Сквозь легкие

      Гермиона чуть не выпала-выкатилась из камина прямо в кабинете директора. Ноги кто-то подкосил косой, колени едва не выгнулись со скрежетом в другую сторону, сломав суставы, но она успела опустить свою холодную ладошку на стену, чтобы устоять, а не грохнуться прямо в кучу золы, хрустящую под туфлями/       Все хорошо.       В мозгу что-то пульсировало-громыхало, и ей хотелось схватиться за голову, крепко-больно стиснув ее руками, чтобы не дать той расколоться.       Перед глазами мелькали картинки-образы женщины, чьи прикосновения она до сих пор ощущала на своей коже, пропитавшийся запахом роз, который, казалось, она никогда не сотрет-сдерет с себя, навсегда сохранив едкое безумие, отравляющее каждый клочок тела, будто Нарцисса Малфой была змеей.       Все Малфои ядовиты. И прокляты.       Она хватается за шею, обмораживая ту ледяными ладонями, и ей кажется, что след-ощущение тонких пальцев, с наслаждением перекрывших кислород и вцепившиеся в горло, навсегда вплавились в нее.       Хотелось вырезать эти ебучие отпечатки.       Она шкрябает-трет кожу короткими ногтями, пытаясь стереть эти щупальца-нити, обвившие шею подобно хорошо затянутой петле, но лишь оставляет хаотичные красные шрамы.       Почти как у Малфоя.       Блядство.       Рука опускается куда-то на грудь, чтобы прочувствовать-проверить-убедиться — бьется ли вообще ее сердце. И оно колотится со всей неестественно-бешеной скоростью.       Гермиона вновь теряется-пошатывается, уже чувствует недостолкновение с твердым полом, но все же удерживается, трясясь всем телом.       Спасибо, Малфой.       Беседа была интересной. И познавательной.       Слова-строки из книги крутились-вертелись на языке и в мыслях, превращаясь в стрелы, пущенные прямо в голову. Но она не умирает.       Бьется в агонии. И продолжает дышать и глотать душный, тяжело-свинцовый воздух, от которого распухают легкие.       Вдох.       Выдох.       Секунды. Секунды. Секунды.       Расплачивайся.       Чертова грязнокровка.       Ей хочется запульнуть в себя Непростительным, и соблазн слишком велик. Гермиона чувствует, как горит-пульсирует палочка и пальцы, желая ощутить вибрацию магии. Слишком притягательной, слишком темной.       Гриффиндорка старается глубже дышать, наполняя свой нефункционирующий организм ускользающими недоатомами.       Глаза бегают по пространству, пытаются за что-то зацепиться, и когда густая пелена спала, Гермиона поняла, что кабинет пуст, и благодарит Мерлина за то, что никто не видит ее в эту секунду, когда ее всю вывернуло наружу.       Знает, что сейчас выглядит до охренения жалко.       Словно кто-то поменял фигуры на шахматной доске местами. Изменил ход игры, сделав хренов ш-а-х.       А она так и не поняла, что в который херов раз проиграла, оставшись со своей совестью, легшей на чашу весов, но не сдвинувшей равновесие ни на грамм.       Гореть тебе в аду.       Один.       Два.       Три.       Она оживает-подрывается, сбегает-слетает вниз по закручено-опасным ступеням, желая, чтобы нога опустилась на миллиметр дальше, и она смогла бы скатиться по пролету и расколотить свои золотые мозги, навсегда избавившись от надоедливо-терзающих мыслей, вины… и вообще всех остальных чувств, клокотавших-роившихся в ней, как надоедливая муха.       Может стать бесчувственным не так уж и плохо?       Задумайся, Малфой.       Холодный воздух темно-одиноких коридоров разросся по стенам и отбивался-отстукивался от пола, следом оседая на острые плечи и горяче-полыхающее лицо.       Гермиона неслась-бежала, громыхая своими туфлями по каменной кладке. Она слышала громкие возмущения картинных жителей, потревоженных невежливой гостьей, пролетевшей точно ураган-буря, который оставил наэлектризованный воздух. Но она не замерла ни на секунду-мгновение, а лишь быстрее перебирала ногами, приближаясь к тяжелой двери.       С-к-р-и-п.       Резкий ветер пробил-прошиб с ног до головы, просачиваясь под кожу, стоило ей оказаться на улице, где на земле лежал легкий переливающийся свет, проникший с ночного неба, на котором пестрили-мигали, притягивали-завлекали крошечно-маленькие точки, оставленные кистью мастера, что хаотично разбросал их на темном холсте, превратив в бесконечно-вечный сияющий шедевр.       Гермиона тратит секунду, чтобы окинуть небесный рисунок быстро-пристальным взглядом.       Хотелось увидеть падающую звезду.       Хотелось загадать желание.       Хотелось сдохнуть.       Изученные до миллиметра шаги-движения — ломкие, автоматично-угловатые и болезненные, почти с надрывом из-за гудящих мыслей.       Извилистая тропа, усеянная остатками листвы, расстелившимися перед ней, словно нить к пьедесталу-трону, ожидающему свою кроваво-цветочную королеву. Жестокую богиню, искусно прикрывающуюся личиной добродетели.       Все хорошо.       Твой звездный час.       Она уже чувствует привычный запах морозной воды, что сейчас струилась-расстилалась ровной гладью до непроглядно-затерянного где-то в тени ночи горизонта, которого хотелось коснуться глазами, представив, что за ним прячется-скрывается счастливое будущее.       В котором ее не будет.       