Сквозь легкие

      Все происходило будто в замедленном действии. Словно пластинка заела в проигрывателе на одной ноте. Словно кто-то бесконечно ставил фильм на повтор. Издеваясь.       Она видела-помнила все.       Когда рука Рона плавно исчезла с ее бедра, а она издала беззвучный выдох, ей показалось, будто что-то разбилось.       Гулкий грохот привлек внимание всего класса, заставив всех замолчать в немом ужасе, округлив шокированные глаза, в которых читалось-просматривалось неверие. Все походило на шутку. Но, когда Гермиона увидела несколько знакомых окровавленных лепестков, лежащих у рта Драко Малфоя, распластанного прямо на полу в неестественно-странной позе, она поняла, что все это не было игрой одного актера. Она тоже участвовала в этом спектакле. И ее роль была главной.       Только это совсем не означало, что конец будет счастливым. Это было невозможно.       Звенящая тишина была разрезана криком Пэнси, которая уже обхватывала Малфоя и видела-чувствовала-ощущала на своих руках горячую кровь, вязко растекающуюся и вытекающую из разодранных рук, на которых едва-едва можно было рассмотреть живую бледную кожу.       Гермиона превратилась в статую, которую кто-то облил белой краской. Она была так бледна, что казалось, будто это не из тела Драко Малфоя выкачали всю кровь, а из ее собственного.       Ее глаза вмиг залила соленая жидкость, разъедающая щеки и подбородок, оставляющая после себя отвратительную сырость, которую девушка пыталась смахнуть неконтролируемыми пальцами. Но это не помогало.       И тут все превратилось в одно сплошное размытое, долго тянущееся нечто-о-о. Липкую картинку, которая безостановочно прокручивается в ее голове уже неделю, став настоящим кошмаром, от которого она не могла убежать, ведь сама же была его зачинщицей-виновницей. Она позволила этому случиться, и теперь разрывалась от самобичевания. Каждый хренов день, у его постели. Проливая бесполезно-ненужные слезы, в попытке оправдать свою же глупость.       Чертова дура.       Когда в кабинет ворвались десятки учителей, а Драко Малфой вновь не дышал, она тоже замерла, не двигалась. Это было сравнимо с падением.       Гермиона почувствовала, как страх скопился в груди, расползаясь стаей мерзких тараканов по каждому миллиметру ее тела, и ей показалось, будто она свалилась с чертовой Астрономической башни.        Она словно оказалась в невесомости — перестала ощущать твердость под ногами, осталось лишь уничтожающее отвращение, которое било в висках, а потом ползло по венам.       Отвратительный вкус ненависти осел на языке, вызывая помутнение.       Ты — ничтожество.        Эта была грань, будто гриффиндорка скользила по канату на самом краю пропасти, где уже видела свое разбитое тело.       Рядом с Драко Малфоем.       Печальная картина.       Настоящая трагедия.       Гермиона наблюдает исподлобья за всем происходящим и ей хочется сгореть на этом чертовом месте.       Рассыпаться. Превратиться в пыль. Просто перестать существовать.       Она забыла, как двигаться, мышцы одеревенели-атрофировались, и она смотрела невидящим, рассеянным взглядом, как с криком оттаскивают Пэнси, цепляющуюся пальцами за окровавленную рубашку, как Малфою отчаянно впихивают что-то в рот, как Снейп шепчет заклинания над телом парня, медленно скользя над ним палочкой, разнося легкое свечение по классу.       Гермиона видит, как голубая кровь Малфоя по крупицам возвращается в его тело, затекает в изуродованные руки, наполняет вены-артерии, вновь вливая в него крошечный глоток жизни, запустив едвадыхание.       Все смешалось-натянулось-растянулось, превратившись в кашу из размытых лиц.       Бинс. Мадам Помфри. МакГонагалл. Снейп. Стебль. Флитвик. Вектор. Незнакомые-непонятные люди.       Опять какие-то склянки-пузырьки. Едкий запах, пробивающий нос и щиплющий глаза. Тошнота стояла в желудке.       