Сквозь легкие

      Кажется, все его кошмары, каким-то чудесным образом, превращались в реальность, нахрен разбивая все, что он так старательно выстраивал-выкраивал из ошметков своей чертовой жизни.       Блядство.       Он едва сдерживал крик, почти добравшийся до губ, но замершей на кончике языка. Драко сильно-больно прикусывал внутреннюю сторону щеки, ощущая, как растекается вкус крови, но только так он мог держать себя в здравом уме и не выть волком от осознания своей беспомощности.       Жалкий слабак.       Он не помнил, как испепелил то хреново письмо, оставив лишь серую пыль, даже не используя палочку; не помнил, как со всех ног несся в кабинет Снейпа, повторяя в голове все проклятия и мольбы одновременно; не помнил косых взглядов-вздохов и шепотков, которые в мгновение разлетелись по Хогвартсу; все, что он точно помнил-знал — Грейнджер бежала за ним, крича что-то в спину, наверно, умоляя остановиться или хотя бы замедлить шаг, чтобы она могла за ним успевать.       Но ноги не слушались, движимые страхом и каким-то мерзким ощущением где-то в ребрах. Оно всегда начинало разрастаться, когда мысли Драко возвращались к матери, но он старался-пытался не замечать его, словно то было какой-то мелочью, не стоящей его внимания.       Но его предчувствие не было выдумкой. Только теперь оказалось слишком поздно. И он не знал, что делать.       Перед глазами заплясали надоедливо-белые огоньки-точки, какие-то непонятные блики, лишающие четкого зрения, но до подземелий он мог пробраться буквально наощупь. По памяти.       Тело вновь давало слабину, но в тот момент было плевать на все.       Казалось, время утекало, установив какую-то жестокую игру.       И когда дверь комнаты Снейпа отворилась, а за ней показался профессор, пораженный-удивленный своими вечерними гостями, Драко едва мог дышать и говорить.       Он ввалился в темно-душное помещение, загребая ртом воздух и пытаясь объяснить произошедшее, а Снейп ошарашено смотрел на своего еще недавно полуживого крестника и запыханно-бледную гриффиндорку, появившуюся на пару секунд позже.       Профессор пытался разобрать непрекращающееся бормотание парня, и когда смысл сказанного все же смог отложиться в его голове, он нервно вздохнул, быстро поменявшись в лице, на котором уже несколько лет лежали неглубокие морщины и легкие признаки старости.       Лечение Нарциссы было еще одной его прерогативой, обязанностью и обещанием, которое он дал Люциусу, пока того уводили-волокли из зала суда прямиком в Азкабан.       Снейп взял-взвалил на себя слишком многое, и теперь все его старания-обещания трещали по швам, превращались в бесполезную труху, пущенную по ветру, точно пощечина.       Северус уже терял близких людей, но каждый чертов раз это оказывалось непривычно больно. Точно в первый раз. Он думал, что смог научиться контролировать чувства и мысли, сдерживать эти… порывы, потому что так было легче-проще существовать в этом мире, где каждый человек ежедневно-регулярно терял что-то важное. Или кого-то.       Но Снейп ошибался — он не научился.       Какое интересное совпадение.       И параллель.       Лицо профессора было хмурым, он выхаживал по своему кабинету взад-вперед, что-то глубоко обдумывая, пока Драко сидел в одном из кресел, сильно заламывая пальцы рук, а Гермиона стояла позади него, бегло осматривая-высматривая какие-то записи.       Последние эксперименты Снейпа были неудачными, и она надеялась наткнуться-зацепиться глазами за новую формулу зелья, способного выкорчевать ненавистные гиацинты из тела парня.       Гермиона знала, что профессор испытывал разные составы и ингредиенты, но все было впустую. Пока Драко не приходил в себя, они оба, умнейшая ведьма столетия и лучший зельевар всех времен, объединили свои умы в поисках разгадки-рецепта, который позволил бы Драко Малфою жить, не лишившись рассудка и чувств.       Сидя у кровати Драко, Гермиона часто листала пыльные дневники, которые ей дал Снейп, пытаясь отыскать хоть крупицу чертовой информации.       Но все было бесполезно. Все было напрасно.       Шансы были слишком малы, а иногда казалось, у них не было даже этого. Все сводилось лишь к сумасшествию, которое было ничем не лучше, чем ханахаки.       Кажется, они оба погрузились в отчаяние, осевшее на них слишком тяжелым грузом.       