Гермиона ступает-крадется ближе к воде, в которой отражается бледный месяц. Завороженно-непрерывно она всматривается в его свет-отблеск и представляет, как тот подхватит ее последний вздох.       Как в легенде.       Нервы натягиваются-растягиваются, последние мысли-нити разрываются, ее язык прилип к глотке, а сердце громко-гулко выстукивает по позвоночнику траурный марш.       Это легко.       Слышит шепот-шелест своего дуба, что ласкового подталкивает ее в спину и нежно касается плеч, согревая-обнимая.       Карие глаза застывают, а ноги нащупывают край воды, что быстро заливается в туфли, отчего по телу запускается марафон мурашек, добравшихся даже до кончиков волос, которые хотелось выдрать с корнем.       Еще один шаг, а голову кружит, словно она прокатилась на аттракционе, прямо на мертвой петле. Десять раз. Так что все органы поменялись местами.       Все точки-огоньки сливаются воедино, превращаясь в бесконечную чернь, которой она сама была наполнена.       Блядство.       Гермиона опускает глаза на темно-плотную воду, затягивающую-всасывающую ее будто зыбучие пески или вязко-густая смола, неприятно обвивающая кожу. В ночном свете рассматривает свое едва проступающее отражение-силуэт, которое хочется смахнуть рукой, исказить, чтобы оно не было таким правдивым, показывающим ее суть, без маски, которая уже давно раскрошилась-затерялась в ее ногах, на тропе, по которой она сюда бежала-спешила, желая смыть с себя всю грязь, прополоскать себя изнутри.       Но все что смогла — это стать частью темноты, что манила своей бездонностью, хранящей в себе чужие секреты, похороненные под толщей воды.       Все хорошо.       Гермиона смотрела в свои глаза, виднеющиеся в слишком спокойно-безразличной глади, и ей чудилось, будто это не она, а что-то инородное, чужое, спрятанное-скрывающееся под тонким слоем воды, словно что-то из глубин посылало ей ответный, слишком темный взгляд.       Если ты долго смотришь в бездну, то бездна начинает всматриваться в тебя*.       Что-то липкое течет по венам и поднимается все выше и выше. В ушах появляется отдаленный отвратительно-неприятный звон, который хочется отключить-вырвать, но он врастается в уши, лишь изредка перебиваемый легкими всплесками воды, играющими грустную мелодию под присмотром-надзором своего дирижера, скрытого в густой темноте.       Гермиона запрокидывает голову назад, так резко, что еще немного — и она оторвалась бы от шеи с противным хрустом-треском. Глаза широко распахнуты, ресницы трепыхают. Она выдыхает, и пар выскальзывает из ее рта, быстро рассеиваясь дымкой.       Зрачки расширяются, кажется, что небо обрушивается на нее со всей своей мощью и тяжестью, желая навсегда скрыть-похоронить гриффиндорку в своих темных глубинах, где ей было самое место, где ее никто не найдет.       Гермиона быстро-быстро моргает, а потом резко зажмуривается, чтобы новые слезы, вновь покрывшие ее глаза, навсегда остались с ней.       Ненависть.       Она стала такой отравляюще-невыносимой, наполняющей ее всю без остатка, что Гермиона почти рассыпалась под ее гнетом, не в силах сопротивляться-противиться-бороться, и она жалко сдалась, забыв о своей гриффиндорской храбрости, которая исчезла, превратившись в пыль, будто ее никогда и не было.       Все было херовой ложью.       Гермиона Грейнджер никогда не была храброй.       Слабачка.       С-л-а-б-а-ч-к-а.       Выжигает слово в своей голове, чувствует его вкус, смакует, когда оно остается на кончике языка, и с каждой ново-произнесенной буквой делает новый шаг, больной, свинцовый, но такой необходимо-важный, исцеляюще-освобождающий.       Вода морозит кости вместе с чувствами, даря облегчение, приятную невесомость мыслей и тела, слишком желанную, что она уже не может остановиться.       Делает шаги, пока она не перестает чувствовать дна и всего тела. Вода мягко подталкивает тело девушки, и она оказывается на спине, распластавшись на ледяной поверхности, раскинув руки в стороны, будто пытаясь взлететь.       Жаль, что она была подбита, а крылья подрезаны.       Ей осталось лишь смиренно прикрыть веки, вслушиваясь в тишину, впитывая ее, наслаждаясь, ловя хренов кайф от пустоты, скопившейся в ее голове, от мыслей, способных остановить ее, но к счастью покинувших ее от слишком холодный температуры, которую они не выдержали.       А потом Гермиона вновь смотрит на небо, будто оценивает величайший шедевр, будто пытается что-то отыскать-найти-увидеть, что-то скрытое от глаз слишком поверхностного и невнимательного критика, обращающего внимание лишь на очевидные вещи, но забывшего о сути.       В груди загорается огонь, она нашла, что хотела, разглядела этот легко-светлый мазок, озаривший небольшой клочок темноты, мелькнувший-появившейся и исчезнувший за секунду.       Падающая звезда.       И гриффиндорка успевает загадать желание.       Спасибо.       Звезда сгорает за едвамгновение, и Гермиона вместе с ней.       На лице появляется смиренно-вымученная улыбка. Глаза блестят, и она делает последний вдох прежде, чем невидимая нить потянула ее под воду, крепко-напористо вцепившись когтями куда-то в область живота.       Вода облепила каждый миллиметр, мягко касаясь гриффиндорки своей ладонью, тянущей ее все дальше, туда, где она найдет херово освобождение. Туда, где ничего нет, кроме пустоты. Которой она итак наполнена-переполнена до краев.       