Паркинсон. Забини. Нотт. Крэбб. Гойл. Гринграсс.       Чьи-то громкие всхлипы. Заплаканные глаза. Движения на грани истерики и дрожь.       Гарри. Рон.       Ее пытаются вывести из класса, но она приросла к месту. Хватается руками за что-то или кого-то. Кричит.       Косые взгляды.       Это был сплошной водоворот, затянувший мысли куда-то на дно. Туда, где сейчас гриффиндорка себя и ощущала. Покрытая слоем леденящей воды, она не могла ничего сделать.       Ты способна лишь разрушать.       И приносить беды.       Блядство.       Подобно Драко Малфою, которого сейчас пытались перенаправить в больничное крыло, Гермиона не могла сделать гребаный вдох. Кажется, ее тело разучилось вдыхать кислород за эти быстро-долгие минуты, что слизеринец лежал на холодном полу, терзаемый новыми цветами.       Ее гиацинтами, которые она сожжет, когда вернется домой. Безжалостно вырвет с корнем, оставив пепел и пустую землю, пропитанную своими слезами.       Жаль, от этих гадких цветов в теле парня нельзя было избавиться так же легко.       Жаль, она не могла его спасти.       Жаль, она была бесполезна.       Гермиона потерялась, и лишь когда Снейп окликнул ее, мысли вновь смогли собраться в кучу.       — Мисс Грейнджер, вам нужно пойти с нами. Может, вы как-то поможете.       Я уже помогла, разве не видите?       Она не совсем понимает, что от нее хотят, но следует за профессором, видя, как несколько десятков глаз впиваются в нее непонимающим, косо-шокированным взглядом, который протыкает ее насквозь..       Гермиона старается не смотреть-замечать, но это бесполезно.       Б-е-с-п-о-л-е-з-н-о.       Прямо как и она сама.       — Она? — выскакивает Пэнси, окидывая гриффиндорку змеиными глазами. — Чем она может помочь? — хмурый лоб, вскинутые брови, такие же как у Гарри и Рона, стоящих совсем близко-рядом, и прожигающий голос.       — Идемте, мисс Грейнджер, — Снейп будто не слышит Паркинсон. Он подталкивает Гермиону к выходу, ступая впереди нее на шаг.       Гриффиндорка слышит шепотки за своей спиной, которые превращаются в протяжный гул-эхо, впечатавшийся в длинные холодные коридоры, в которых ей хотелось затеряться.       Девушка тяжело следует за профессором, ведомая невидимо-прозрачной нитью, что тянет ее в больничное крыло. Опять. Бесконечный круговорот. Ее личный, блядский ад. Где сможет сполна насладиться своим творением, своей работой, искусно вылепленной из живого тела, превращенного в шедевр ботаники и травологии.       Лучший экспонат.       Почти не больно.       Ее вновь затягивает пелена. Она слышит десятки разных голосов, видит торопливые движения и осунувшиеся лица, сменяющие друг друга в едвамгновения, растянувшиеся до предела.       Руки дрожат, кожа заледенела, она почти не чувствует пальцев. Как и всего тела, двигающегося по инерции.       А потом она увидела его. И тут все застыло. Окровавленный, с четкими цветениями, которые оплетали верхнюю часть тела, лишь не успев захватить-повредить лицо, он был вылеплен будто из мрамора. Такой же холодный.       Взмахи палочками, заклинания, настойки — все, что угодно, лишь бы сохранить-удержать-продлить жизнь в его теле.       И тогда, видя, что цветы не отступают, Гермиона делает движение одной ногой, потом другой, но ощущает тяжелый свинец.       Один.       Два.       Три.       Это просто.       Она оказывается у его постели, едва сдерживая истерику, едва оставаясь в сознании и при здравом рассудке, которого она скоро, видимо, лишится. На его веках Гермиона замечает лабиринт тонко-прозрачных, голубых сосудов. На белом лице слишком сильно выделяются синие, пересохшие губы, сложенные сейчас в тонкую полосу.       Ей хочется вновь увидеть на них его улыбку-усмешку. Хотя бы еще раз. Чтобы смогла себя простить. Чтобы знать, что сделала все возможное…       Как жалко звучит.       