кожи, от которого ее вновь замутило.       Все хорошо.       Гермиона останавливается у окна, поглубже вдыхая октябрьский воздух, пьянящий своей свежестью и ароматом листьев. Пальцами она соскребает прилипшие к лицу волосы, что сейчас душили ее.       Вдох.       Хриплый стон теряется на ее губах.       Как же, блять, я сейчас похожа на Малфоя.       Вдох.       И ей хочется содрать собственную кожу.       Малфою, наверно, было также херово.       Вдох.       Малфой…       Она видит его.       Твердо-медленно шагающего прочь от замка, закутанного в черную длинную мантию. На безжизненном осеннем фоне его светлая макушка слишком приметна. Он движется к озеру, и это кажется чем-то нереальным, ведь еще какое-то время назад он полуживой лежал на больничной койке, пропахший лекарствами. И в какой-то момент Гермиона думает, что это ее больное воображение решило поиграться с ней и подкинуло в ее голову образ парня.       Она прикрывает глаза, потирая их пальцами, а через мгновение понимает, что это не мираж, и ноги сами несут ее к выходу. Ведут по тропе, по которой пятью минутами ранее шел слизеринец. По тропе, что была ей слишком знакома, ведь она вела к одному укромному месту, что Гермиона уже несколько лет считала своим по праву.       Старый дуб, удивительным образом расположившийся прямо у Черного озера, стал ее тайным прибежищем, где она частенько скрывалась и коротала время, зачитываясь книгами и наслаждаясь прекрасным видом, от которого у нее всякий раз захватывало дух. Водная гладь ее успокаивала, наполняла силами, словно в нее вливали какой-то живительный эликсир, и давала пространство для ее мыслей.       И сейчас, видя, как Малфой приближается к ее тайному месту, ей захотелось схватить его за руку и оттащить-прогнать подальше, чтобы здесь не было и намека на его присутствие, сопровождающееся теперь тяжелым запахом зелий, который, казалось, мог въесться-впитаться в этот чертов дуб, лишив Гермиону ее пристанища.       Осеннее солнце опускает на нее свои легкие ладони, но холод ощущался в разы сильнее. Она смотрит на движущуюся впереди фигуру Малфоя, и ей кажется, что это он пропитан льдом, разносящимся по воздуху словно вирус.       И ей не согреться. Хотя бы потому, что она бездумно покинула замок, забыв о том, что ветер в это время года может быть жесток и резок, в миг пробираясь под легкую ткань кофты. Гермиона обнимает себя руками, делая жалкую попытку не заболеть и не слечь в больничное крыло, где ей удачно составит компанию слизеринец.       Она поднимает глаза к небу, и тучи сгустились в эту же секунду, предупреждая ее о приближающемся шторме, точно буревестник.       Но буря была в стальных глазах Драко Малфоя, что впился в гриффиндорку своим тяжелым взглядом, парализовав ее на месте.       Идя сюда, он не видел, но чувствовал ее присутствие, и сейчас, смотря как ветер колышет ее пышные волосы, больше всего в этом мире он хотел прикоснуться к ним, пропустить сквозь пальцы, запечатлев в памяти этот сладостный момент, и согреть в своих руках, забрав дрожь ее тела.       Он испустил легкий вздох, а внутри все перевернулось, когда он почувствовал, как распустились… крылья хреновых бабочек где-то в животе.       Черт бы тебя побрал, Грейнджер.       И, к его сожалению, это было намного приятнее, чем ощущения рвущейся кожи и вырывающихся из горла лепестков, от которых он был спасен, хоть и на время, отвратительными настойками мадам Помфри, влитых в него лошадиными дозами.       Как будто это не даст мне сдохнуть.       Пауза, повисшая между ними, стала точкой невозврата — концом для них обоих.       Блядство.       Не нужно было слов. Все было предельно ясно. Может так даже проще. Никто не нуждался в объяснениях, сейчас глаза говорили намного громче. И честнее.       Затянутая тишина лопнула, когда Гермиона была больше не в силах сдерживать убийственный натиск его глаз.       Буря всегда пугала ее, вот только сейчас прятаться было негде, оставалось лишь слепо довериться обстоятельствам.       — Малфой, — срывается с ее губ. Тихо. Но ветер легко доносит слова до ушей слизеринца. Она смотрит на него раскрытыми глазами. Его и без того белая аристократическая кожа, стала еще светлей, почти прозрачной. Казалось, подожди еще пару мгновений — и он растворится вместе с ветром в этой осенне-мрачной серости, что опускалась на плечи, словно чья-то ладонь, а затем накрывала лицо своей маской, превращая в тень то, что еще недавно было человеком.       Это и произошло с Драко Малфоем.       Он доверился обстоятельствам и проиграл, став пока еще живым подобием себя самого. Было больно. Но еще больнее было видеть ее.       — Грейнджер, — они находятся на расстоянии пяти метров, но ее запах уже пробрался в его нос, разлив теплую негу по венам. — И что ты тут делаешь?       Конечно, он знал.       Став шпионом, он узнал все места, где его гриффиндорка пряталась от людей, словно какой-то зверек.       Гермиона сглатывает комок слюны, чтобы хоть как-то избавиться от неприятного ощущения сухости во рту. Горло саднит.       — Вообще-то… здесь мое убежище, Малфой, — не хотелось выдавать свое тайное место, но что-то ей подсказывало, что парень итак уже был осведомлен о ее любви к этому месту. — Я часто прихожу сюда.       И я. Какое удивительное совпадение, да?       — Всегда хотел спросить, неужели не нашлось места получше, чем старый дуб у озера? — Гермиона услышала легкую усмешку, на что просто хмыкнула.       — Здесь очень спокойно.       Для нее это место умиротворения, а нервы Драко оголяются, становясь легкой мишенью. Он словно струна, готовая порваться в любой момент. Переполненный сосуд.       Или херов цветник.       — А ты почему не в лазарете? Сомневаюсь, что мадам Помфри тебя выпустила.       — Слушай, Грейнджер, ты теперь везде будешь таскаться за мной, словно мамочка? — глаза презрительно прищуриваются, а руки опускаются в карманы брюк. Его уверенная поза — сплошная игра. И они оба это понимали. Но ведь он Малфой, и всегда должен держать лицо.       — Нет, — Гермиона делает короткий едвашаг в его сторону, — но боюсь, теперь видеться нам придется гораздо чаще.       Его лицо меняется, брови сводятся в одну линию, а челюсть напрягается почти до треска.       — Ебаное гриффиндорское благородство? — сейчас он похож на змею, выплескивающую яд, и девушка чувствует, как тот просачивается сквозь кожу, вызывая зуд. — Знаешь что, почему бы тебе не засунуть его себе в задницу?       — Не надо, Малфой, — ее голос ласкает его уши, и он плавится на месте, силясь не выдать себя до конца. Кажется, еще никогда ранее они не разговаривали так долго.       — Что не надо?       — Отталкивать и делать вид, что не желаешь моего общества.       Его лицо застывает. Но неконтролируемые эмоции тут же раскалывают маску безразличия вдребезги, превратившись в горстку стекла, которую, казалось, Малфой сам же и проглотил.       — Я и не желаю.       Жалкий. Л-г-у-н.       — Врешь, — ее голова слегка покачивается, вновь рассыпая по плечам ее прекрасные волосы. — Только я не знаю, кому больше, себе или мне. Но продолжай в том же духе, и тогда может и сам поверишь в свои же слова.       Почти не больно.       — Знаешь, я не просил всего этого, Грейнджер, — он и сам не замечает, как расстояние между ними постепенно сокращается, зато отчетливо видит, как дрожь бегает по телу девушки.       Идиотка.       Забывшая свои хваленые мозги где-то в коридоре Хогвартса.       — Снейп рассказал тебе, но мне ничего от тебя не нужно, и, тем более, мне не нужна твоя хренова гриффиндорская жалость! — он выплевывает эти слова чуть ли не по слогам, чтобы они лучше впечатались в ее голове, чтобы она поняла — он не очередной ее проект, за который ей нужно получить чертово «превосходно».       Он лучше сдохнет.       — Это не жалость, а сочувствие, Малфой.       — А в чем, блять, разница? — его глаза сверкают, а усилившийся ветер разносит его слова по округе. — Иди, посочувствуй лучше своему рыжему ушлепку, над ним жизнь поиздевалась больше. А меня не трогай, — он становится вполоборота, уводя свой взгляд куда-то за горизонт Черного озера, на котором колыхались легкие волны.       