И сейчас Гермиона чувствует, как из ее тела вырывается-выскальзывает мерзость, мучившая и обжигающая. Она выплескивается вместе с последними выдохами, которые девушка торжественно дарит глубине, взамен получая нечто большее.       Это не больно.       Все хорошо.       Наслаждайся.       И она смиренно шла ко дну, предвкушая-ожидая конец, в котором видела новое начало. Но внезапно что-то разрезало окружающее ее пространство, и она почувствовала сильно-крепкую хватку на своей руке и легкое скольжение в воде, вытолкнувшее ее к воздуху.       Она потерялась-закружилась.       Секунды. Секунды. Секунды.       Гермиона оказывается на твердой поверхности, заливаясь хрипло-болезненным кашлем и хватаясь пальцами за землю, на которой она распласталась, будто пытаясь удержаться, чтобы вновь не соскользнуть-вернуться обратно.       Ее колотило. Голова еще не пришла в функционирующее состояние. Все было мутным, и глаза покрывала пелена воды, через которую было невозможно что-то разобрать.       Волосы мерзко облепили лицо, не давая и без того невидящим глазам хоть что-то рассмотреть. Пытается отбросить их, цепляя пальцами, когда слышит:       — Блять, что ты творишь? — жесткая хватка больно сжимает ее плечи, швыряя-тряся из стороны в сторону, как марионетку, которую быстро-резко дергают за ниточки, выбивая последние капли воды из ее легких. — Ты совсем чокнулась, Грейнджер?       Злобно-отчаянный, переполненный страхоболью крик, заставивший покачнуться-вздрогнуть даже Черное озеро, впечатался в нее точно хлесткая пощечина.       Его голос ломает пополам, оставляет глубокий порез-рану. Вдоль всего тела.       — Малфой… — едва слышно шепчет Гермиона, язык не слушается, а посиневшие губы не шевелятся, но она выдавливает из себя звуки, видя в темноте его белую макушку и бледную кожу, он сидит перед ней на корточках, пытаясь выбить-вытрясти из нее душу.       Раз у самой не получилось.       — Ты совсем мозгов лишилась? — его серые глаза горят адским пламенем, от которого гриффиндорка едва не растворяется на месте. — Какого хрена, мать твою? Что ты хотела сделать?       Гермиона смотрит на Драко тусклыми глазами, и внутри у обоих все надрывается.       Она хрипло произносит, уставившись куда-то в даль-темноту:       — Искупаться.       — Знаешь что, Грейнджер, скорми эту хрень кому-нибудь другому, — он тычет в нее своим длинным пальцем куда-то в плечо. — А из меня идиота не делай.       Драко поднимается-вскакивает на негнущиеся ноги, схватившись двумя руками за голову, зарывшись пальцами в мокрые волосы, едва сдерживая отчаянный крик-вопль, которым хотелось затопить все пространство, выплеснуть все чувства-эмоции, комом собравшиеся в районе сердца, в груди, терзаемой новыми соцветиями, которые он смиренно выблевывал, пока отчаянно торопился-бежал.       Б-л-я-д-с-т-в-о.       Блядствоблядствоблядство.       Внутри все трещит-бурлит-кипит, и он не знает, от чего сильнее — быстрого бега и спонтанного заплыва или из-за Грейнджер, решившей промыть свои мозги в ебучем озере, из которого он сейчас хотел выкачать всю воду. До последней капли. Оставив лишь дно, которое они итак благополучно-удачно достигли.       Вместе.       Как, блять, поэтично.       Мерзкое понимание-осознание того, что что-то не так быстро проскользнуло в его разум-голову, стоило ему увидеть куски-лохмотья от некогда прекрасных картин, разбросанных по всем уголкам комнаты, посреди которой восседала его мать, уставившись-смотря в одну точку, не мигая-моргая, лишь склонив голову набок.       Вокруг все зазвенело, будто что-то разбилось.       Я.       Драко ощущал петлю, сжавшую шею, осталось лишь сделать короткий шаг.       Лицо Нарциссы покрывали слезы, скопившееся где-то на подбородке, а на губах играла улыбка, слишком безумная, чтобы ее вынести.       Драко замер в дверях, приклеившись к полу, на который одна за одной полетели блядские розы, некрасивой кучей застлав-усеяв пол, точно это была свежая могила или выжженная поляна, по которой слышалась легко-звонкая поступь, заставившая хрустеть-ломаться нежные бутоны и жесткие стебли.       Теплая ладонь неожиданно опускается на щеку Драко, выводя из оцепенения.       Голубые глаза пробираются прямо под кожу, ползут куда-то вглубь, исследуя все миллиметры-клочки, и тогда все замедляется, он чувствует нарастающую тревогу, вместе с заполняющимися легкими, саднящим кашлем и липким потом, который хотелось содрать с тела.       Блядские гиацинты.       А они стали бы украшением, венцом этого самовозведенного трона-пепелища, выложенным на голубой крови. И собственных легких.       — Он бросил меня, дорогой, — шепчут дрожащие губы, пока пальцы мягко гладят острую скулу. Голова Нарциссы отрицательно трясется-вертится, выбив длинные седые пряди из косы. — Но я не позволю и тебе поступить также со мной, — пальцы цепляются за рубашку. — Не позволю! Не позволю! Не позволю! — тихая фраза превращается в звонко-громкий, повторно-бесконечный крик-бормотание. — Не дам ей забрать тебя. Не дам! У нее ничего не выйдет. Я не позволю.       