По-детски наивно. Но это дает ей сил. Наполняет где-то внутри.       Гермиона подходит ближе, ей страшно от в упор направленных на нее взглядов, так она находится точно под дулом пистолета, который сейчас был кстати, ведь они так неумело играли в русскую рулетку. Игра на выживание. Но победителя не будет.       Она поднимает дрожащую руку и медленно-медленно опускает на щеку Драко, ощущая настоящий лед под пальцами. От цветов, разорвавших его туловище, хочется блевать. Гермиона нервно сглатывает горько-мерзкий комок, а потом тянется к цветам, осыпая их своими слезами и проводя ладонью у самого основания. Ей требуется несколько минут, чтобы охватить все убийственные побеги, а когда она заканчивает тело парня больше не похоже на клумбу. Он остался также бледен, кожу оплели лишь новые полосы-шрамы, но цветы исчезли с прикосновением девушки, рассыпавшись в прах и растворившись в воздухе, словно дымка.       Через какое-то время послышалось ровное дыхание парня, которое Гермиона слушала на протяжение недели, каждый день, почти с утра до вечера, в надежде, что Малфой наконец откроет глаза.              И сейчас гриффиндорка вновь сидела на твердом стуле в метре от постели Малфоя, пристально уткнувшись в книгу-дневник и быстро-быстро бегая по строчкам, написанным изыскано-идеальным подчерком, пытаясь найти что-то полезное. Она изредка бросала взгляд на неподвижное тело парня, проглатывая тяжелый вздох разочарования.       Она опустила ресницы, ловя непрошенную слезу — горячую и не первую за то время, что она сидит здесь. Но искреннюю, наполненную сожалением и болью, которые стали ее постоянными спутниками, укравшими ее сон. Конечно, это было меньшей проблемой из тех, с которыми ей пришлось столкнуться.       Объяснения с друзьями дались тяжелее всего, особенно разговор с Роном.       Он не был ни в чем виноват, но смотреть на него было подобно удушью. Она теряла воздух, разрываясь от истерики, падала в бездну, но не желала тянуть за собой еще кого-то.       И тогда, сквозь привычную влагу, ни на секунду не исчезающую с опухших, красных глаз, она попросила немного притормозить в отношениях.       Она поняла, насколько все было пиздецки плохо.       Ее глупость и легкомыслие довели Малфоя практически до смерти, и вновь рисковать она не хотела.       Гермиона думала, что такое решение окатит ее новой волной боли, но, видимо, все ее эмоции превратились в выжатый лимон, отчего та не почувствовала практически ничего. Отношения с Роном были запутанными, хоть с ним и было легко, но сейчас их паре чего-то не хватало. Остроты, которая была в начале их пути, но со временем превратилась в нечто иное — привычку и привязанность. И Гермиона считала, что пауза была бы для них даже полезна, и, особенно, в сложившейся ситуации.       Скрип кровати заставил ее оторвать глаза от слившихся воедино строк дневника. Она уловила движение Драко, а потом его веки распахнулись.       — М-малфой, — Гермиона тут же вскочила со стула, бесцеремонно и с глухим хлопком бросив книгу на пол, и оказалась прямо перед парнем. — Ты… ты меня слышишь?       Что-то мне это напоминает.       Судьба любила шутить, а история повторяться, и эти двое в полную силу смогли ощутить их безумные игры, в которых стали безвольными пленниками и наблюдателями без права выбора.       — Я же не глухой, Грейнджер, — его тело ломит, но он может свободно дышать, и сейчас ему этого достаточно. Драко отмечает, насколько уставшим выглядит лицо девушки, ему даже кажется, что она потеряла несколько килограммов в весе. Ее вид был не менее болезненным, чем его собственный. — Долго я был в отключке?       Гермиона бросает на него тяжелый взгляд, на секунду опуская ладонь на голову, сжимая волосы:       — Неделю.       