Они чувствовали, что делают лишь жалкие попытки оттянуть неизбежное, выиграть каплю времени, которого все равно было недостаточно. Но не останавливались, словно это было невозможным, продолжая искать спасение, превратившееся во что-то слишком эфемерное.       Последняя наработка Снейпа, стала лучшим образцом, который ему удалось получить в своем темно-пыльном кабинете, где все пропахло невообразимым сочетанием трав.       В момент ей показалось, что она уловила легко-прозрачный огонек в темных, вороньих глазах, что пристально следили за котлом. И когда профессор поднял на нее взгляд, не нужно было слов. Она была достаточно умна, чтобы понять то немое молчание, в котором слышалось слишком многое.       Чего-то не хватало.       Одного ингредиента.       И кажется, они оба знали-понимали, какого именно.       Кровь единорога.       Магический эликсир, обладающей непревзойденной исцеляющей силой.       Свеже-густая, теплая кровь из раны единорога, может спасти человека, находящегося на самой грани смерти, на краю бездонно-темной пропасти, откуда никто не возвращается.       Если не сделает один глоток.       Но убийство этого животного, наполненного чистейшей, светлой магией, считается одним из самых гнусных преступлений. Проклятье, от которого нельзя избавиться, и мучительная смерть — не самая выгодная и желанная награда, но все же история помнит людей, которые решались на такую мерзость и лишали животное жизни, чтобы запастись их волшебной кровью.       Видимо, они были не последними смельчаками…       Гермиона часто думала, были ли они в отчаянии или алчно желали обрести нечто вечное и способное дать безграничную силу, чтобы воплотить свои темные планы. Но какими бы не были их мотивы, проклятие, порожденное последним вдохом единорога, всегда настигало убийцу.       Гриффиндорка немало размышляла о том, смогла ли бы лишь капля такого эликсира заставить бесследно сгнить глубоко-вросшие корни ее цветов, пробивающиеся сквозь легкие Драко Малфоя; избавить его от страданий и освободить-спасти от больной любви, мучившей его годами.       И как оказалось, она не была одинока в таких размышления. Насколько профессор Снейп был бессилен, раз допустил подобные мысли?       Все читалось на его непробиваем лице, на котором теперь лежало чувство вины за еще одну не спасенную жизнь.       Мать и сын. Словно проклятие, постигшее род Малфоев и поразившее его в самую суть, отчего тот мог навсегда-бесследно исчезнуть, оставив после себя лишь пепел и грубые обломки.       — Я договорюсь о том, чтобы вам дали разрешение покинуть школу и открыли камин, — голос Снейпа разрезает мысли девушки.       — Спасибо, профессор, — Драко чувствует, как ноги медленно дрожат, а под ребрами что-то колет.       Мысли о Нарциссе были подобно игле, пробивали насквозь. И это убивало его. Он сжал пальцы в кулак, сильно впиваясь ногтями в ладони, оставляя покрасневшие следы-шрамы.       Ему не привыкать.       Все хорошо.       Он итак был сплошным шрамом, истерзанный цветами, неразделенной любовью и потерями, которые жестоко искромсали его сердце, превратив в не собираемый кусок чего-то.       Зубы едва не хрустели, и Гермиона мягко опустила свою ладонь на широкое плечо, слегка сжав пальцы. Кожа еще помнила ее прикосновения, которые она позволила себе в больничном крыле. Казалось, что с тех блядско-блаженных минут, когда он мог ощущать трепет ее тела и, буквально кожей, видеть-слышать ее желание, прошла вечность, равняющаяся примерно пятистам шагам и секундам.       Под пальцами осталось-замерло тепло ее кожи, а на губах вкус чертовых яблок, которые Драко слишком любил.       Какое совпадение.       Но он не насладился-насытился вдоволь. И хотел-намеревался получить все, без остатка, наплевав на настоящие причины, заставившие Грейнджер так настойчиво целовать его.       Драко знал, что стерпит-простит ей все, и ненавидел себя за такую слабость, с которой не было сил бороться.       — Мисс Грейнджер, я думаю будет лучше, если вы сопроводите Драко в Святое Мунго, на случай, если… понадобится внезапная помощь, — она быстро кивает, ловя взволнованные тени, мельком показавшиеся на лице профессора.       Свет от языков пламени, резво играющих в камине, казалось, померк на едвамгновения, нагнав пыль печали, скопившейся в мыслях каждого.       