Захотелось окунуться в воду. И не всплыть, оставив последний вдох похороненным где-то на глубине.       — Если я не буду тебя трогать, ты умрешь, — с полной серьезностью говорит Гермиона.       — А тебя это волнует? — эхом отбивается его голос.       Ее секундное молчание растягивается для него до невыносимых пределов, и что-то внутри замирает-обрывается в тягучем ожидании-надежде.       Идиот.       — Ты не должен умирать из-за… — она не может договорить из-за комка, осевшем в глотке, она хочет сглотнуть, но лишь давится в немом кашле. На глаза медленно опускается пелена, которую нет сил сдерживать.       — Ну же, скажи это, — он подбирается к ней лениво-медленной походкой. Почти в упор. Убийственная близость. — Ты же так хотела все узнать, и вот узнала. А теперь боишься, что не сможешь жить с этим? Ничего, Грейнджер, справишься, — не слова, а плевок, и Гермиона уже не понимает, отчего дрожит больше. — Поверь, тебе досталась не самая сложная часть. Хочешь, расскажу, какого это блевать этими ебаными цветами или чувствовать, как разрывается кожа и легкие? Очень занимательная история.       Он возвышается над ней, пронзая девушку своей сталью. Ее пальцы сжимаются, будто это может придать ей смелости. Отважной гриффиндорке, которая сейчас покрыта липким страхом.       — Ты винишь меня? — Малфой, стоящий к ней слишком близко, слишком опасно, вмиг меняется.       Еще недавно она думала, что его кожа сравнима с куском льда, но она ошиблась. Жар, исходящий от тела парня, накрыл ее невидимым куполом, и она ощутила блаженно-обжигающее тепло, что легло на нее пуховым одеялом. Она прикрыла глаза, ловя это секундное блаженство, грубо прерванное слизеринцем, опустившим свои длинные пальцы на ее подбородок, призывая-заставляя взглянуть в его глаза:       — Ты идиотка, Грейнджер, — она чувствует его дыхание, опустившееся на лицо, и это выбивает все мысли из ее больной головы, что была готова разорваться. Глаза в глаза, и эта борьба может длиться бесконечность, но Драко продолжает:       — Конечно, я виню тебя, — гриффиндорка дергается, но Малфой не дает ей шанса отстраниться. Его рука медленно скользит с ее подбородка на шею, слегка сцепив пальцы. Хренова лихорадка разбегается по телу девушки, а он внимательно-пристально разглядывает ее лицо, точно видит в первый раз. Хотя так оно и есть — в первый раз так близко, и Драко готов стонать от удовольствия. Он отмечает все детали, впечатывая их в свою память — россыпь едва заметных веснушек на ее щеках, золотистые прожилки в ее шоколадных глазах, легкая морщинка, залегшая на лбу. Ее нижняя губа подрагивает, но Гермиона не пасует. Эту партию нужно разыграть до конца, и она бесстрашно следит за каждым движением его глаз, видя, как сильно расширились его зрачки. — Ты вообще видела себя? — его голос жесткий. — Эти… ноги, — вторая его рука бесцеремонно-мягко опускается на ее бедро, а потом мучительно-медленно движется дальше-выше, чертя контур-изгибы ее тела. — Талию, — его ладонь остается на ее пояснице, и оба чувствуют, как горит кожа, готовая воспламениться и поджечь все вокруг, но парень и без того давно горел. — Губы, — Драко переводит на них взгляд, едва сдерживая ебучее желание прикоснуться к ним пальцами, а потом и своими же губами. — Глаза, — он тонет в карем омуте, навсегда плененный ненавистной гриффиндоркой. — Но знаешь, что самое прекрасное в тебе, Грейнджер? — ему показалось, что Гермиона и вовсе перестала дышать, потерянная-завороженная его действиями. Он чувствует, как сковывает ее тело, но она не отталкивает его, и он наклоняется к ней еще ближе, чтобы прошептать тихо, горячо, пробирая до миллионов мурашек. — Твой ум. Не знаю ничего сексуальнее, — она неверяще смотрит в его глаза, а он ухмыляется. — Разве я мог не заметить всего этого? Ты не оставила мне и шанса.       