Стены закружились-завертелись, Драко чувствовал, как опухает голова, а пол уходит из-под ног, почти опрокидывая его на спину. Тело превращается в вату, и когда в помещении появилось-очутилось несколько человек в лимонных халатах, он едва улавливал их силуэты-блики, резко мигающие перед глазами.       Драко замечает Симуса Уорлока, держащего руки Нарциссы, и по стене выползает-высказывает куда-то вглубь коридора.       Глотку дерет, и он начинает часто дышать-задыхаться из-за цветущих гиацинтов.       Снова.       Блядство.       Грейнджер.       Глаза не видят, не находят ее, быстро-быстро бегая по силуэтам-людям, но нигде не замечают ее каштановых волос, слишком приметных, чтобы пропустить.       И тогда, чувствуя, как изо рта вылетают кровавые сгустки, украшая кристально-белый пол красными следами-крапинками, Драко заставляет свои ноги нестись к камину из последних сил, что выбивали из него ебучие гиацинты, слишком неожиданно-резко распустившееся в легких.       Так не должно быть.       Кажется, что ноги сотрутся-сломаются, не выдержав напряжения-нагрузки, но они продолжают нести его прямо к Грейнджер, будто по радару, по херовой программе, что заложена-встроена в его груди, вновь превращающейся в ебучий сад, цветы из которого усеивают-украшают всю округу.       Он улавливает ее запах, знает-чует, что гриффиндорка поблизости, но блядская ночь-темнота застилает глаза, будто начиная новую игру-бойню.       Кто не успел, тот опоздал.       Кто опоздал, тот проиграл.       Не в этот раз.       Драко замирает у ее дуба, пристально всматриваясь-вслушиваясь, пытаясь разобрать все звуки-шорохи, кажется, сам месяц прибавляет яркости, опуская свои лучи на озеро, освещая-показывая, как колышется водная гладь.       Драко хватает едвасекунды, чтобы оказаться в воде, совершенно не замечая ее холода, и едвамгновения, чтобы выволочь Грейнджер на берег, где хотелось ее собственноручно придушить и утопить. Во всех этих ебучих цветах, что он выплевывал из-за нее.       Я запихну их все тебе в глотку, Грейнджер.       Тебе понравится.       Он смотрит на нее, дрожаще-потерянную, мокрую, и собственноручно хочет сжать ее шею. Посмотреть в глаза. Сказать, как сильно ее ненавидит.       И даже не соврет.       Он всегда ходил на этой грани, балансируя, точно опытный канатоходец. Но всегда желал сорваться, не в силах вынести тех противоположно-разрывающих чувств, живших в нем точно паразит.       В секунду палочка появляется-материализуется в правой руке, а бледные губы уже шепчут заклинания, избавившие их одежду от неприятной влаги и покрывшие кожу желанным теплом, проникшим прямо до мяса.       — Спасибо, Малфой, — ее голос шкрябает по ребрам, вызывает лавину мурашек, которую ветер милисекундно разгоняет по всему телу. — Все… все хорошо.       — Да, Грейнджер, наверно, это так, потому что я успел вовремя.       Гермиона вскакивает на ноги.       — Мог и не торопиться! — гриффиндорка шипит сквозь зубы.       Ей хочется развернуться, чтобы скорее убежать-умчаться в глубь леса или спрятаться-скрыться у высоко-каменных стен замка, куда-нибудь — лишь бы не видеть сейчас Малфоя, который проникал в нее своим серо-пронзительно-опасным взглядом, обеспокоенным, наполненным крайностями, которые плескались и в ней самой, играя с ее мыслями и телом, лишая здравомыслия, лишая ее себя, превращая в раздробленную фигуру.       Гермионе хотелось вырезать кожу в тех местах, где ее коснулись глаза слизеринца.       — Да что с тобой случилось? — Драко делает шаг, а Гермиона пятится назад. — Я оставил тебя на полчаса с матерью, а потом вылавливаю тебя из воды! Где твои мозги, Грейнджер?       Воздух разрезает звонкий свист и скорошаги, Гермиона подлетает к слизеринцу, слишком резко-неожиданно, и он даже не понимает, что ее ладошки обрушиваются на его грудь, разнося боль и облегчение одновременно. Ее касания, пусть и такие, заставляют его руки дрожать, а глаза прикрыться, но он распахивает их, чтобы лучше видеть Грейнджер. Разглядеть ее в мельчайших подробностях. Убедиться, что прав в своих догадках, что знает ее наизусть.       — Ты со мной случился, — удар, — Малфой! Ты, — удар, — и твое хреново, — удар, — ханахаки! — ударударудар.       Спасибо.       Я сам не рад.       Он перехватывает ее тонкие руки, сильно сжимая-останавливая своими пальцами, обвившимся вокруг ее запястий, на которых можно было отсчитать ее пульс.       Ты сдохнешь от аритмии, Грейнджер.       Драко ловит ее взгляд, и вновь тонет, почти как она сама, еще пару блядских минут назад.       Может в другой раз повезет.       — Что ж, Грейнджер, прости за доставленные неудобства. Не знал, что ты у нас такая бедная и несчастная.       — Я хотела все это прекратить! — взрывается Гермиона, ловко вырвавшись из его рук и пытаясь стереть налет Малфоя со своих рук.       Они были бомбой замедленного действия, рецептом настоящей катастрофы, слишком разными, неподходящими другу другу даже на уровне субатомов.       Их несовместимость была заложена еще в факультетах.       Слизерин. Гриффиндор.       Даже смешно.       Но сейчас было не до смеха, он крошился от гнева-ярости, наэлектризовавших кончики пальцев, которыми хотелось пробить гриффиндорку, прежде опустив ее под воду.       — Как? Сдохнув вместо меня?! — голос срывается, а Грейнджер под ним сжимается-уменьшается, раскрыв рот.       Ей хочется взорвать свою голову, разлететься ошметками, которые никто не сможет собрать. Но теперь ей кажется, что Малфой вытащит ее даже из херова ада, чтобы подарить ей свой собственный, где она станет настоящей королевой.       Вода шуршит-дребезжит, ласкает-успокаивает ее на секунды, а потом со всего размаха-силы вновь бросает-кидает ее в бушующий шторм-бурю, нагнанную серыми глазами.       — Я думала, это поможет, — отчаянно, тихо. Гермиона отводит глаза, поднимает их на мгновение к небу, где кто-то отключил все звезды, всматривается в глубокую темноту, желая очутиться-оказаться в ней.       Уже.       Земля зудит под ногами, она чувствует, как Малфой сотрясает раскаленный воздух вокруг нее, яростно разворачивая ее к себе лицом и шепча прямо в губы, возвышаясь над ней, словно дементор:       — Не лги, Грейнджер. Ты не такая идиотка, — вновь его пальцы на ней, на предплечьях, притягивают ее до непозволительно-близкого расстояния. — Просто признай, что все это тебе не по зубам. Что ты слишком разочаровалась сама в себе. Что идеальная гриффиндорская принцесса оказалась не той, за кого себя выдает.       — О чем ты вообще говоришь?       — Тебе нравится играть. И сейчас это тоже была твоя блядская игра. На выживание. Но ты сдалась, — Драко чувствует, как она обмякает-оседает, удерживаемая на подсеченных ногах лишь его руками, напоминая сломанную куклу. — Тебе нравится тьма. И ты попробовала ее, тогда, в больничном крыле. Но испугалась, — тело не поддается командам мозга, она хочет вырваться, оттолкнуть его, как можно сильнее, но скована невидимыми цепями, прутьями стальной клетки, в которой она беззвучно металась, лишь смотря-взирая-презирая своего пленителя. — Так признайся, Грейнджер, — Малфой наклоняется к ней еще ближе, шепча на самое ухо, едва сдерживаясь, чтобы не прикусить-оттянуть ее мочку, — от чего ты бежишь?       От себя.       Тысяча молний ударила разом прямо в макушку, миллион игл вонзилось в тело, один Драко Малфой добил ее простым вопросом. Он был слишком едким, ему не хватало лишь надписи — О-п-а-с-е-н д-л-я ж-и-з-н-и.       По буквам, чтобы навсегда запомнить.       Она ощущала, как его яд просачивался сквозь свежие раны, парализуя, перекрывая дыхание.       Они оба задыхались.       Тик-так.       Широкая ладонь медленно-медленно опускается на ее щеку, смахивая-стирая тонкие дорожки, выкатывающиеся из уголков глаз. Размазывает влагу, удерживая руку дольше, чем необходимо.       — Ты ничего не понимаешь, Малфой…       — А ты чертовски ошибаешься, Гермиона.       Гермиона.       Они оба едва не грохаются на землю под напором ее имени, которое он впервые произнес при ней. Оно обожгло ее слух, став чем-то инородным, будто не ее вовсе. Казалось, Малфой отравил и его тоже.       Он сцепляет свои пальцы крепче, будто наглухо защелкивая замок, удерживающий добычу — не единого шанса на побег, и продолжает:       — Я знаю тебя лучше, чем ты сама, — его вкрадчивый шепот заполняет воздух, пуская рябь по воде и стаю мурашек по ее ногам. — Я изучал тебя долгие годы, Грейнджер.       — Шпионил, — быстро кидает гриффиндорка, облизав пересохшие губы, и слизеринец подмечает это невинное движение, будоражащее кровь.       Драко хмыкает, слегка наклонив голову, смотрит на нее исподлобья, ощущая, как комки в груди рассасываются:       — Довольствовался малым.       Эти миллиметры кажутся ему слишком огромными, он хочет чувствовать ее ближе, кожа к коже, щека к щеке. Зарыться рукой в ее волосы, которые колышутся-развеваются, секундно касаясь его.       — И как, ожидания оправдались?       — А твои? — вопрос на вопрос, невежливо, но ему плевать, он принял правила этой блядской игры и теперь хочет дойти до конца, раскусив главную соперницу, вскрыв все ее карты, слишком очевидные, но, видимо, не для нее самой. — Думаю, нет. Ведь ты так и не получила, что хотела, — он чертит кончиком носа линию от скулы до подбородка, разжигая-опаляя ее, и ловит ее замершее дыхание, застывшее сердце, которое нужно реанимировать. — В полном объеме.       Короткое замешательство мелькает на ее лице, но он стирает его своими губами, резко прижавшись к ее рту, мягкому и податливому, приоткрывшемуся для него. С губ Гермионы вылетел выдох. И он испробовал его.       Драко скользит языком по ее губам, разводя их в стороны, а потом настойчиво проникает внутрь, вылизывая каждый миллиметр, пьет ее без остатка.       Он чувствует, как ладошки Грейнджер опускаются на его плечи, сжимая грубую ткань мантии, а его руки уже скользят-ползут по ее талии, мягко очерчивая ее контуры, запоминая и впитывая.       Все внутри плавится, даже херовы гиацинты, стоит ему только прижать Грейнджер ближе, чтобы между ними не проник даже воздух, которым они сейчас сбивчиво-грубо делились друг с другом, выдыхая-вдыхая его до самого дна легких, сжимающихся в быстроспазмах.       Оба полыхают-дымятся, Гермиона чувствует, как ее окатывает томительной волной, разлившейся где-то в животе. Она понимает, что его касания губительны, слишком болезненно-рваные, жестко-сладостные, отталкивающе-притягательные, и всякое сопротивление бесполезно-жалко.       