События начали закручиваться в длинную спираль, тянущуюся будто смола, но когда Драко и Гермиона оказались в белоснежном помещении, выйдя из зеленого пламени, время вновь омертвело-замерло.       Голова мгновенно распухла, кружась от яркого света и отвратительного запаха больницы. Оба слегка покачнулись-пошатнулись, но удержались на ногах, превратившихся во что-то мягкое.       Драко хотелось убежать-спрятаться, закрыв ладонями уши и сильно зажмурив глаза.       Такой детский поступок. Но он уже не был ребенком, и справляться с реальностью приходилось иначе.       — Грейнджер, — глухо произносит Драко, когда они вышагивают по длинному узкому коридору, знакомому ему до каждой мелочи. По рукам и ногам ходит дрожь, пульсирует-проскальзывает прямо к мышцам, — только попробуй разболтать об этом кому-нибудь, — его тон, не угрожающий, но предостерегающий, тормозит гриффиндорку на пару секунд, словно она во что-то врезалась.       — Я не чертова сплетница, Малфой, — бросает она, качая головой, словно подтверждая свои слова.       — Вот мы это и проверим.       Он вышагивает впереди, слегка покачивая своими широкими плечами, обтянутыми черной рубашкой. Темные брюки идеально сидят на узких бедрах, а туфли сверкают.       Слишком идеален для такого места. Пазлы не совпадают. Но он привык играть на публику, хоть иногда и дает трещину.       Но вся его фигура смотрится инородно-неправильно в белоснежном, вылизанном до скрипа коридоре Мунго, пропитанном светом. Но сам Драко не был светом, он — черная дыра, притягивающая-всасывающая в себя лишь обломки.       Он собирал пыль с собственного пепелища, где до сих пор играли языки адского пламени, и пытался латать дыры-раны, которые не срастались.       Сделав еще пару десятков шагов, они замирают у белой двери с табличкой «Симус Уорлок», а после быстрого стука входят в кабинет, и обоим хочется проблеваться от преследующей их всюду палитры.       Их встречает совершенно молодой мужчина с темно-густыми, слегка вьющимися волосами, падающими на его лоб. Гермиона сразу подмечает созвездие родинок на его щеках.       Темные глаза врезаются в посетителей, а потом целитель резко поднимается из-за стола, протягивая руку парню.       — Мистер Малфой, — он кивает, крепко пожимая мужскую ладонь. — Мисс…       — Грейнджер, сэр, — Гермиона ощущает легкое касание теплых губ к тыльной стороне своей ладони и острый взгляд, прошедший по ней, точно скальпель, и оставивший красные полосы. Почти ожог. Но внутри лишь холод.       — Симус Уорлок.       Целитель вновь возвращается на свое место, открывая какую-то оранжевую папку. Драко и Гермиона присаживаются напротив него.       Скрип стульев. Тиканье настенных часов.       Секунды. Секунды. Секунды.       Которые идут-бегут слишком медленно. Будто на зло.       Тик-так.       Т-и-к-т-а-к.       Драко чувствует, как все здесь, даже чертовы стены, давят на его грудную клетку, и не понимает, как его ребра еще не превратились в ничто. Внутри все начало сжиматься, закручивая органы в тугие узлы.       Пространство сужается, в глазах начало резать от мутной реальности, и Драко захотелось растереть веки, чтобы разогнать эту пелену-туман.       — Я бы хотел порадовать вас хорошими новостями, мистер Малфой, — Уорлок слегка вздыхает, — но боюсь, состояние вашей матери ухудшилось, — лицо хмурое и не предвещающее ничего хорошего.       Блядство.       Спина Драко резко выпрямляется, а взгляд теряется, он пытается дышать глубже, но выходит чертовски плохо.       — Насколько все плохо? — он едва может говорить, чувствуя, как немеют губы. И руки. Все тело, которое он уже не ощущает.       — Как я уже говорил в письме, миссис Малфой была стабильна. Последнее время ее беспокоили лишь головные боли и бессонница, — мужчина просматривает содержимое папки, медленно перебирая своими пальцами, а Драко слышит, как трещат эти чертовы листы пергамента, и этот шум больно вбивается в плохо работающий мозг. — Прописанные зелья свели возникновение галлюцинаций к минимуму. Истерики и бред также не наблюдались, — он перевел глаза на Гермиону, видя шок и удивление в ее зрачках, что сейчас расширились до предела.       Грейнджер казалось, что все это было жестоким спектаклем-драмой, где она оказалась в первом ряду, но теперь все части в ее голове начали мгновенно складываться.       