Сквозь легкие

      Она видела его глаза – замершие-застывшие, потерянные-потухшие. Буря заледенела в его черных зрачках.       Она запомнила его побледневшее лицо, ставшее почти прозрачным в сочетании с его хреновой аристократичной бледностью. Синие вены проступали под кожей, рисуя какой-то узор.       Она почувствовала его дрожь, передавшуюся через крепкую хватку-касание, которое исчезло с ее кожи вслед за испарившейся ланью, которая осталась в ее глазах ярко-синей вспышкой.       Она разглядела алую каплю, появившуюся на уголке его губ, и быстро вздымающуюся грудь. Болезненные тени опустились на его тело плотной мантией. Его вид вмиг преобразился, и колючая боль залегла в ее груди.       Ты тоже это чувствуешь, Малфой?       Она хотела обхватить его руками, но Драко уже успел отдернуть свою ладонь. Он отступил на шаг, резко-широкий, а потом секундно-быстро вскочил на метлу, тут же оторвавшись от земли, не замечая-слыша звонких криков гриффиндорки, пытающейся схватить его в последнюю секунду.       Но он быстрее.       Рассек воздух, точно кинжалом.       Ветер хлестал по лицу, пока горячие капли жгли лицо. Густые и солено-прозрачные.       Непомнитнепомнитнепомнит.       Слова, такие блядски ненавистные, но словно заведенные, кружились-вертелись в голове-мыслях, заставляя тело неметь, содрогаясь в судорогах.       Игра закончена.       Он забыл, как дышать. Но кажется воздух сам пробирался-просачивался в его полуоткрытый от немого крика рот. Хотелось блевать. Противная жидкость жгла горло, замерев где-то на корне языка.       Пальцы, сжимающие древко, начинают болеть-хрустеть-белеть от слишком сильного напряжения, под которым вот-вот раскрошатся суставы, и от недостатка крови, зажатой-пережатой в капиллярах.       Но ему мало.       Необходимо-нужно выше – чтобы забыть об этой боли, оставив ее где-то у хренова дуба.       Хочется быстрее – чтобы мысли рассеялись в свистящем воздухе, остались где-то тут, между небом и землей.       Все превращается в сплошной серо-размытый тоннель, в который его тут же засосало-затянуло невидимо-длинными клешнями, вонзившимися в плечи, обрушив на него всю тяжесть реальности, от которой так хотелось скрыться-убежать. Он потерял все ориентиры, верх и низ, склеившиеся воедино, остатки надежды, и без того расколотой на части, самого себя, прорастающего-расцветающего.       Это больно.       Блядство.       В какой-то момент слизеринец хочет разжать пальцы, закрыть-зажмурить глаза, дать свободу измученно-искалеченному цветами телу, позволив ему полететь вниз бесформенным мешком, оставить на земле свой кровавый отпечаток, обросший гиацинтами, точно пометка – здесь был Драко Малфой.       Помните и скорбите.       Но сердце не сдается, вновь и вновь пуская новый заряд-импульс, гоняющий кровь.       Мерлин, пусть это наконец прекратится.       Драко чувствует, как тело начинает обмякать, в глазах быстро мутнеет, словно он опять оказался на глубине Черного озера, над которым летел-кружил мгновение назад, едва ли не прыгнув в него на ходу, чтобы расшибиться о слой воды, переломав себе шею.       Великолепно.       Как-нибудь попробуем, Грейнджер.       Это интересней, чем просто топиться.       Метлу покачивает, ведет в сторону и трясет, и на какую-то ебучую секунду Драко позволяет себе потерять контроль, дает слабину, отрезая мысли от внешнего мира, который он ненавидел.       Видимо, это взаимно.       Метла устремляется вниз, стрелой пронзает душный воздух, забивающийся в его легкие. Драко сглатывает капли крови, появляющиеся во рту, и даже вкус ржавчины растворяется в быстро-бьющем потоке.       