Сквозь легкие

      Она не знала-понимала, что чувствовала в тот момент. Посторгазменная нега еще теплилась в теле, недавно взорвавшемся на осколки, но в груди что-то больно билось-трещало.       Драко Малфой подарил ей оргазм, после чего благородно сбежал оставил ее одну, на секунду заставив ее чувствовать себя использованной, грязной шлюхой, которую можно взять даже в библиотеке на чертовом окне.       Но она сама позволила. Сама хотела-желала. Чтобы вновь ощутить огонь в крови, которого ей так не хватало. Но она едва не пожалела, ведь с ненавистным слизеринцем было слишком легко-просто сгореть, потому что Малфой мастерски умел распалять-разжигать все то, что она прятала, заставлять шагать ее по самому краю каната над пропастью, в которую они оба неслись на бешеной скорости. Но тормоза отказали.       У нее так точно.       Блядство.       И ей казалось, что она лопалась на части от таких противоречащих друг другу, переполняющих ее чувств, что залегли рядом с сердцем.       Все это было блядски неправильным.       Хотеть Малфоя было чем-то невозможным, слишком запретным, порочно-грязным, но привлекательно-притягательным, греховно-сладостным, неизведанно-манящим.       Он медленно проникал в ее поры, впитывался в клетки, тек по сосудам, прямо в голову-мысли, заполнял собой воздух, и без того пропитанный цветочным запахом, которых всюду преследовал ее.       И теперь Гермиона хотела знать, каково это быть с тем, кто умирает от любви к тебе имеет к тебе такие чувства, каково быть с Драко Малфоем, человеком, который знал ее изнанку, видел ее суть, но продолжал прорастать ее цветами, служившим лучшим доказательством его любви.       Она хотела попробовать их на вкус. Как слизеринец сделал это с ней.       Она правда хотела ему помочь.       Но она не хотела его любить.       Какая же ты сука.       Грейнджер чувствовала свою собственную мерзость-гадкость. Казалось, жар, что просочился в нее, улетучился вместе с запахом огневиски и отдаленными шагами слизеринца.       Гермиона опустилась на ноги, отчаянно поправляя одежду и растрепанные волосы. Отсутствие белья заставило ее покрыться мурашками, от быстро скользнувшего по коже холодка, и она на секунду замялась, все еще ощущая собственные соки, скользящие-растекающиеся по бедрам.       Это было великолепным напоминанием.       Спасибо.       Ей пришлось использовать палочку, а уже через пару мгновений она выскользнула из библиотеки, благодаря Мерлина за то, что до самой башни Гриффиндора она встретила лишь пару человек. Но на этом ее удача иссякла. Оказавшись в просторно-уютной гостиной, она наткнулась на пару зеленых глаз, что тут же обратились к ней, впились прямо в кожу и даже глубже, исследуя-прожигая насквозь.       Гарри сидел на одном из диванов прямо около камина, держа в руке какой-то учебник, отчего Гермиона хмыкнула, пустив на парня лукавый взгляд.       Но через секунду она ощутила легкое жжение в уголках глаз и скребущий комок в глотке, из которой так хотели вырваться всхлипы-хрипы. Тени их неразлучного трио мелькали над этим местом, плясали в языках пламени, а потом исчезали под громкий треск камина, будто разбиваясь-превращаясь в прах.       Было больно.       И это ее вина.       Блядство.       Она вырывается из мыслей, и тогда родная, привычно-мягкая, спасательная улыбка друга потекла по ее коже, приятно обволакивая, словно защитный кокон, и Гермиона двинулась в его сторону, аккуратно присев рядом.       В груди заныло от внезапно появившейся пустоты.       Кого-то чего-то не хватало. Но она прожевала это чувство вместе колючей слюной.       — Ты читаешь? — гриффиндорка, насмешливо приподнимает бровь, видя название учебника. — Я не верю своим глазам.       — Не хочу, чтобы Снейп вновь лишил нас десятка баллов, — Гарри прикрывает книгу с легким хлопком, откладывая ее в сторону. Он поправляет очки, а потом поудобней откидывается на спинку дивана, наслаждаясь теплом и компанией.       — Нужна помощь? — девушка кивает в сторону учебника, а потом ощущает на себе напряженный взгляд друга, от которого она тут же поежилась.       — Лучше позаботься о себе, Гермиона, — брови нахмурены, пальцы вцепились в ткань брюк.       Секунды. Секунды. Секунды.       — Со мной все в порядке, — нервно бормочет Гермиона, прочистив горло.       Слишком неправдоподобно. Сама себе не верит. Но сил на игру не хватает, все досталось Малфою, разложившему ее на части-атомы.       Прямо как она его, но только на соцветия.       Наслаждайся.       — Именно поэтому ты превратилась в настоящего призрака? — голос Гарри звучит слишком резко, заставляя ее вздрогнуть. — Я вижу, как ты изменилась. Ходишь сама не своя. Постоянно где-то прячешься, мы почти не видимся.       Я знаю. Прости.       Горькие слова бьют ее по лицу. Хочется застыть, отключиться от аппарата искусственного дыхания, к которому ее насильно подключили, разлететься на пыль, лишь бы не чувствовать обиду-боль друга, которая обрушилась тяжелым комом.       — Гарри, мне просто нужно… — голос пропадает, теряется где-то в горле, скребется.       А что мне нужно?       Пытается судорожно найти ответ в своей голове-сердце, но тот ускользает от нее, точно песок сквозь пальцы.       Гермиона Грейнджер не знала ответ на слишком простой вопрос.       Гермиона Грейнджер вновь хотела сдохнуть.       Чертов Малфой.       Я ненавижу…       — Время? — Поттер ловит ее мысли, и она быстро кивает, не слыша ни звука. Шумный вдох и тягучая пауза. — Это все из-за Рона или… — кажется, что язык немеет при одной мысли о слизеринце, и он кое-как выдавливает: — Или Малфоя?       Глаза девушки бегают по комнате, затопленной мягким светом и красно-гриффиндорскими цветами, ее передергивает, на секунду она сама себе кажется чужеродной точкой, кляксой, растекшейся не в том месте, чем-то, чего не должно быть.       И не было бы.       Спасибо, Малфой.       Иди на хрен.       Она крутит головой, надеясь наткнуться на чью-то фигуру, но кажется все разбежались по комнатам, не оставив от привычного шума-гама и следа — гостиная была пуста, и ей не убежать-спрятаться, как она это умело проделывала миллион раз.       Блядство.       Грейнджер заламывает пальцы, слышит, как хрустят суставы. Зеленые глаза обжигают лицо, и все начинает неметь под пристально-выжидающим взглядом, таким непривычным, слегка колким, и на секунду фигура Гарри стирается-исчезает, позволяя Драко Малфою вновь оказаться перед ней.       Она видит его серые глаза, бурю, что ворошила все вокруг, сносила все под чистую, безжалостно потрошила. Его белые волосы взлохмачены, и она узнает в этом свой отпечаток. Ее пальцы сами навели этот беспорядок. Но когда она сильнее втягивает воздух, пытается вновь надышаться тем потрясающим ароматом, исходящим от его кожи, она улавливает лишь легкие нотки бергамота и понимает, что слизеринца тут нет.       Дымка рассыпается-расползается по углам, точно пауки. Она вновь чувствует пустоту.       Помоги мне, Гарри.       — Все сложнее, чем кажется, — на выдохе шепчет Гермиона, собрав пальцы в кулаки.       — Ты ведь сейчас была с ним, да? — Гарри выбивает из нее весь воздух, заставляя давиться в немом кашле.       — Как ты…       — Ой, брось, Гермиона, — он машет руками, проходясь глазами по ее фигуре. — Я ведь не идиот. Твой вид, знаешь ли, говорит сам за себя.       Гриффиндорка почти грохается на пол тяжелой, застывшей, побледневшей-покрасневшей статуей с искаженным лицом.       — Просто забудь об этом, — ее щеки начинают пылать, кровь горит в сосудах.       Как и горят ее натянутые до предела нервы, не хватает только умелого смычка. Или ножа.       — Так в чем проблема? — Гермиона встречается с глазами Гарри и тут же жалеет об этом, она не сможет соврать, а правда дается слишком тяжело.       — Во мне, — выжимает из себя звуки, выдавливает их из голосовых связок, в груди что-то рвется.       — Но разве не ты самая выдающаяся ведьма столетия? Ты можешь решить любую проблему.       Я самая гадкая ведьма столетия, Гарри.       К сожалению.       — Видимо, Драко Малфой оказался мне не по зубам, — руки цепляются за волосы, нервные пальцы дрожат. А отчаянный крик теплится в груди. — Он умирает из-за меня, Гарри, понимаешь? — одинокая слеза опаляет щеку, стекая на подбородок и со звоном падая на ее ногу.       Тук-Тук.       Сердце громыхает, рвет грудную клетку, почти выскакивая наружу.       Почти.       Она ненавидит это коротко-отвратительное слово.       П-о-ч-т-и ж-и-в-а.       П-о-ч-т-и ж-и-в.       Блядски идеальное сочетание.       — Это сложно понять, — Гарри тяжело вздыхает, — и еще сложнее в это поверить.       Я тоже не верила.       Но он смог меня убедить.       Выхаркав пару лепестков.       — Я запуталась, Гарри, — она не слышит собственного голоса, перебитого громкими мыслями, не понимает, что губы сами прошептали слова, но чувствует, как тут же сухость стягивает язык.       — Никто не говорил, что будет легко, — она замечает, как меняется его лицо, а глаза потухают, лишившись всякого блеска. Он отстраненно поворачивает голову в сторону, пальцы нервно отстукивают какой-то ритм по коленке, в котором она отчетливо слышит: Все хреново. Гарри сглатывает, прежде чем вновь появляется его голос. — А любовь и вовсе странная штука, мы не выбираем, в кого нам влюбляться. Мы можем лишь смириться с выбором сердца, хоть разум его отчаянно отвергает, — почти шепотом, с болью, которая просачивается в гриффиндорку сразу же, впивается в нее миллионами иголок, пронзая плоть.       Она готова вырвать свои волосы за то, что была настолько слепа, не замечала, что не одна она оказалась в чертовом месиве из чувств, оказавшихся слишком невыносимо-тяжелыми. Ее друг говорил так, будто все это ему было знакомо, и ей нужно было подтверждение.       Гермиона мягко касается его руки, и ей показалось она уверена, что парень вздрогнул.       — Гарри, ты сейчас влюблен в кого-то?       Секунды. Секунды. Секунды.       И когда он смотрит на нее растерянно-потерянным взглядом, она понимает все без слов — по замершим глазам, напряженным губам и быстро вздымающимся плечам. Гермиона лишь сильнее сжимает его ладонь, пытаясь подарить ему каплю тепла, в которой сама же нуждалась.       — И какого это? — уверена, что знает ответ и на этот вопрос, но в ней еще живет надежда на то, что хотя бы один из них может быть счастлив.       — Больно, — проговаривает Гарри, и его слова бьют ее в самый центр, вновь раскалывая сердце. — Впрочем, как и всегда. Но я смирился.       Ей хочется закричать, что все будет хорошо, но знает — это блядская ложь. Хренова блажь, которую она скармливает себе каждый день.       — Я боюсь того, что будет дальше. Мне кажется, я не справлюсь, — Гермиона чувствует, как Гарри придвигается чуть ближе, обнимая ее одной рукой, теплой и широкой, защищающей, пусть и на пару мгновений. Ее голова привычно опускается на его плечо, и оба замирают, наслаждаясь такой невыносимо-необходимой дружеской поддержкой.       — Я буду рядом с тобой. И мы пройдем через все вместе.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — слезы вновь опускаются на ее глаза.       — Знаю, — слышит, как его губы трогает улыбка. — Но ты могла бы напоминать мне об этом почаще.       — Обещаю. _________________       Она вновь оказалась тут. Сидела за учебниками, отчаянно-невидяще пялясь в ровные строки, что превращались в сплошное черное пятно, в котором она не могла разобрать буквы-точки.       Грейнджер приподняла голову, откинув волосы с глаз, что были последней преградой — взгляд упал на чертов подоконник, на котором два дня назад она сидела перед Драко Малфоем.       Она не хотела, но кажется, ноги сами притянули ее сюда. Она обходила это место стороной, но запах, витающий здесь жалкими остатками, манил ее невидимой нитью.       Гриффиндорка пересекалась с Малфоем лишь в Большом зале, его белая макушка сразу же бросалась ей в глаза на завтракобедужине, хоть она и не хотела ее замечать-видеть, не хотела вновь зарыться пальцами в его волосы, не хотела почувствовать его язык.       Блядство.       Мысли путались-разлетались, бились-врезались в череп, заставляя ее нервно дергать ногой и закусывать указательный палец.       — Расслабься, Грейнджер, а то откинешься прямо в своей любимой библиотеке, — из-за спины доносится бархатный голос, вынуждая ее резко обернуться, широко раскрыв глаза. — Хотя для заучки может и не самое плохое место.       Он стоит в паре метров от нее, прислонившись плечом к одному из стеллажей, вычурно скрестив руки на груди, и с чисто малфоевской насмешкой на лице.       Мне не смешно.       — Зачем ты здесь, Малфой? — дрожь в коленках, холодеющие пальцы и ускользающая реальность, она ненавидит, что его присутствие может так мгновенносекундно повлиять на нее, заставить застыть ее кровь, а потом превратить в лаву, выжигающую изнутри.       Блядство.       — За тобой, — Драко хмыкает, пересекая жалкие, крохотно-мизерные остатки расстояния, разделяющие их.       — Что?..       — Хочу показать тебе кое-что, Грейнджер, — он медленно закрывает учебники, разложенные перед ней. — Поверь, это лучше, чем эти пыльные книжки, — он облизывает губы кончиком языка, она замечает это, а он ощущает херово тепло прямо там, где сейчас замирают цветы.       — Что ты задумал?       — Ты, кажется, любишь интриги и тайны. Увидишь, — Малфой опускает на нее выжидающий взгляд, и она быстро кивает головой. — Вот и славно. Тогда встретимся через полчаса у заднего входа, — он подмигивает ей, а потом разворачивается, скрипнув туфлями, испаряется, точно призрак.       Гермиона быстро спихивает все в сумку, а потом направляется в башню. В голове мечутся-копошатся сотни-тысячи вопросов, но она отгоняет их подальше, пытается подавить в себе нарастающую волну, что Малфой так легко, будто это был электрический ток, запустил по венам.       Но она не могла с ним бороться.       Уже нет.       Нацепив на себя теплые вещи, гриффиндорка выскальзывает-выбегает из гостиной, надеясь не встретить Рона и Лаванду, пробирается-шагает к хорошо знакомой двери.       Гермиона оказывается на первом этаже, ей кажется, что стены замка вот-вот обрушатся на нее, а темнота, прячущаяся по углам запустит в нее свои щупальца.       Уже.       Раз. Два. Три.       Она видит тень, замершую прямо за углом-поворотом, а потом появляется и сам слизеринец.       Гермиона резко тормозит, будто столкнулась с чем-то невидимым, и она уже готова развернуться-убежать обратно. Ее глаза раскрываются так широко, что кажется они вывалятся прямо из глазниц, пораженные страхоужасом.       Гриффиндорка осматривает парня с ног до головы, быстро моргая, но он все так же стоит перед ней в теплой спортивной одежде и метлой в руках.       — Мне кажется или я вижу страх в твоих глазах, Грейнджер? — ухмыляясь, проговаривает Драко, крепче сжимая метлу.       — Какого хрена… — она едва не заикается. — Зачем тебе это? — указывает ладошкой на метлу, ноги приросли к каменному полу, не позволяя ей сдвинуться с места.       — Ее обычно используют для полетов. Ты должна это знать, самая умная ведьма, — его губы растекаются в улыбке, а ее сердце пропускает пару ударов.       — Хватит шутить, Малфой. Я серьезно…       — А я и не шучу, — он слегка покачивает головой, из-за чего его волосы падают на глаза, и Гермиона едва успевает сдержать секундный порыв, чтобы не откинуть эти пряди своими пальцами. Блядство. — Сегодня прекрасный вечер.       — Прекрасный для чего? Чтобы убиться?       Пару дней он бросал на Грейнджер скрытно-незаметные, мимолетно-короткие взгляды, держался в тени, оставаясь призраком, чтобы заставить ее томиться. Как это было с ним долго-тянущиеся месяцы-годы.       Он видел, как она сгорала, и наслаждался этим. До тех пор, пока гиацинты вновь не давали о себе знать, застревая в горле и потом с болью вырываясь из его рта.       Лиловые лепестки.       Такие прекрасные. Такие отвратительные.       Он играл с ебучим ханахаки, почувствовав вкус… любопытства.       Спасибо, Грейнджер.       Меня тоже затянуло.       — Чтобы научиться бороться со своими страхами, — говорит Драко, подходя к гриффиндорке, так близко, что почти слышит стук из под ее ребер, почти чувствует теплое дыхание и касание кожи. Замирает перед ней, глядя в пораженно-карие глаза, и вкрадчиво шепчет: — Или желаниями, — рука почти касается девушки, но он вновь отступает от нее, подмечая, как затрепетали ресницы, и он хмыкает: — Хотя знаешь, твой вариант тоже неплох, когда-то же должно повезти, верно? Но сегодня я не позволю этому случиться.       Слизеринец протягивает свою ладонь, видит ее колебание, но тут же ощущает теплую руку в своей. Он сжимает ее пальцы, ощущая ток, точно мгновенно-появившаяся искра. И кажется, весь мир остановился в этот момент, а в груди появилась невесомость, чувство полета, а ведь он еще даже не сел на метлу.       Драко смакует это ощущение, как и все предыдущие касания-поцелуи, объятия-дрожь, чтобы потом прокручивать все это в своей голове, запускать калейдоскоп воспоминаний, погружаться-окунаться в эти минуты-секунды, когда мечта становилась явью, заставляя горячее желание течь по венам. И всегда иногда он позволял себе эти слабости, представляя гриффиндорку сидящую на коленях. Перед ним. На нем. И в других всевозможных вариациях.       Блятьблятьблять.       Драко ведет Грейнджер к двери, за которой на них опускается теплый, безветренный воздух, вечерние лучи солнца и умиротворяющая тишина, в которой прорезается треск их шагов и дыхания. Сбившегося. От страха и желания.       Они не идут на стадион, безмолвно шагают куда-то в сторону Гремучей ивы, и через минуту Драко останавливается, кладя метлу за землю.       — Малфой, я не уверена… — она делает торопливо-короткие шаги назад, качая головой и чуть ли не спотыкаясь-падая прямо на спину, но парень вовремя хватает ее за тонкое запястье, заставляя ее балансировать на кончиках пальцев.       — Докажи себе, что ты настоящая гриффиндорка.       — Нас могут поймать, — нервно бросает она, бегая расширенными глазами по округе, словно ища пути отступления. — Л-лишить баллов.       — А тебя когда-то это останавливало? — его вкрадчивый, спокойно-расслабленный голос звучит для нее как насмешка, и ей вновь хочется начать колотить его по груди, чтобы стереть всю напыщенность, но потом что-то внутри щелкает, заставляет ее забыть об этой метле и поглубже вглядеться-всмотреться в темно-притягательные глаза.       — Зачем ты на самом деле делаешь это? Один вопрос меняет его лицо, Драко молчит, чувствуя, как в горле начинает саднить.       — Я просто хочу, чтобы у тебя остались хоть какие-то хорошие воспоминания обо мне, — кажется, они оба рассыпались в этот момент. Натянутые, точно пружина — их отрикошетило друг от друга, больно разбросало по разные стороны, но невидимая нить вновь притянула их сломанные половинки. Вместе биться не так больно. — Поверь, тебе понравится, — Драко хочет поднять метлу, но теперь Гермиона вцепляется в него руками, опаляет щеку холодной ладонью, чувствует под подушечками пальцев гладкость его кожи, встречается с серым взглядом.       — У нас еще будет время для воспоминаний, — и вновь она оплошала. Выдала своим же голосом и глазами. Разрушила хлипко-хрупкую иллюзию, в которую они оба позволили себе поверить. Пусть и ненадолго, на миллисекунды, на доли мгновений, но и от этого теперь ничего не осталось.       Соври убедительней.       Прошу.       — Конечно, — хрипота дерет глотку, он пытается промочить рот слюной, но это не помогает. Уже ничего не поможет. — Но только не в этой жизни, Грейнджер.       — Прости меня, — она превратилась в заведенную куклу, повторяющую одну фразу из раза в раз, не способную на что-то большее.       Простипростипрости.       — Мы здесь не за этим, — Драко накрывают ее руку, все еще покоящуюся на его щеке, обхватывая тонкие пальчики, и медленно отрывает от своей кожи. — Давай сегодня просто чувствовать… — в легких появилось едва заметное копошение-шевеление.       Просто чувствовать.       Или умирать.       — Мне страшно.       Я знаю.       — Мне тоже, — Малфой наконец отступает от нее, и метла быстро оказывается в его пальцах. Он проворно-умело, отточенным движением забирается на нее. — Но пока мы чувствуем страх, значит мы еще живы. Я не дам тебе упасть, Гермиона.       Г-е-р-м-и-о-н-а.       Я уже упала.       Спасибо.       Секунды. Секунды. Секунды.       Каждый ее шаг сопровождается громким звонотреском. Ей кажется, что какая-то незримо-прозрачная сила притянула ее к этой чертовой метле, и она готова проклясть все на свете, но отступать уже поздно.       Ты итак слишком жалкая.       Малфой чуть отодвигается, давая ей пространство, и гриффиндорка оказывается сидящей прямо перед ним.       Дыхание перехватывает у обоих, когда одна его рука тянется к древку, крепко обхватывая ручку, а вторая окольцовывает Гермиону, разместившись на нее талии и чуть плотнее прижав ее к себе.       Он был готов сдохнуть прямо так, от запаха наполняющего его легкие, от ощущения ее волос, щекочущих шею, от тепложара под рукой, которая касалась ее, пусть и через толстый слой одежды.                    Он впитывал в себя Гермиону Грейнджер, и сходил с ума от херова экстаза.       — Боже-боже-боже…       — Получай удовольствие, Грейнджер, — он смеется ей прямо на ухо, поднимает метлу вверх, желая долететь до самых звезд, чтобы отколоть кусочек для Грейнджер, но знает, что наутро он превратится в пыль, мелкую крошку, скрипящую на зубах. И пытается надышаться сегодня-сейчас, с небольшим запасом, чтобы продержаться на день больше. — Мы еще даже не набрали высоту.       Метла достигла пика деревьев Запретного леса, но это был не тот пейзаж, который он хотел ей показать. Он кружили над хижиной Хагрида, Гремучей ивой, но их дорога всегда вела к одному месту — Черному озеру, растянувшемуся непроглядной темной гладью прямо до горизонта.       — Удовольствие? — вскрикивает гриффиндорка, чуть пошатываясь и выпустив изо рта непонятный звук. — Да я тебя сейчас ненавижу!       — Зато через пару секунд ты в меня влюбишься, — хмыкает Драко, позволяя руке сильнее обхватить ее талию. От потока ветра пара пуговиц ее мантии расстегнулись, и он смог нащупать тонкую кофту, под которой все пылало. Его пальцы пытаются коснуться как можно большего участка кожи, исследовать ее контуры.       — Так ты тут эксперименты ставишь? — она почти заикается-задыхается от возмущения.       — Оу, эксперименты будут после, — его губы едва касаются ее виска, желая оставить поцелуй. — Ну знаешь… на гибкость.       — Ты такой придурок, — гриффиндорка знает, что сейчас ее щеки окрасили ярко-красные пятна, удачно скрытые копной волос, превратившихся в не разматываемый клок-комок.       Но Гермиона знает, что не она одна сейчас на грани, он тоже держится на последних крупицах своего самообладания, потому что его жар нагревает-раскаляет воздух.       Блядство.       Она чувствует, как метла замирает на одном месте, но небольшие порывы ветра говорят о том, что они высоко в небе, едва ли не касаются облаков, еще немного и достигнут космоса. И сейчас, когда крепкая рука Малфоя надежно придерживает ее, она на секунду позволяет себе раствориться в этом ощущении, готовая отправиться с ним куда-угодно, хоть на три метра выше неба, до самой Луны, лишь бы он продолжал касаться ее.       — Открой глаза, Гермиона, — вновь его голос у самого уха, и он позволяет себе вольность, проходится губами по щеке к виску, размазанным-скользящим быстродвижением, желая впиться в кожу сильнее-напористее.       — Я не могу, — она трясет головой, а ее ладонь ложится поверх его руки на ее талии. Он может ощутить, как быстро колышется ее грудная клетка и звенит сердце.       Ведь в его груди происходит тоже самое, будто они синхронизировались.       — Тебе уже нечего терять, просто сделай это.       Он слышит ее потрясенный выдох, а она, разлепив глаза, видит потрясающий вид, уходящий далеко вдаль.       Пока они поднимались ввысь, а ее глаза были плотно-невидяще зажмурены, солнце успело опуститься к самому горизонту, и на озере выстелилась мерцающая огненная дорожка, завораживающая своим ярко-оранжевым свечением, окрашивающим все вокруг.       По небу растеклись все краски из палитры, заполнив его яркими мазками, нанесенными чьей-то профессионально-легкой рукой. Все сливалось-переливалось, а солнечный диск гордо заходил за линию горизонта, чтобы подарить кому-то новый день.       Пики деревьев виднеются где-то снизу, а древне-огромный замок купается в лучах мягкого света, дополняя этот магически-завораживающий пейзаж своим гордо-величественным видом.       Она перестала дышать. Забыла, как это делать. Но зато слышала вдохи-выдохи Малфоя, его руки все также окольцовывали ее тело. И ее прошибает-переполняет волной эмоций, нахлынувшей неожиданно-опасным цунами, хочется разрыдаться, но в какой-то момент кровь стынет в жилах, стоило ей опустить глаза вниз, где изредка появлялись снующие туда-сюда точки-студенты, вышедшие на вечернюю прогулку.       Гермиона собирает все силы, она запоминает эту картину, этот закат, подаренный Драко Малфоем, и запирает в своем сердце.       Хорошее воспоминание.       Ей хочется обхватить шею Малфоя, потеряться в его запахе и руках, ощутить вкус губ на своем языке, коснуться груди, чтобы дать ему мгновенное облегчение, но они замерли в воздухе, где сейчас все кажется сбыточно-возможным. Стоит опуститься вниз, ступить на землю, и вес всех этих мыслей-желаний, наивных надежд вновь обрушится на нее, раздавливая своей тяжестью.       Там они вновь будут Гермионой Грейнджер и Драко Малфоем.       Запутавшейся девочкой и умирающим мальчиком.       Блядство.       — Говорят, когда умирает художник, Мерлин разрешает ему разрисовать небо.* Так он может показать всему миру свою последнюю картину.       — Тогда этот вид очень печальный, — она сглатывает, наблюдая за отцветающим-выцветающим небом, на котором разбежались перья облаков.       — Как и вся жизнь, — его голос заставляет ее покрываться дрожью, которая бежит от его рук, пробирается до костей, а потом замирает где-то в животе, превращаясь в тугой, назойливо-пульсирующий, сумасводящий сгусток, а она — в безвольную куклу-игрушку, держащуюся на последних не треснувших нитях. — Я не художник, Грейнджер, но этот закат для тебя.       