Она не шибко интересовалась тайнами жизни Малфоев и их секретами, но она не могла не помнить громкие заголовки и статьи газет двухлетней давности, пестрящие древней фамилией. Тогда была раскрыта целая сеть преступлений Люциуса Малфоя, которого обвиняли в крупном воровстве, а также пособничестве молодой группировке, занимавшейся истреблением грязнокровок магглорожденных.       Многие знали-подозревали Малфоя-старшего в фанатичной поддержке гнусной идеологии о чистоте крови, но никто не думал, что его вера в чистокровность может приобрести радикальный характер.       Но это случилось. И Люциус был отправлен в Азкабан на десять лет.       После этого со сцены и всеобщего обозрения исчезла миссис Малфой, широко известная своими балами, светскими раутами и, конечно, рождественскими празднованиями. Все считали, что женщина закрылась в себе и скрылась с глаз общества, тяжело переживая заключение мужа и, возможно, муки совести. Но все оказалось намного печальнее. И это осознание поразило Гермиону.       Уорлок продолжает:       — Миссис Малфой продолжала свои сессии с целителем разума. Вновь начала заниматься рисованием, это было неплохой терапией в ее случае, — он на секунду замолкает. — Но мы начали замечать некоторые изменения в ее памяти. Причем все прогрессирует довольно быстро. И мы не знаем, как это остановить или хотя бы замедлить.       — Что это значит? — загробным голосом спрашивает Драко.       — Мы считаем, что миссис Малфой окончательно лишится памяти. Через какое-то время. Это похоже на действие Обливейта, только в замедленной форме.       Это звучало как приговор. Это им и было.       Еще один.       И он раскололся. Прямо тут. Прямо надвое. Рассыпался, как стекло. Которое ему тут же скормили. И он почувствовал каждую острую крошку, расцарапавшую его горло и вспоровшую живот.       Блядство.       На языке горели слова, а в сердце бешено-мрачно колотился страх, от которого Драко покрылся потом, проступившем, казалось, даже на кончиках пальцев.       — Она… она помнит меня? — голос дрогнул, и слизеринец вновь ощутил касание чужой руки.       — Пока, да, — Драко сделал глубокий выдох, но отчаяние не отпускало его, словно хищник вцепился в свою добычу.       А он был слишком легкой мишенью. Таким непозволительно уязвимым.       Что сказал бы отец?       — Но миссис Малфой уже многое не помнит о вашем отце. Например, что сейчас он находится в Азкабане. Я думаю…       — Я хочу ее видеть, — перебивает Драко. — Сейчас, — он вскакивает на ноги, едва не опрокидывая стул.       Опять этот мерзкий скрип.       — Она сейчас в своей комнате, — проговаривает Уорлок, а затем бросает взгляд на Гермиону.       Такой темный и слишком внимательный.       И когда девушка замечает блеск его зрачков, то едва ли не выбегает из помещения, где почувствовала прилив какой-то мерзости…       Они добирались до нужной палаты несколько минут. От белых до одури стен и яркого освещения в глазах появились прозрачные мушки, лишь работники Святого Мунго разбавляли больничные цвета своими лимонными халатами, мельтеша туда-сюда, чтобы проверить очередных пациентов, которых, кстати, Гермиона не заметила.       Еще одна причина, почему газеты не раскрыли новую тайну Малфоев — строгая конфиденциальность.       Гермиона не знала, нужно ли ей идти с Драко, но он ее не остановил, когда поворачивал ручку палаты, и она вошла следом.       В нос сразу ударило целое соцветие запахов, практически сбивая с ног и туманя мысли. Она невольно вдохнула поглубже, чтобы сильнее впитать в себя сумасводящий запах роз, что рассыпались по всей комнате, собранные в букеты.       Розы Малфоев.       Кроваво-красные. Почти черные. Они были блядски красивы. Они были блядски пугающие.       Это поражало.       Но еще больше поражало, как миссис Малфой вписывалась в этот сад, хоть и ставший ее клеткой.       Она гордо восседала за мольбертом, устремляя свой, хоть и потухший-поблекший, взгляд в окно, чтобы четко запомнить-разглядеть линии-черточки, которые легко-плавными движениями переносила на холст, навсегда запечатляя-оставляя на нем часть настоящего.       Вечная красота, которая не увянет с движением времени, как увяла сама Нарцисса Малфой.       