Парень округляет глаза, шумно выпустив воздух через нос.       Для него время текло, как вода, ускользающая сквозь пальцы. Мгновение, которое здесь равнялось чертовой неделе.       Но он не видел никакого света в конце тоннеля, скорее, это было похоже на полет на метле — безграничное чувство свободы и легкости. Невесомость, где он мог парить словно птица, полное отсутствие гравитации. А еще Драко помнит ощущение тепла, которое окутывало словно кокон, и голоса. Женские и мягкие. Родные.       Грейнджер. И мама.       Под ребрами что-то неприятно завибрировало.       — Я-я… мне так жаль, Драко, — она едва не хватает его за руку.       Бессознательный порыв, но это стало для нее так привычно — касаться его, ощущать шероховатость кожи от неиссякаемых шрамов, забирать боль, но все казалось намного проще, пока его глаза были закрыты. Теперь подобные, бесцеремонные жесты были под запретом, хотя пальцы так и жаждали отогреть его кожу, покрытую мерзлотой. Она это чувствовала даже сейчас, будучи на расстоянии, хоть и крохотном.       — Знаешь, Грейнджер, кажется, это стало традицией, — хмыкает слизеринец, а девушка готова благодарить Мерлина и всех маггловских богов за то, что вновь увидела живое лицо Малфоя и его усмешку, почувствовала мягкий взгляд, коснувшийся ее лица.       — Что? — она непонимающе вскидывает брови, а Драко улыбается, про себя.       — Я в больничном крыле, а ты вновь приходишь, убедиться, что со мной все в порядке. История повторяется, не думаешь?       — Это плохая традиция, Малфой, — Гермиона пододвигает свой стул ближе и мягко присаживается, сцепив руки в замок.       — А я бы отдал все на свете, чтобы это повторить, — сам не верит, что говорит это, но пришло время снять все маски. В них больше не было смысла. Хотя она итак видела его насквозь. — Чтобы ты вновь сидела рядом со мной и держала за руку, — глаза девушки замирают, а губы слегка приоткрываются, что не ускользает от изучающего взгляда слизеринца. — Только я предпочту быть в сознании, — почти шепчет. — И тоже коснуться тебя.       — Ты… все чувствовал? — то, что ее руки исследовали его тело, касались груди, шеи и, дольше, чем было необходимо замирали на его ключицах, хоть и в попытке облегчить боль, казалось ей слишком интимным. Будто она перешла черту, а ее ловко подловили, точно воришку.       Гермиона слегка напряглась, не зная, чего ожидать, но когда он кивнул, склонив голову на бок и оставив взгляд на ней, ее щеки раскраснелись. Она чувствовала, как жар покрывает кожу яркими пятнами, и уголок губ Драко немного дрогнул. Парень чуть приподнялся, заняв более удобное положение. Он чувствовал непривычную легкость в конечностях, почти как до болезни. В груди не было разрывов-надрывов, голова практически не гудела, он с упоением делал глотки воздуха, наслаждаясь тем, как легко тот попадает в его легкие и разливается по телу, не жгучей лавой, а приятной негой.       Оба замолкают на пару секунд, и в этой паузе слышится стук ветра по оконному стеклу, будто какой-то человек опустил на него свою ладонь. Небо вновь хмурое, без проблесков солнца, но все, что сейчас хочет Драко — вдохнуть свежего воздуха, наполненного ароматом листьев и Черного озера. Пропитать себя чем-то, помимо лекарств.       Пропитать себя Грейнджер…       Гермиона первая прерывает молчание:       — Как ты себя сейчас чувствуешь?       Идиотка. Не могла спросить сразу.       — Довольно неплохо, — он манерно тянет слова. — Видимо твоя, ммм… терапия пошла мне на пользу.       От его слов ноги девушки превращаются в хреново желе, мысли начинают жужжать точно пчелы.       — С тобой было бы все в порядке, если бы не я и… — она замолкает, уже жалея, что напомнила об этом. Хочется намертво заклеить свой рот и проглотить нахрен язык.       — Картина была не самая приятная, — Драко сглатывает, пытаясь отогнать те ебучие воспоминания, но понимает, они навсегда застрянут в его мозгу, став постоянным напоминанием о том, что даже чертов Уизел смог добиться расположения гриффиндорки, оставив позади себя жалкого слизеринца.       Но теперь он не хотел сдаваться.       — Я готова извиниться за это тысячу раз, — Гермиона замолкает на едвасекунду, сильнее сжав пальцы в кулаки, почти до хруста. — Я не думала… что кто-то заметит. Идиотка, — выплевывает она последнее слово. Ее оправдание звучит жалко, и она сама прекрасно понимает это, но Драко должен знать, что все было лишь глупой случайностью, которая нанесла ей не менее глубокие раны.       Взгляд Пэнси Паркинсон был отдельным видом искусства, и Гермионе он был не по зубам. Она сжималась-уменьшалась под натиском зеленых глаз, которые давили ее в Большом зале даже на расстоянии. Сначала гриффиндорка пыталась стоически все выносить, но потом желчь подбиралась к горлу, а каша перестала пропихиваться в рот. Также было с обедом. И ужином. В какой-то момент Гермиона просто перестала появляться на приемах пищи, трусливо сбегая в библиотеку или… больничное крыло, лишь перекусив одним яблоком, которое всегда было в ее сумке.       — Ты не идиотка, просто…       Гермиона быстро перебивает парня:       — Цветение всегда обострялось, когда ты видел нас вместе? — она всматривается в его лицо и видит, как искривляются губы. Он отворачивает голову в сторону, будто рассматривая что-то интересное. Но все, что есть в помещении — это десяток пустых коек. Завораживающая картина. — Почему ты не сказал мне? — голос дрогнул.       Воздух в комнате накалился, обжигая нос и горло. Нервы обоих натянулись, словно струны. Идеальный инструмент с идеальным звуком, передающим все оттенки боли, что скрывались-прятались в израненных душах. Можно написать целый мюзикл, ведь уже не единожды человеческие чувства выплескивались в минорные ноты. Их боль тоже можно написать, но ни один из них не захочет послушать такое творение.       Слишком…       — И как ты себе это представляешь? — вскидывает руки Драко. — Извини, Грейнджер, но не могла бы ты перестать лобызаться со своим парнем, а то я тут немного сдыхаю. Так?       — Точно, ты же Драко Малфой. Лучше умрешь, чем скажешь или попросишь что-то.       И вот оно. Привычное противостояние взглядов. Глаза в глаза. Прямо как тогда — на озере. Кажется, еще немного, и произойдет чертово замыкание-воспламенение. Искра была высечена, и Драко хочет узнать-понять, есть ли предел… и где закончится гриффиндорская храбрость и милосердие. Где закончится игра, в которой сейчас никто не играл по правилам.       — Хорошо, Грейнджер, я хочу попросить, — он чеканит каждое слово, внимательно-пристально наблюдая за гриффиндоркой, отмечая любые едваизменения на ее прекрасном лице. — Твои касания облегчают боль…       Повисла душащая тишина, давившая на плечи. Казалось, из комнаты выкачали все звуки-шорохи, чтобы проверить, насколько громко может биться сердце человека.       Пульс отбивался в ушах, виски резко запульсировали.       Это и была чертова потеря рассудка. Отказ от здравомыслия, которое перекрыло любопытство, словно они проводили эксперимент.       Гермиона хрипло шепчет, собрав воедино разбегающиеся мысли:       — Ты же говорил, что не хочешь меня больше видеть.       — А ты обещала не дать мне умереть.       Значит, мы оба лгуны.       Секундное размышление, а потом ее глаза загораются.       — Хорошо.       Отчет пошел. Реактор был запущен.       Гермиона медленно поднимается со стула и присаживается на край его кровати, сразу ощущая, как по телу проносится хренов жарохолод. Дыхание углубляется, а глаза замечают, как начинают трепетать ресницы парня. Будто он сгонял дымку с глаз, пытаясь уловить нить реальности и прогнать такой явственный сон.       