Драко втягивает поглубже запах ее кожи, и в этот момент он готов умереть от экстаза. Миллиметры между ними вызывают хреново помутнение рассудка, но никто не делает шаг в сторону.       Время остановило-замедлило свой бег, и Драко долго-четко чувствовал, как земля уходит из-под ног, заставляя его парить в недообъятьях Грейнджер. Стук сердца гулко отбивался в ушах обоих, заглушая свист леденящего ветра и собственных мыслей.       Ее глаза были на уровне его шеи, она видела, как голубые дорожки вен оплетают его алебастровую кожу, видела следы красных царапин, из которых еще недавно рождались побеги ее любимых гиацинтов, которые теперь она, казалось, ненавидела всей душой.       Руки Малфоя, что также покоились на ее шее и пояснице, разнесли адский жар по каждому клочку ее тела, отчего захотелось броситься в чертово озеро, чтобы остудить этот убивающий огонь. Гермиона чувствовала его губы, что едва касались-прижались к ее виску.       — Ты же н-ненавидишь меня, — несмело-тихо произносит она, надеясь найти подтверждение своих слов.       — Ненавижу, — ее сердце зашлось неудержимо-быстрым ритмом. — Но еще я чувствую кое-что посильнее ненависти, — оно остановилось, и казалось, гриффиндорка умерла на месте, когда Драко все же оставил ядовито-болезненный поцелуй на ее виске, вплавившийся в ее кожу, а потом резко-быстро отступил от нее на пару шагов, бросив на ее лицо колкий взгляд. — Даже смешно, не так ли?       — Мне не смешно, — Гермиона слегка качает головой.       — Просто ты не поняла всей иронии, — фыркает он, а его лицо вновь приобретает отталкивающе-слизеринское выражение. — Гиацинты, да? Весьма подходяще к ситуации, — он видит ее растерянный взгляд. — Цветок печали. Знаешь, когда я блюю ими вместе со своими легкими, это выглядит довольно печально. Я как-нибудь покажу, а то тогда в туалете Плаксы Миртл ты пропустила все самое интересное.       Его слова больно бьют ее куда-то в область ребер. Гермиона готова взорваться изнутри, поняв какую-то жалкую истину, читающуюся между строк.       Она сокращает расстояние на шаг, но и он дался слишком тяжело.       — И какого это, Малфой?       — Сдыхать? — он поднимает брови. — Довольно утомительно, если честно.       — Любить, — словно пощечина. Жалкая издевка. Но она не издевалась, а лишь отчаянно хотела-пыталась понять, какого это быть Драко Малфоем — человеком отрицающем-бегущим от чувств, но попавшем в эту же самую ловушку, из которой не было выхода-спасения.       Он молчит, смотрит будто сквозь нее расфокусированным взглядом, но ей кажется, точно в душу.       — В этом тоже мало приятного, — Гермиона замечает, как болезненная тень вновь опускается на парня, а из его горла вырывается хриплый, секундно-долгий кашель, который заставил ее дернуться и едва ли не броситься к слизеринцу, но его легкий жест ладонью оставил ее на месте. — Но не волнуйся, я переживу, — он хмыкает слегка-вымученно подняв уголок своих бледных губ. — Опять иронично, верно?       — Снейп поможет тебе. Он сможет приготовить зелье.       — Не сомневаюсь, — Драко поджимает губы и разворачивается спиной к девушке, делая пару шагов в сторону озера, от которого веяло свежестью. Гермиона идет следом, держась на расстоянии метра. — Но вот какие последствия это может вызвать…       — О чем ты?       После пары мгновений напряженно-тяжелого молчания Малфой продолжает:       — Та пара счастливчиков, которых удалось излечить от ханахаки не прямым путем, лишились чувств, Грейнджер, — он бросает на нее мимолетный взгляд, а потом вновь устремляет его на водную гладь, что сейчас дарила ему частичку того самого умиротворения, о котором говорила гриффиндорка. — Но загвоздка в том, что они остались не только без способности любить, но и лишились всего остального, а главное — рассудка, — Драко видит, как лицо Гермионы вытягивается.       Да, Грейнджер, все пиздецки печально.       — Не думаю, что это равноценная плата. Я лучше умру, чем превращусь в психопата.       