Гермиона сразу замечает поседевшие волосы, которые раньше отливали шелковым блеском. Коса женщины была слегка растрепана и перекинута через плечо. Так непохоже на ту аристократку, которая воспоминанием осталась в голове гриффиндорки.       Но время способно на многое, а особенно — менять людей, превращая тех в жалкие пародии и проекции, слишком сильно-резко выбивающиеся из реальности. Будто лица, вырезанные из столетних фотографий. Холодные призраки.       Сейчас Нарцисса была бледна. Щеки впали, почти обтягивая череп и острые скулы, которые теперь стали еще более очерченными.       Прямо как у Драко.       Из под объемной кофты, в которую была закутана миссис Малфой, показывались костлявые запястья и пальцы, сжимающие кисть с бордовой краской на кончике.       Женщине понадобилась пара мгновений, чтобы сделать последний мазок, который мягко опустился на холст, и оторвать глаза от картины, чтобы рассмотреть своих гостей. Ее лицо застыло, и сердце Драко пропускает удар, застывая-леденея, когда он не замечает привычной мягкой улыбки на губах женщины, что пропитывала его насквозь своим теплом.       Он почти сдох.       Опять.       Но потом Нарцисса оказывается рядом с сыном, заключая его в кольцо своих рук.       Драко чувствует, как что-то обжигает грудь, а потом быстро впитывается в его рубашку.       Нарцисса кажется слишком маленькой на фоне парня, и Гермиона, так и замершая в дверях и пораженная видом миссис Малфой, едва сдерживала жидкость, которую отчетливо ощущала в уголках глаз.       — Сынок, — нежно шепчет женщина, гладя плечи Драко и опуская на них слезы. — Я думала, ты больше не придешь, — она крепче сжимает руки, будто пытаясь удержать парня.       Но он никуда и не уходил.       — Почему ты так решила? — Драко пытается разглядеть лицо матери, которое так сильно изменилось с их последней встречи.       Казалось, два месяца растянулись на три года, которые не прошли бесследно и оставили свою печать на ее молодости.       И Драко не мог видеть это.       — Люциус меня забыл, — Нарцисса всхлипывает. — Я считала, что и ты тоже.       Это ты забываешь нас, мама.       Сердце не выдерживает ее слов. Он не выдерживает. Лишь запах роз стоит в носу, отрезвляя-пробуждая.       Мерлин, сколько цветов…       — Это невозможно, мама, — шепчет Драко почти дрогнувшим голосом и замечает ее смятение.       — Тогда, где он?       — Далеко отсюда, — сглатывает гадкую слюну, а так хотел бы плюнуть прямо в лицо отца. — Но не по своей воле.       Конечно, нет. Из-за глупой случайности.       — Я еще увижу его? — брови нахмурены, но в голосе так много надежды.       И он не забирает ее. Не может.       И пусть будет проклят за это.       — Конечно.       Лгун.       Драко сдерживается через силу, но хоть кто-то должен оставаться сильным.       Как смешно.       — Я подожду, — Нарцисса отступает на пару шагов, вытирая слезы холодными пальцами. — Он придет вовремя. Я знаю. Люциус не любит опаздывать.       Женщина бегло осматривает свою комнату и оставляет взгляд на собственной картине, где также гордо-величественно красуются розы из больничного сада. Взгляд загорается, бегая по воздушным лепесткам и шипам, которые, казалось, могли уколоть прямо через холст, переполненный темными красками-тенями. Но привлекающий-приковывающий внимание простого зрителя-наблюдателя. Завораживающий до каждой клетки.       До каждого вдоха-выдоха.       Ведь в этом была вся она — Нарцисса Малфой. Словно она изобразила свой автопортрет, только в другой ипостаси.       И Гермиона с восхищением смотрела на это творение, видя в нем что-то более глубокое.       Ей казалось, что она полюбила розы, которые всегда ей казались слишком вычурными и дерзкими. И только сейчас поняла, насколько жалки-невзрачны ее гиацинты, плодящиеся в груди слизеринца. Медленный яд.       Тик-так.       — Люциус просил написать его портрет, — потеряно бросает миссис Малфой. — Но у меня заканчиваются краски, — легко проводит кончиком пальца по холсту, а взглядом касается кистей.       — Я принесу тебе новые, — произносит Драко, следя за каждым микродвижением матери, словно пытается рассмотреть-уловить, чист ли сейчас ее рассудок или новая волна помутнения вновь накрыла ее, пытаясь потопить-убить и оставить на дне. Где они и встретились бы.       — Спасибо, сынок, — опять ее теплая улыбка трогает губы, а потом Нарцисса замирает, уставившись за плечи Драко, где к двери, спиной, словно приросла-прилипла гриффиндорка. Потерянная и потрясенная. — Ох, извините, мисс… Как неприлично с моей стороны. Я в последнее время немного рассеяна, — она вновь оказывается рядом с Драко. — Дорогой, познакомь меня со своей спутницей.       — Это Гермиона Грейнджер, — девушка делает кивок головой. — Моя сокурсница.       И кажется, любовь всей моей жизни.       Но тебе не стоит это знать.       — Гермиона… — медленно тянет буквы Нарцисса, словно пробуя на вкус ее имя, а по телу гриффиндорки уже бегают стаи мурашек от взгляда, направленного прямо на нее, скользящего, изучающего, колючего. — Мне кажется, я помню вас.       — Помните? — растеряно бросает Гермиона, чувствуя, как безвольно болтаются ее руки, опустившись вдоль тела.       — Конечно, — кивает женщина. — Драко часто упоминал вас. Невыносимая всезнайка, — она усмехается. — Вроде так он говорил, — снизу вверх Нарцисса посматривает на сына.       — Думаю, такой я и была.       И осталась.       — Почему вы здесь, мисс Грейнджер? — слишком резко-неожиданно, отчего Гермиона вновь припечатывается к месту, рассеянно глядя на Драко, опешившего и замершего.       Тик-так.       Потому что ваш сын болен. Как и вы.       Блядство.       — Гермиона помогает мне в одном деле, мама, — медленно проговаривает Драко. — По поручению Снейпа.       Почти не солгал.       Голубые, прозрачные глаза миссис Малфой изучающе остаются на гриффиндорке, которая уже заледенела-окоченела, ощущая, будто кто-то потрошил ее изнутри, царапая глотку острыми когтями.       — Что ж, надеюсь, все пройдет успешно, — Нарцисса приподняла губы в полуулыбке и переключила свое внимание на сына, все также стоявшего рядом с ней. — Знаешь, Драко, мои розы почти завяли. Я хочу обновить вазы. Ты проследишь за этим?       — Сейчас? — парень вновь немного опешил.       — Мне бы этого хотелось… — тонкие брови женщины приподнимаются, а из-под них виден выжидающий взгляд, который слизеринец не мог выносить.       Это был запрещенный прием, которым Нарцисса пользовалась без всякого зазрения совести. Драко помнил его с детства и не мог противиться или противостоять. Это было невозможно.       — Но… — Драко смотрит на гриффиндорку, замечая, как та немного раскраснелась, и сам почувствовал приближающийся жар.       — Твоя подруга может остаться здесь. Я давно ни с кем не беседовала, — ласково проговаривает миссис Малфой, не моргая глядя на Гермиону, а та кивает парню, давая свое согласие.       — Хорошо. Я скоро вернусь.       Его фигура исчезла-испарилась за дверью, а в комнате вмиг повисло что-то тяжелое, пригвоздившее к полу гриффиндорку.       Нарцисса уводит глаза в сторону, и девушка делает немой выдох, расслабляя позвоночник, превратившийся в негнущийся прут.       Секунды. Секунды. Секунды.       Опять ебучая гонка времени.       Миссис Малфой гулко шагает к окну, звонко отстукивая каждое свое милидвижение. Худые руки, скрещиваются на груди, а ледяной взгляд устремляется в окно, где бушует осень, пытаясь согнуть-сломать длинные стебли.       Обе застыли, слушая едва уловимое завывание и легкий стук по оконной раме. Казалось, серость улицы прокралась в их головы, опустилась на кожу, покрывая тонкой коркой тоски.       Голос разрезал комнату:       — Знаете, мисс Грейнджер, я думаю, Драко мне солгал, — не поворачиваясь, демонстрируя свою узкую спину, Нарцисса теряется-сливается с оконным пейзажем, становиться его частью, но заточенной в четырех стенах.       — О чем вы?       — Я не увижу больше мужа, — голос женщины поблекший-обесцвеченный, но он пронзает, точно кинжал. — Люциус не хочет меня навещать. Он не приходит, потому что на улице прохладно, — Гермиона замечает, как содрогаются-дрожат плечи Нарциссы, а потом она сильнее кутается в кофту-кокон, скрываясь-прячась.       — Да, да… — миссис Малфой внезапно продолжает, — сейчас же осень, а Люциус не любит холод. Это я помню, — она прикладывает пальцы к губам, а потом прикрывает прозрачные веки. — Но я забываю, как он выглядит. Я уже не смогу написать его портрет по памяти. Он слишком изменился в последнее время, — тяжелый шепот, сочащийся болью. Губы опаляет одинокая слеза, которая быстро испаряется на кончике пальца.       