По коже бежит стая мурашек, но гриффиндорка в нерешительности протягивая руку к нему, и через секунду ее ладонь опускается на предплечье. Она боится переместить ладонь, а потом замечает, как показывается кончик языка слизеринца, который обвел контур пересохших губ, и тогда мягко касается пальцами чуть выше, водит по коже, которая еще недавно была оплетена тонкими корнями. Потерянная в мыслях и ощущения, она едва-едва расслышала протяжный стон облегчения. Или наслаждения.       Гермиона смелеет и кладет вторую руку на его плечо. Малфой вздрагивает, и девушка поднимает свой взгляд на его лицо, которое сейчас расслабленно и напряженно одновременно. Рука движется вниз и останавливается на груди, ощущая как перекатываются мышцы под ее ладонями.       Блять, Грейнджер…       Драко издает громкий вздох, а Гермиона теряется в его глазах, что сверкают шальным блеском от ее прикосновений и в упор смотрят на нее в немом ожидании.       И ее начинает затягивать.       Ее ладонь плавит кожу, вызывает внутреннюю агонию и одновременно ебучую эйфорию, которая туманит мысли и разрывает на куски, обнажая скрытые чувства. Драко готов молиться кому угодно и упасть перед ней на колени, обхватив тонкие бедра, лишь бы она не отходила от него.       Ты жалок.       Но Гермиона и не собиралась.       По крайней мере — сейчас.       Она еще чуть-чуть пододвигается к Драко, ее ладонь замирает на животе, а губы оказываются в паре сантиметров от его. Так близко, что дыхание друг друга греет кожу.       — Грейнджер…       Он и без того знал, что война проиграна, но хотел отыграться в битве. Жаль, не получилось.       Чертова Гермиона Грейнджер вновь обошла его.       Девушка застывает, но не отстраняется ни на миллиметр.       — Ты не хочешь? — шепчет прямо в губы, смотрит прямо в глаза, безжалостно убивая и возвращая к жизни одновременно.       Драко начинает верить в дьявола, он уверен, что за обличьем этой девушки скрывается самый настоящий искуситель, ловко манящий сладостно-желанным плодом.       Проклятье.       — Ты, в самом деле, идиотка, если так думаешь. Конечно, я хочу. Но это не должно быть ебаной гриффиндорской благотворительностью.       — Это не благотворительность, — качает головой девушка.       — А выглядит именно так.       — Ты не прав.       — Тогда что это?       Любопытство.       Она не отвечает, а просто опускает свои губы на его, вмиг ощущая, какие они мягкие, но слегка шершавые. Гермиона больно оттягивает нижнюю губу зубами, и Драко шипит, позволяя сорваться новому, тихому стону.       Гермиона чувствует-видит-слышит, как меняются эмоции парня, как ее касания заставляют его нервно выдыхать воздух, как мурашки оплетают его кожу, как он сдерживает себя, и это власть над ним распаляет ее еще сильнее, заставляет желать большего, не задумываясь о последствиях.       Мысли теряются где-то далеко в затылке, разум отключен.       Лишь чистая игра. Чистый интерес.       Ладонь девушки застывает на его щеке, а потом чертит дорожку кончиками пальцев до подбородка, замедляясь на острых скулах. А он притягивает ее еще ближе, хватаясь-цепляясь за талию и усаживая на свои колени. Еще ближе. Еще теснее. Чтобы лучше чувствовать ее кожу даже через блядский ненужный слой одежды, которую хотелось сорвать-содрать, разорвав на куски-лохмотья.       Так, как он давно уже это представлял.       Рука забирается под кофту, и Драко готов завопить от восторга, когда пальцы касаются нежной кожи на ее пояснице, а потом движутся вверх по спине, изучая каждый клочок-миллиметр.       Блядство.       Он знал, что пропал уже давно, но это было чертово опьянение. От переизбытка чувств, что сейчас взрывались фейерверком где-то в грудной клетке и разносились по телу блядским удовольствием.       Настоящая эйфория, от которой кружится голова и стены, она растекается медом по его сосудам, топит его в сладостно-желанной неге.       