Можно лишь поддаться, принять свою капитуляцию, обхватив его плечи еще крепче, чтобы чувствовать напряжение мышц, что скованы цепями, как и ее собственные.       Их языки сплетаются в невидимой схватке, исследуют друг друга, пробуют-смакуют. Они отрываются на быстрые едвасекунды, чтобы захватить клочки кислорода, чтобы еще неистовее прикоснуться к губам, распухшим и покрасневшим.       Драко выбивает из гриффиндорки жаркий стон, когда оттягивает ее нижнюю губу.       Я сейчас сдохну.       Ее пальцы перебирают его слегка растрепанные, но, как всегда идеальные волосы. В груди растекается блаженство, а в паху желание.       Руки Драко сминают ее, крепко-больно проходясь по ребрам, будто он пытался разорвать ее на куски.       Кажется, треск бури-грома пронесся над их головами, замерев черно-густым облаком, из которого одна за одной летели молнии, пробивая Грейнджер вдоль всего тела, отчего она едва не зашипела, сжав челюсти, на которых ощущалась влажная цепочка поцелуев.       — Малфой… — тихо шепчет Гермиона, уперев ладони в его грудь. И Драко слышит в своем имени стон-желание, и его губы намертво приросли-прилипли к ее шее, мягко-грубо лаская ее кожу так, что ее глаза подкатывались.       Она собирает свои крошки-силы, отрывая парня от себя:       — Остановись, Малфой, — он резко замирает, впившись в нее непонимающими глазами, которые застлало желание. Он тяжело дышал, и морозный воздух, проскользнувший между ними едва не заставил его поперхнуться. — Я… я хочу вернуться в замок.       Она отступает от него на шаг, тряся головой и зажмурив глаза, чтобы избавиться от его прикосновений, пробравшихся слишком глубоко.       Малфой превратился в черную, неподвижно-несгибающуюся статую, смотрящую прямо в упор, кажется, он видит ее плескающиеся мысли, читает ее движения, знает ее ложь.       — О чем вы говорили с моей матерью, Грейнджер? — резко бросает он после того, как ловит ее ускользающий взгляд.       — Это неважно, — Гермиона со свистом поднимает свою ладонь, будто пытаясь остановить его, но его ноги итак были прибиты к месту.       — Ты же понимаешь, что она не в себе? — ему вновь хочется схватить ее за плечи, чтобы вытрясти все херовы мысли. И ощутить жар ее кожи, который был слишком притягательным.       Как и она сама.       Блядство.       — Но это не отменяет того факта, что она любит тебя.       Секундное столкновение, и Драко выкрикивает, приближаясь к ней:       — Я хочу знать!       — А я хочу вернуться в замок, — гриффиндорка быстро разворачивается.       Она хочет убежать, но знает-понимает, что он следует за ней, ступает по ее следам, не отставая ни на мгновение. Хруст земли под их ногами кажется слишком громко-звонким.       — Ты опять лжешь, Гермиона, — его голос обрывисто доносится до нее, смешиваясь с прозрачным пением ветра, но она улавливает эти вибрации, чуть замедлив свой быстро-торопливый шаг, от которого запыхалась-задыхалась, чувствуя покалывание где-то в боку.       Она смотрит через плечо, очерчивая высокую фигуру Малфоя и подмечая, как сильно выделяется его белая макушка на фоне ночного пейзажа. Он точно призрак, не нашедший покой, гуляющий-рыскающий в темноте. Желающий поскорее исчезнуть.       Она этого и хотела.       Но, видимо, не сегодня.       Блядство.       — Мы все лгуны, — ноги вновь ускоряются-бегут, чтобы быстрее добраться до замка, где Гермиона сможет спрятаться-скрыться в каком-нибудь темном углу, став невидимой для всех, или забыться в глубоком сне, молясь, не проснуться на утро.       — Пытаешься оправдаться большинством? — едва не рычит Малфой, когда они оказываются у задней двери замка.       Гермиона хватается за ручку, но та не поддается, тогда гриффиндорка вскидывает ладонь, шепча беззвучное заклинание, и слышится потрескивающий скрип, за которым появляется маленькая, тусклая полоска света, упавшая к их ногам.       Они пробираются внутрь, точно шпионы, разнося эхо по пустому, плохо освещенному коридору. На стенах горели свечи, отбрасывая тени, выдавая злостных нарушителей порядка. Но сейчас Филч кажется наименьшей из проблем, а встреча с директором не такой устрашающей.       — Я не оправдывалась, Малфой, — проговаривает Гермиона, крадясь-идя чуть впереди слизеринца, будто пытаясь держаться от него на безопасном расстоянии. Но оно не было безопасным, скорее болезненным до ломки в костях, до зудящей кожи, до взрывающейся груди, в которой у Малфоя жил целый сад, прекрасно-убивающий, созерцательно-устрашающий. — Просто это неопровержимый факт, — хмыкает девушка, вымученно-грустно приподняв уголок губ на тусклом лице.       Все хорошо.       — Так тебе нравятся факты? — шепчет Драко, чуть прикрывая глаза, в которых можно было рассмотреть мерцающий блеск ближайшей свечи. — Тогда вот тебе еще один — тебя ко мне тянет, — он едва сдерживается, чтобы вновь не прижаться к гриффиндорке своими губами, пройтись по ней ладонями, припечатав ее к каменной стене, поймать ее в ловушку из своих рук, а потом, задрав ее херову юбку и закинув ее ногу себе на талию, трахнуть так, как давно мечтал-желал, чтобы блядские гиацинты отцвели хотя бы на мгновение.       — Не надо, Малфой…       — Драко, — он вкрадчиво смотрит в ее лицо, замечает, что ее грудь начала двигаться быстрее. — Назови мое имя, Гермиона.       