Гермиона теряется, чувствует, как гадкий комок карабкается к горлу, и ей хочется разодрать ногтями-пальцами кожу, чтобы выдрать эту мерзость.       Теперь она понимает Малфоя.       — Мистер Малфой, он…       — Погода сегодня нелетная, — елейным голосом пропевает Нарцисса. — Ветер очень сильный. И, наверно, будет дождь, — она поворачивается к девушке и качает-трясет головой. Глаза превратились в огромные круги. — Пусть Драко не садится на метлу, — ее руки вмиг цепляют предплечья Гермионы, сильно-больно сжимая их. — Скажите ему об этом, мисс Грейнджер, скажите. Сегодня это опасно.       Кажется, страх прокрался куда-то в голову и тело, которое оледенело, но губы еще могли шевелиться, а язык ворочаться, и из ее рта выскочило лишь:       — Конечно, миссис Малфой.       Они всматривались в лица друг друга пару секунд, а потом руки Нарциссы растворились, и Гермиона слегка потерла онемевшую кожу, которую сейчас неприятно кололо.       Женщина резко крутанулась, скрипнув подошвой, а затем присела на мягкий стул, что расположился в углу комнаты вместе с небольшим столиком и невысокой полкой, наполненной разными книгами. Она осмотрела свои сокровища, и ее глаза замерли-остановились на красном корешке.       — Я хочу почитать, — Нарцисса тянула слова, медленно поворачивая голову. — Вы почитаете мне вслух? — вновь ее выжидающий взгляд.       Лицо Гермионы запылало, и пусть ее тело было наполнено дрожью, но теперь в ней проснулось и нечто иное.       Любопытство.       Которое уже не раз опускало ее в бездну. Но противиться ему было невозможно.       — Конечно, — сначала Гермиона делает неуверенный шаг, но потом, наполнив легкие, опускается напротив миссис Малфой. — Что вам нравится?       — Мифы и легенды, — она указывает ладонью на пару книг. — Я нахожу их очень занимательными. А вы?       — Я мало знакома с мифами, но в них есть что-то завораживающее, — произносит гриффиндорка.       Нарцисса одобрительно кивает, растягивая губы в недоулыбке. В глазах появляется легкий блеск, и Гермиона заметно расслабляется, усаживаясь поудобней.       — Вы правы, дорогая. Никогда не знаешь, какую правду и вымысел таит в себе очередная история, — она слегка склоняется вперед, ближе к девушке, будто хочет поведать ей тайну, и та тоже слегка поддается к ней, расширив глаза. — Но я люблю предполагать, — загадочно шепчут ее губы.       — Какую историю вы хотите послушать?       Нарцисса садится вполоборота и начинает медленно водить указательным пальцем по корешкам, что-то беззвучно шепча.       Гриффиндорка видит названия книг и чувствует, как начинаются чесаться руки. Редкие экземпляры, которые не найти в школьной библиотеке вызывают в ней волнующий трепет, но тот исчезает, когда в ее ладони опускается тяжелая книга с великолепным запахом, ворвавшимся в ее нос и перебившем все разнообразие роз.       — Сказание о Диомеде, пожалуйста.       — Хорошо.       Слышится приятный шелест страниц, а ветер будто пишет мелодию, превращая все в прекрасное выступление.       Нарцисса откидывается на спинку стула, поудобнее устраиваясь на своем месте. Ее голова слегка склоняет набок, а веки закрываются, стоит только Гермионе начать.       Триста лет назад или даже еще позже, где-то в далекой Греции, жила женщина, Диомеда, и слагали люди легенды о ее красоте. Род ее был знатен и велик, но висело над ним проклятие ужасное — не могли женщины мальчиков рожать, лишь дочери выходили из их чрева. Но Диомеда была умна, раскрыла она тайну, как снять заговор и сына подарить этому миру. Лишь настоящая любовь могла породить то, чего так желала Диомеда. Вышла она замуж по-любви, а вскоре этот свет увидел прекрасного мальчика, дали ему имя Иакинф. Счастлива была Диомеда всей душой и хотела подарить больше сыновей своему мужу, но не способно ее тело оказалось на новую жизнь. Женщина смирилась, решив отдать всю себя единственному ребенку, и рос тот в избытке любви и заботе, обласканный матерью. И не было для Диомеды ничего радостнее, чем видеть, как растет ее плоть и кровь. И вот вырос Иакинф в невероятной красоты и силы мужа и влюбился в деву молодую. Но сердце той было холодно к Иакинфу, страдал он годами долгими и взрастил в себе болезнь глубокую, мучившую его тело и душу. Пытался он добиться любви ее, но все не давалась ему девушка, а