Драко чувствует сумасводящий вкус зеленых яблок.       Она — его чертов запретный плод. Но сейчас грех кажется чем-то невероятно-прекрасным.       Его грех — Гермиона Грейнджер.       И он готов кончить лишь от одного ее имени, замершего на языке.       Драко сходит с ума, горит, и понимает, что и она тоже. Он откидывает ее волосы в сторону, открывая себе лучший доступ-обзор на ее молочную кожу, которую он хочет покрыть багровыми отметинами, искусать, а затем провести языком, смахивая боль и даря ей наслаждение.       Одна рука дерзко располагается на ее бедре, слегка сжав, но не двигаясь выше, под ее юбку, что обнажила ее ноги, которые он мечтал-желал закинуть себе на плечи.       Другой ладонью он обхватил ее шею, чтобы сильнее припечатать ту к своим губам, медленно и мучительно скользившим по открытой коже. Он оставляет влажные дорожки, а потом прикусывает мочку уха.       Девичий стон врезается в его затуманенный мозг. И Драко чувствует, как накатывает возбуждение, оттягивая штаны и причиняя боль.       Гори в аду, Грейнджер.       И я буду гореть вместе с тобой.       Драко слегка отстраняется, чтобы посмотреть на девушку, навсегда впитать-сохранить ее раскрасневшееся лицо в своей памяти. И ее пошло-возбужденный взгляд из-под полуопущенных ресниц.       Секундный контакт, а потом все обрывается.       Он яростно проникает языком в ее рот, насилует ее губы, жадно сминая и покусывая их. Выплескивает все, что так давно копилось в нем, обрушивает на нее свою боль и страсть, что вызывают херов пожар внизу у обоих. Драко вылизывает ее нёбо, проводит языком по зубам. Так влажно. Пошло.       Рука медленно-медленно ползет к ее груди, мягко опускаясь на одно полушарие, словно изучая ее пределы. И тогда весь воздух покидает легкие девушки, теряясь на губах Драко.       Стоны. Стоны. Стоны.       Ее и его. Смешанные воедино.       Мысли растворились-улетели, они не думали, просто чувствовали, поддаваясь своим греховным желаниям и инстинктам.       Драко был уверен думал, что умрет на месте, это казалось чем-то нереальным. Теперь, попробовав-вкусив настоящую Гермиону Грейнджер, он понимал, что не сможет от нее отказаться.       Он не хотел умирать.       А Гермиона видела его оголенные чувства-нервы, пробовала их на вкус, наслаждалась. И не могла остановиться.       Но звонкий стук по оконному стеклу заставил их оторваться друг от друга. Рассеянные-невидящие глаза, Гермиона пытается сфокусировать взгляд и тогда замечает черного филина, мягко бьющего клювом, привлекая к себе внимание.       Девушка смотрит на парня, замечает, как краска в едвасекунду сходит с его лица, а горло нервно сглатывает комок. Она поднимается с его колен и на ватных ногах добирается до окна, из которого сразу вылетает поток остужающего кожу воздуха, стоит девушке открыть створки. Она ловко отцепляет письмо от лапки птицы, и та, громко-протяжно ухнув, скрывается в небесной глади, превратившись в маленькую черную точку.       Гермиона протягивает конверт Малфою, внимательно изучая его лицо, и тот дрожащими пальцами вскрывает его, окунаясь в лист пергамента.       Мистер Малфой,       Последние новости, связанные со здоровьем вашей матери, Нарциссы Малфой, весьма неоднозначны. Курс терапии, прописанный ей ранее, был весьма успешен и показывал хорошие результаты в отношении ее психического здоровья. Состояние миссис Малфой было удовлетворительным. Однако, неизвестные нам события и причины, спровоцировали рецидив и возвращение болезни в более тяжелой и глубокой форме, пока не поддающейся лечению.       Просим Вас, прибыть в больницу Святого Мунго в ближайшее время для установки дальнейшего курса.       С уважением, Симус Уорлок, главный целитель отделения магических ментальных болезней больницы Святого Мунго.