Она отрицательно трясет головой, прикусывая щеку с обратной стороны, ощущая, как горит язык. И она сама.       Вот ты и в аду.       — Будь храброй, Грейнджер, как полагается настоящей гриффиндорке, и признай, что…       Драко чувствует легкий толчок и прерывается на полуслове.       — А ты будь настоящим слизеринцем и ненавидь меня! — проговаривает Гермиона, ее слова бьют сильнее пощечины, они ломают его, будто игрушку, заставляют отшатнуться-отступить назад, заставляют почувствовать взбунтовавшиеся цветы, царапнувшие легкие, лишиться дыхания. Он сглатывает, пытаясь унять херову боль.       Блядство.       — Я не…       — Гермиона? — мужской, знакомо-нежеланный голос проскакивает между их напряженными телами. Оба замирают, повернув головы в сторону звука и света, исходящего от палочки, крепко сжатой в правой руке.       Парень был закутан в мантию, на которой гордо красовался значок старосты.       На лице Рона Уизли залегла глубокая тень вместе с тяжелым отпечатком удивления-непонимания и усталости. Его глаза уставились на Гермиону, будто он увидел ее впервые за пять лет.       — Рон, — она произносит его имя на выдохе, чувствуя, как начинает теряться в этом коридоре, сужающемуся до микроточки, в которой кто-то был лишним.       — Какого хрена ты тут делаешь, да еще и с ним?       — Давай… давай мы поговорим позже, я тебе все объясню, — она двигается чуть ближе к Уизли, кожей ощущая, как он напрягся.       Видит, как в его голове крутятся-мелькают ужасно-правдивые мысли, и ей хочется подлететь к нему, крепко обняв за шею, уткнувшись носом в небольшую ямочку возле ключицы, по которой она всегда водила своим пальчиком, попытаться разогнать все его сомнения-подозрения.       Но ей казалось, что она так сильно пропахла ложью, что та сочилась из нее мерзопакостными сгустками, растекающимися под ногами.       — Нет, нет, — гриффиндорец резко опускает палочку, качнув головой. Он смотрит на Малфоя, и его лицо некрасиво искажается, отчего сердце Гермионы падает вниз, вдребезги разлетевшись. — Я не дурак, Гермиона, и…       — Ты уверен в этом, Уизел? — голос Малфоя наконец прорезается-появляется, а лицо озаряет фирменная ухмылка, заставившая Гермиону вздрогнуть и захотеть придушить его, пройтись по нему ластиком, стереть до основания, ничего не оставив.       А потом проделать ту же работу с собой.       — Послушай сюда, Малфой, мне плевать, чем ты там болен, ты можешь сдохнуть хоть тут, но это не помешает мне расквасить твою гадкую рожу, — шипит Рон, сжимая кулаки и челюсти. Он был крупнее и шире слизеринца в два раза, но ниже на голову. — Не смей подходить к моей девушке.       Глаза Гермионы расширяются и она нервно бросает:       — Рон, мы взяли паузу.       — Пауза не означает, что мы расстались, — он смотрит на Малфоя, ехидно-насмешливо, будто показывает ему его место.       Блядство.       — А ты спрашивал, чего вообще хочет твоя девушка? — расстояние между ними сужается, а пространство электризуется.       Драко видит, как за секунду гриффиндорка белеет, превратившись в статую, чуть не разбившуюся под тяжелым натиском их глаз, воткнувшихся в нее.       — Мне даже не надо спрашивать, Малфой. Я итак это знаю, — Рон отходит от слизеринца, показывая ему горящие глаза и победную улыбку, а затем медленно разворачивается, бросая напоследок: — Ты идешь?       Гермиона готова разорваться-взорваться в это самое мгновение, мозг пульсирует в черепной коробке. Ее накрывает лавиной всех оставшихся в ее теле чувств, но она не может распилить себя на две части, не может отказаться от чего-то важного и слишком родного, броситься в омут своего отчаяния и потонуть в неизвестности, поддаться секундным желаниям, потеряв что-то занимающее большой кусок ее жизни, равняющийся шести долго-счастливым годам.       Она чувствует горячие слезы на щеках, превратившихся в водопад от ее жалких метаний-скитаний от одной фигуры к другой.       Секунды. Секунды. Секунды.       Но потом она забывает то, что произошло сегодня на озере, забывает Нарциссу, лишь замирает, медленно поворачивая голову к слизеринцу, и кажется мир развалился на части:       — Прости… Драко, — шепчут ее губы, а потом он слышит ее удаляющиеся шаги, потерянные в глубине-темноте коридора.       Дракодракодрако.       Новая стрела задела жизненно важные органы, вселенная взорвалась на обломки-осколки, похоронив его под ними.       Гори в аду, Грейнджер.       Внутри все кололо-трещало. Что-то надломилось, последние нити порвались, лишив разума, но заполнив его злостью и чем-то гадко-мерзким, что требовало скорейшего выхода, пока его совсем не расщепило.       Драко отсчитывает про себя секунды, которые он шел к подземельям, будто это могло что-то изменить, но он уже знал, что станет его лекарством, чертовым плацебо, которое не заберет боль, но выкачает из него всю черноту, оставленную Грейнджер.       Ему нужно избавиться от этой гриффиндорки, убившей отравившей его до кончиков волос, проскользнувшей слишком глубоко, но оставившей его гореть заживо, не дав чертового облегчения, но забрав с собой его воздух.       