хворь не отступала, оставив в Иакинфе свои корни. Не знала Диомеда, как спасти свое единственное чадо и нашла она странника, что мог ей скрытое поведать. Рассказала она о деве молодой и узнала, что сын излечится, когда женская кровь окропит землю в свете месяца, впитавшись в ту навечно. Следующей ночью подстерегла Диомеда искусительницу и вонзила ей кинжал острый прямо в спину со словами: Кровь за кровь, плоть за плоть. Рада была Диомеда поквитаться за страдания сына своего, но не успела она отойти от трупа хладного, как пронзила ее сердце стрела шальная, пущенная незнакомцем. Упала Диомеда на землю окровавленную замертво, лишь успев свой последний вдох оставить, и подхватил его Месяц небесный, отнесся к губам Иакинфа. Проснулся тот здоровый, но сердце его больше не чувствовало, так и отправился он за Месяцем, собирать людские вдохи и разносить по миру печаль.       Девушка замолкает, смотря на расслабленно-блаженное лицо Нарциссы, и слышит стук собственного пульса в ушах. Кажется, что ее сердце тоже что-то пронзило, не стрела, а яд, который обжог даже кончики ее волос.       Слова вибрировали в голове, кружась-вертясь, атакуя ее, будто дикий зверь. Она была слишком умна, чтобы не понять-заметить параллели.       Стены кружатся, а потолок падает. И Гермиона едва может дышать, почти давясь кислородом, смешанным с тошнотой.       Блядство.       Глаза метаются по женщине напротив, но лишь через несколько мгновений ее голос прорезается:       — Зачем… зачем вы дали мне это?       Глаза Нарциссы по-прежнему закрыты, но губы растягиваются в широкой улыбке-оскале, показывая ее белые зубы и тень сумасшествия, очернившего ее душу и пробравшегося в ее голову.       И храброй гриффиндорке захотелось вылететь-выбежать из этой душной комнаты.       Прямо в окно.       — Предположите, мисс Грейнджер, вы же самая невыносимая всезнайка, — громко-звонкий, остро-давящий смех затопил палату и въелся в мозг девушки, словно клеймо.       Он отбивался-отстукивался от белых стен и клинком впивался в нее. Снова и снова. Дырявя насквозь.       Так подходяще для Драко.       Грейнджер смотрела, как хохочет женщина содрогаясь плечами, но когда голубые глаза вновь распахнулись, содрогнулась сама гриффиндорка.       Секунды. Секунды. Секунды.       Херова бесконечность.       Она забыла, как говорить и двигаться, даже пальцы превратились в камень. Язык не ворочался, Гермиона смотрела на миссис Малфой в немом крике, сама готовая растерзать себя на части.       — Раз вы не можете говорить, тогда запомните, — легко-быстрый шорох, и девушка уже чувствует ледяное дыхание на лице.       Ладони Нарциссы легли-вцепились в подлокотники по обе стороны от Гермионы, заключая ее в ловушку. До палочки было не дотянуться, и она смотрела в худое лицо, искаженное непередаваемой смесью эмоций.       Она сжалась-замерла под тяжелым натиском, задержав дыхание.       Все хорошо.       — Вы лишь жалкая девчонка, отравляющая все своей грязью, в которой сами же и погрязли, — Нарцисса склоняется еще ближе. — Вы слишком заигрались, мисс Грейнджер, и я вижу вас насквозь. Порочная грязнокровка, которую никто не может усмирить. Но я не позволю вам… Сейчас вам этого не понять, но когда-нибудь вы убедитесь в моих словах сами, — ядовитый шепот, от которого горит кожа. — Любая мать готова ради своего ребенка на все, — рука быстро оказывается на тонкой шее, сжимая хрупкие кости. Глаза Гермионы раскрываются до предела, и она пытается ослабить хватку неконтролируемой рукой, но проигрывает в этой борьбе, лишаясь последнего воздуха. — Даже на убийство, — Нарцисса чеканит каждое слово, постепенно сжимая пальцы сильнее, почти до сладостного хруста и хрипов, которые рвались из горла Грейнджер, едва не распластавшейся на этом кресле. Она начала медленно обмякать, выпучив покрасневшие глаза, и тогда миссис Малфой, насладившись чужим страхом, гордо вскидывает голову, показывая свои растянутые губы, и отступает назад, вновь наполняя комнату своим смехом, смешанным хрипло-отчаянным кашлем девушки.       Блядствоблядствоблядство.       Гермиона собирает свои ошметки по комнате, прижав руку к горлу, из которого лились мерзкие всхлипы, и через едвамгновение вскакивает на ватные ноги, вылетая-выбегая из хреновой комнаты, спиной ощущая содрогание воздуха.