Она прикрывает глаза, чувствуя, как что-то прошло прямо сквозь нее, почти задевая жизненно-важные органы, и вновь хочет, чтобы ее добили.       — Давай… давай еще полетаем, — сама не верит, что говорит это, но знает, что им обоим сейчас пиздецки необходимо избавиться от всего того, что сжимает грудь, выплеснуть все внутренности, избавиться от страхов, рассеять-развеять их точно прах.       Как символично.       — Ты сама попросила, Грейнджер, — гриффиндорка слышит, как он улыбнулся, и на секунду позволила и своим губам приподняться. — Держись крепче, — его рука медленно исчезает с ее талии, чтобы обхватить древко двумя руками, но его близость все равно ощущается слишком четко, даже еще ближе, и Гермиона не уверена, что способна сейчас здраво мыслить.       Но это было и не нужно. Когда метла понеслась вдаль, в сторону озера, мысли покинули ее воспаленный мозг, позволяя лишь чувствовать.       И она чувствовала. Что-то непонятно-терзающее. Что-то, что не имеет названия.       Все обострилось, воздух бил по лицу, как и волосы хлестали щеки, но они неслись, точно молния, забыв о тормозах и реальности — такой жестокой и болезненной — но сейчас ушедшей на второй план.       Драко уверенно управлял метлой, ведя ее к водной поверхности, чуть снижаясь, так, что можно было увидеть свое отражение и дотянуться ногой до черной глади.       Еще пара кругов, и они оказываются на земле, прямо у дуба Гермионы, что раскинул своих громадно-голые пальцы, словно пытался поймать невольных нарушителей.       Ноги девушки вмиг стали ватными, но на лице расцветала широко-сияющая улыбка.       Он смотрит на нее, такую живую, с растрепанными волосами, красными щеками и горящими глазами, и что-то быстро-резкое мелькает в нем, такое знакомое, о чем он давно забыл, окончательно перестав верить в хорошие концовки, которые всегда являются чьей-то трагедией.       Гермиона ловит его взгляд, читая-понимая все между строк, и тогда ее зрачки темнеют, расширяются, а ладони обхватывают белые щеки, чтобы притянуть как можно ближе его губы, сразу открывшиеся-поддавшиеся такому порыву. Она пробирается в его рот, тут же сплетая языки, ощущая вкус яблок, которые он наверняка успел перехватить вместо ужина, и ей кажется, что она не сможет насытиться этой сладостью, застывшей на его губах.       Драко ловким движением обхватывает талию гриффиндорки и прижимает ее, вжимает в себя — ближе, отчаяннее; терзает ее губы — грубее, порывистее; наслаждается — сумасводяще, возбуждающе; любит — до боли, но без остатка.       Он забывает о цветущей груди, о ебучих гиацинтах, способных убить его в любую секунду, о том, что новые стебли могут прорваться сквозь легкие, оплести кожу — сейчас он этого не чувствует. Потому что Гермиона Грейнджер сама его целует.       Драко хочет каждый миллиметр ее кожи, но блядская одежда не дает нужного доступа, и ладони довольствуются малым, пока язык чертит неведомые узоры на ее шее, пока из ее рта вырываются стоны. Оба горят.       Затуманенные взгляды, дрожащие тела и быстро-быстро бьющиеся в унисон сердца. Они отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, наполнить легкие, сжимающиеся от нехватки кислорода.       Оба были так погружены друг в друга, что не сразу заметили синее свечение, грациозно кружившее вокруг, и тогда загробный голос профессора Снейпа прервал какофонию смешанных стонов, нарушив всю магию и заставив их отпрыгнуть друг от друга от неожиданности.       Мистер Малфой, мне пришло письмо от доктора Уорлока. Боюсь болезнь вашей матери достигла последней стадии. Мне жаль.