Все вокруг сгущается-холодеет, когда он оказывается у нужного портрета, шепча пароль, а когда слышится щелчок до Малфоя сразу долетают голоса слизеринцев, разросшихся в большой гостиной.       Он насчитывает десять человек, но никто из них не обращает внимания на его бледную фигуру.       Драко обводит дальние углы гостиной, подмечая-замечая ту, ради кого он тут стоял-выживал. И когда Пэнси Паркинсон отрывается от листов пергамента, разложенных по всему столу, а перо зависает над новой строчкой, она сталкивается с серым взглядом, брошенным ей прямо в лоб. Казалось, что комнату перевернули, заставив все дребезжать-вертеться.       Она сглатывает, когда Малфой оказывается рядом с ней, а затем выводит ее из гостинной, тащя куда-то в коридоры, в скрытые ниши, накрытые темнотой.       Ей не страшно, но к горлу подкрадывается горький комок, и она не может его вырезать-выдрать, лишь наслаждаться.       Они замирают друг напротив друга, громко дыша. Драко запускает руку в волосы.       — Я-я больше не могу, — он смотрит на девушку. — Помоги мне, Пэнс, — его отчаянно-надрывистый шепот, на самой грани.       — Это невозможно, — ее слова, заставляют его зажмуриться, слегка покачнувшись. Но он делает короткошаг, вплотную подходя к ней, убивая оставшиеся миллиметры.       — Тогда облегчи боль, — его ладонь оказывается на мягкой щеке, притягивая-вбивая ее губы в свои собственные, грубо сминая их, стукаясь зубами, сплетаясь языками в больной схватке, от которой оба горят, зная, что война проиграна, но терять больше нечего.       И они сбрасывают все доспехи-оружие, оставив лишь самих себя — честных, открытых и убийственно-израненных, но держащихся на остатках друг друга.       Они пьют боль, закусывая пропавшими чувствами.       Блядство.       Пэнси кладет руки на его грудь, царапая ногтями, перекрывая неприятный зуд блядских гиацинтов, бушующих в легких, но сейчас ему плевать, что он может стать херовой клумбой.       — Я не она, Драко, — успевает проговорить слизеринка между короткими вдохами воздуха. Губы Малфоя исчезают-слетают, но он не отстраняется, глубоко смотрит в нее, забывая моргать.       — И я не он, — девушка дергается, ощущая, как ей подрубили колени, поставили подножку, почти падает, срываясь с края реальности. — Я знаю, Пэнси. Про золотого мальчика. Иногда скрывать свои чувства сложнее, чем кажется, — замечает, что ее глаза влажно поблескивают, а стук ее сердца можно было услышать на другом конце замка. Ее уязвленность заполняет собой нишу, но они оба подбиты. — Мы… мы справимся.       — Ты можешь умереть, Драко, — она всхлипывает, смотря на него потерянными глазами, хватаясь ладошками за рубашку, будто за спасательный круг.       Но двоим им не выбраться. Значит, ко дну пойдут оба.       — Так помоги мне продержаться еще немного, — опять губы в губы, передавая чертов жарохолод. — Мне надо избавиться от нее, Пэнс. Она сидит прямо тут, во мне, — он очерчивает пальцем свою грудь, следуя за цветениями, оставляя жгучую полосу, которую девушка смахивает-смывает своей рукой, когда подается ему навстречу.       Б-а-х.       Это стало настоящим апокалипсисом, концом света, они отдавали друг друга до остатка, до последней капли, сливаясь губами и языками, вылизывая рты друг друга, деля вкус горечи на двоих, оставляя пепел собственных чувств, которые оказались слишком жалкими, чтобы быть кому-то нужными.       Но они могли показать их здесь-сейчас, выплеснуть со всей неистовой яростью-страстью, превратившейся во что-то большее — не одинокое желание выбить из себя гадкую мерзость, но поделиться чем-то живым-теплым с другим, таким же нуждающимся страдальцем.       Треск одежды, горячие стоны-вдохи. Они распадались на части, когда руки вновь исследовали тела друг друга, вспоминая прошло-давние касания; они распадались, когда осознание, что эти касания предназначались другим, пробивало их острым током; они распадались, пытаясь выпустить боль, используя самый жалкий способ, но это помогало, хоть и разрушало еще больше.       Мозг был выключен-атрофирован, лишь голые, неприкрытые чувства. Такие же, как и они сами, прижавшиеся к стене, дрожащие от непрекращающихся, глубоко-грубых толчков. От жесткой хватки его пальцев, сжимающих шею слизеринки, подводящей ее к краю.       Драко врезает Паркинсон в стену, поддерживая под ягодицами, а она взамен кромсает его спину алыми полосами, растекшимися вдоль и поперек.       Чувствует, как крупно она дрожит-напрягается, через секунду взорвавшись на осколки, крепко обхватив его руками и сжавшись-запульсировав на нем, приближая к его собственной разрядке.       — Драко… — сладостный стон заставляет его двигаться быстрее, вбиваться в жаркое лоно, начав гонку за собственным удовольствием, которое было слишком близко.       Он хотел утопить в нем херовы цветы. И себя заодно.       — Блять.       Парень откидывает голову назад, зажмурив глаза, а потом отправляется вслед за Паркинсон. Он глубоко дышит, опустив голову на женское плечо, но что-то зудящее касается его, проходит по нему острым кинжалом, и Драко поворачивает голову в сторону, теряясь-утопая в карих глазах, неверяще смотрящих-замерших прямо на нем.       — Грейнджер, — успевают прошептать дрожащие губы.       Но гриффиндорка уже испарилась-исчезла