Гриффиндорка смотрит на него немигающими глазами, пытаясь рассмотреть-понять что-то крайне важное, но все, что она видит — лишь бледный призрак, остаток, жалкие крошки человека, к которому еще сутки назад она питала чувство презрения, секундно-быстро переменившееся на что-то совсем другое, странно не подходящее для Драко Малфоя.       — Извини… — она сама не замечает своих слов, что уже вылетели из ее рта и опалили его слух. И этих шести букв было достаточно, чтобы вновь встретиться с привычным выражением лица слизеринца.       Казалось, ветер обдул тонкое тело гриффиндорки с новой силой, она даже покачнулась на месте, а тучи вновь сгустились над их головами.       — Серьезно, Грейнджер? Просишь прощения? — опять они слишком близко. И это убивает его, словно кто-то медленно затягивает петлю на его шее, до хруста сжимая его горло. — Скажи, ты считаешь мои чувства отвратительными? Или меня слишком недостойным?       — Это не так! — брови тут же хмурятся, но глаза мечутся из стороны в сторону, выдавая ее.       И он видит это.       — Не лги, — безжизненно-спокойно произносит Драко, окатывая ее порцией льда. — Мы сегодня говорим только правду, разве нет? Ответ за ответ. Признание за признание. Так признайся, Грейнджер.       Игра слишком затянулась. И победителей в ней не будет. Слишком серьезный противник. Для обоих.       — В чем? Ты же итак все знаешь, — еще немного, и слезы разорвут ее глаза. А то едварасстояние, что было между ними, лишь усугубляло ситуацию, ведь она явно-четко видела, как быстро менялось лицо парня, от каждых брошенных ею слов — губы вновь посинели, кожа покрылась липким потом.       — Конечно, знаю, — Драко прервал ее. Что-то внезапно-быстро и неимоверно-сильно заскребло под кожей, пробило-разворошило все ее внутренности, вывернув наизнанку, именно тогда Гермиона поняла, как звучит боль и какой бы она была, будь у нее телесное воплощение. Боль — это Драко Малфой. Его жалкая оболочка, плененная предрассудками, отрицанием и самобичеванием. Он был пропитан всей этой гадостью, что годами взращивалась в нем словно рожь в бескрайнем поле. Он был соткан из боли, которая, словно паутина, оплетала каждую его тело. И Гермиона отчетливо слышала это в каждом его слове. — Ты и Уизли, — тяжелый, измученный взгляд, от которого содрогнулись ее плечи и подкосились ноги. — Поверь, вас двоих тяжело игнорировать. Особенно, когда вы прячетесь в нишах, — его голос надрывается, со свистом, будто это натянутая тетива, выстрелившая очередной стрелой. Попав в них обоих.       Б-о-л-ь.       Теперь проникла и в ее. Хотелось провалиться на этом чертовом месте.       — Что?.. Ты видел нас? — она неверяще уставилась на парня, округлив свои глаза и схватив его за руку.       Оба замерли. Еще одно касание, от которого внутри прошелся блаженный трепет. Он слегка опустил веки, смакуя прикосновение ее руки, так бесцеремонно, но необходимо, отпечатавшееся на его коже и ставшее чертовым обезболивающим, на секунду-другую принесшее такое желанное успокоение его измученному телу.       Она заметила, какой эффект оказало это необдуманно-безобидное действие, но, тем не менее, отдернула свою ладонь, прижав ее к груди так, словно получила ожог.       Но теперь обжигал сам Малфой. Или сжигал дотла, И было не ясно, кому из них больше нужна помощь.       — Поверь, — хрипло начал Драко, — если бы я видел вас, меня бы тут уже не было, — он делает шаг в сторону, отдаляется от нее, пытаясь найти безопасное расстояние, но девушка шагает за ним, точно по следам. — Хотя я итак почти сдох, но ты меня притащила в чертово крыло. Но знаешь, твои стоны… — она видит, как он сглатывает, его голос низкий, — я до сих пор их слышу.       Ветер завывает. Как и Драко Малфой где-то внутри. И в какой-то момент Гермионе кажется, что он способен управлять погодой, которая сейчас будто передает его внутреннее состояние.       — Я не хотела этого, — шепчет гриффиндорка, опустив глаза.       — Как и я, — выдыхает Драко. — Но мы имеем то, что имеем, верно?       