Он прикрывает глаза, ловит эйфорию, хочет удержать это ощущение как можно дольше, пока в животе скользит что-то назойливо-щекочущее, приятно-наполняющее, и его губы растягиваются в уродливой улыбке, когда земля становится все ближе и ближе.       Глаза горят и не мигают, уставились в какую-то точку, пока в ушах стоял громко-гулкий звон, дающий обратный отсчет.       Десять. Прокручивает в голове слова Снейпа.       Девять. Челюсть сжимается. Слишком сильно.       Восемь. Вспоминает Нарциссу.       Семь. Хочет вырвать ебучие легкие.       Шесть. По коже бежит зуд.       Пять. Видит образ Грейнджер.       Четыре. Чувствует, как она сама целует его.       Три. Ее кожа под его пальцами.       Два. Она зовет его.       Один. О-д-и-н.       В последний миг Драко поднимает древко вверх, пытаясь избежать столкновения и проделывая опасный маневр, но даже его сноровки было недостаточно. Он смог замедлить ход, но через пару мгновений уже скользил по земле, царапая спину и все конечности, чувствуя, как болезненные уколы терзают кожу, а в нос забивается пыль.       Малфой прокатывается по грубой поверхности, успев сгруппироваться, а потом замирает через пару метров, услышав звеняще-резкую тишину вокруг себя, пробиваемую его лихорадочным кашлем. Ощущает, как по разным частям тела проходят пульсации боли, как кровь, ставшая такой привычной, заливает кожу, появляясь из тонко-множественных царапин. Он пытается пошевелиться, чтобы убедиться, что ничего не сломал.       Кажется, повезло.       Просто пиздецки здорово.       Драко перекатывается на спину, а изо рта появляется измученный стон, показавшейся слишком чужеродным на этой поляне. Он пытается отдышаться, пока одна дрожащая рука опускается на грудь, будто старается успокоить-удержать на месте бьющееся сердце.       На языке неприятно хрустит земля, и он хочет сплюнуть эту гадость, но во рту мертвецки сухо. Зато глаза покрыты слоем влаги, медленно облепляющей все лицо, наверняка, превратив то в настоящее смазанное месиво.       Но сейчас ему плевать.       Он сам слышит, как громко дышит. Хрипы-стоны, вырывающиеся из его груди, превращаются в надрывные всхлипы-крики, живущие в голосовых связках блядски долго. Воздух содрогается от болезненных звуков, крошащих и безжалостно режущих, и он почти сдыхает.       Захлебывается в этой лавине чувствоэмоций, накрывшей его с головой, не упустив ни единого сантиметра, чтобы он прочувствовал все сполна.       Спасибо.       Он лежал на холодной земле, чувствуя ее ледяные пальцы, бегущие по коже и притупляющие телесную боль, и не замечая ничего вокруг, будто все растворилось, потеряло свое значение, стало невидимо-незначимым.       Слизеринец на едвасекунду застывает, а перед его глазами пролетают осколки воспоминаний.       Образ Нарциссы застывает в зрачках, и его крик становится громче, но он слышит лишь звон. Пальцы хватают-сжимают землю-траву, пока ноги дрожат от острых спазмов, а грудь сокрушается от боли.       Малфой широко распахивает глаза, медленно поворачивая голову в бок, и натыкается на метлу валяющуюся неподалеку. Ему хватает пары секунд, чтобы вскарабкаться-вскочить на ноги. Боль равномерной волной растекается от головы до ног, особенно ощутимо замирая в спине.       Драко хватает метлу, рассматривая ее короткомгновение, вспоминает, как отец подарил ему ее на какой-то давний день рождения, глубоко вдыхает, а потом с силой опускает-прикладывает ее о землю несколько раз, пока та не трескается со звонким грохотом на куски, которые он охотно подбирает, чтобы швырнуть их дальше-сильнее, оглушив все своими криками-ругательствами.       