Легкие капли дождя опускаются на их лица, заменяя скрываемые слезы. Гермиона не позволяет всхлипу вырваться наружу. Она зажмуривает глаза, боясь взглянуть на парня, но веки быстро распахиваются, когда его бледная ладонь вновь касается ее, собирая слезы, смешанные с прохладной водой.       — Ты не должна плакать, Грейнджер, — все внутри оборвалось. — И уж тем более из-за меня.       В мимолетном порыве ей хочется опустить свою руку на его ладонь и теснее прижать ее к своей щеке, чтобы чуть дольше насладиться ее приятным теплом, но она знает, что не сможет этого сделать, а сам Малфой, через секунду-другую, вновь опустит руку в карман, не выдержав этой пытки. Так он и сделал.       Дождь усиливался. Небо было подстать его серым глазам.       — Возвращайся в замок, — со вздохом говорит слизеринец. — Ты замерзла.       Но Гермиона уже не ощущает холода.       — Зачем все это?       Тягучее молчание. Тяжелый взгляд. Сердце отбивает свой ритм, еще чуть-чуть — и оно не выдержит напряжения.       — Хотел узнать, насколько велико твое милосердие, — он не хотел говорить этого, но все же сказал.       Видимо недостаточно.       Гермиона застывает, понимая-осознавая, а потом ей хочется наслать на него какое-нибудь заклинание за безмерную глупость. И проявленную слабость.       Но видимо даже сам Драко Малфой иногда давал трещину, расходился по швам, словно тряпичная кукла, потертая ладонью времени, которое сейчас играло против него. Сделало из него свою марионетку.       Он упустил слишком многое, и теперь начинать гонку со смертью было бессмысленно — он сдался еще на старте       — Или услышать ложь, — утвердительно, резко говорит девушка, слегка прикрыв глаза от потока воды. Она чувствует, как промокает ее одежда, липко касаясь ее кожи, как щупальца волос, под силой ветра, хлестают ее лицо, но гриффиндорка даже не думает использовать свою палочку, желая не потерять единственную нить реальности, которую она еще могла ощущать. Буквально кожей.       Ветер колышет мантию Драко, но сам он выпрямляется, вытягивается словно струна — непоколебим.       — Что ж, ты разгадала и эту загадку, — он хмыкает, слегка поднимая бровь.       Гермиона чуть ли не рассыпается на крошки от его фраз, которые до сих пор кажутся ей чьим-то плохо написанным сценарием, игрой.       — Это было очевидно. Но я не дам тебе умереть, — качает головой девушка.       — Я уже мертв, Грейнджер! — Драко резко хватает ее за плечи, потряхивая словно куклу. Лицо, которое еще какие-то пару секунд назад было спокойно, сейчас некрасиво исказилось. — Разве ты этого еще не поняла? — он сильнее сжимает свои длинные пальцы, и ей больно, она уверена, что на коже останутся следы, но не скидывает его руки, застыв на месте. — Я сдыхал каждый раз, черт возьми! Каждый блядский раз! — Больно. Обоим. Прошибло до костей. Обоих. — И сейчас я хотел лишь быстрее уйти, пока не стал ебаной клумбой.       Драко отшатывается от нее, будто получил пощечину, и делает торопливые, нетвердые шаги в сторону. Его глаза горят. Ноги превратились в вату, Драко еле держится-стоит.       Опять. Нетнетнет.       Он нервно сглатывает, опустив ладонь на область сердца. Чувствует, как внутри привычно колет, жжет, точно кто-то вылил котел свинцА.       Блять.       Спасибо тебе за это, Грейнджер.       Наслаждайся.       Все хорошо.       Ощущает, как что-то вновь шкрябает кожу, а потом медленно растекается кипятком. Драко благодарит Мерлина за дождь, что сейчас остужает его кожу и прячет слезы. Он изо всех сил зажмуривает глаза, хватается рукой за горло и пытается вдохнуть поглубже, но давится воздухом.       Блядство.       — Малфой… — ошарашенная Гермиона делает шаг к нему, вытянув свою бледную руку, но парень ее резко останавливает:       — Нет, Грейнджер, — голос слишком болезненный, — довольно с меня. Довольно. Я не хочу тебя больше видеть, — он чеканит каждое слово. Собрав оставшиеся силы, он гордо-медленно разворачивается на дрожащих ногах и шагает в сторону замка, молясь не сдохнуть прямо тут, на глазах Грейнджер.       Я не хочу тебя больше любить.