Когда от метлы остаются лишь ошметки, он вновь оказывается на земле, разбивая кулаки о промерзшую поверхность, но в какой-то момент слизеринец ощущает крепко-широкие ладони, схватившие его за плечи, сдерживая-удерживая от нового удара.       – Успокойся, Малфой, – кто-то отчаянно кричит сзади, сильнее сжимая пальцы, но парень пытается вырваться, чуть ли не рыча. – Хватит.       Перед глазами сплошная пелена, накрывшая все вокруг, мозг отключился, руки пекло, а пальцы почти не слушались, но Драко успевает развернуться вполоборота, чтобы приложить ноющий кулак по чьей-то челюсти, слышит легкий хруст и женский визг, резанувший по ушам, а потом чувствует, как все конечности парализовывает, а его самого с глухим хлопком отбрасывает-отшвыривает в сторону, точно куклу.       – Блять, – шипит парень сквозь зубы, ощутив новые комки боли. Он вновь теряется в пространстве, распластавшись на земле и хрипло кашляя. Что-то поднимается в глотке, вибрирует, почти прорастает.       Блядство.       Не сейчас. Прошу.       – Мерлин, ты в порядке?       – Жить буду.       Малфой слышит отдаленные голоса и видит чьи-то тени, одна из которых уже приближается к нему.       – Какого хрена, Драко? – теперь он узнает знакомый голос. Слизеринец резко распахивает глаза, и его чуть ли не выворачивает наизнанку.       Мысли медленно возвращаются в его мозг. Пальцы зудят от желания расколотить что-то.       Расколоти свою голову.       Перед ним появляется озлобленно-испуганное лицо Пэнси, пытающейся осмотреть его обеспокоенно-беглым взглядом, сканирующим каждое повреждение.       Драко чуть приподнимается, оперевшись на локти, и улавливает движение сбоку. Темная фигура кажется слишком знакомой, и, проморгавшись, он узнает хмуро-напряженного Гарри Поттера.       Как интересно.       Его мантию колышет ветер, он прижимает руку к челюсти, на которой красуется виднеется яркое пятно, и сплевывает сгустки крови.       Блядство.       – Ч-что произошло? – Пэнси падает на колени, пытается собраться, но ее волнение можно ощутить кончиками пальцев.       Она сжимает в руке палочку, пока соленая жидкость скапливается на уголке глаз, пощипывая нежную кожу, и начинает медленно водить им над другом, вычерчивая руны. Его боль постепенно утихает-угасает, оставляя лишь легкие отголоски.       – Упал с метлы, – Драко прочищает горло, а потом ощупывает руки, словно пытаясь скрыться от ее взгляда, который даже он не в силах выдержать.       Не надо, Пэнс.       Но Паркинсон пронзительно смотрит на его лицо, касается серых глаз, пробирается куда-то внутрь, скользит своим цепким взглядом, прекрасно зная-осознавая, когда Драко Малфой лжет.       – Что ж, хорошо, что ты не переломал себе кости, – Пэнси слегка склоняет голову, глядя на друга исподлобья, и продолжает делать короткие выученные движения палочкой, – но сходи лучше к мадам Помфри.       – Конечно, думаю, она уже соскучилась по мне. Сегодня я к ней еще не заглядывал.       Глупая шутка, пустившая холодок по коже, разъедающая, точно кислота, после которой остается лишь оголенное мясо и нервы, еще не лопнувшие от натяжения.       Блядство.       Воздух вздрагивает где-то неподалеку.       Слышится легкий шорох травы, Малфой уже почти забыл о хреновом золотом мальчике, гуляющем поблизости.       Нити натягиваются между тремя фигурами, Драко ловит бегающие глаза Пэнси и ее немного покрасневшие щеки, которые она хочет скрыть за высоко поднятым воротником мантии, хоть и знает, что Драко уже все понял.       – Ты слишком хорошо летаешь, Малфой, – сквозь свистящий ветер проговаривает Гарри, подходя ближе. Он вновь сплевывает кровавую слюну и пристально осматривает слизеринца. Какая забота. – Ты бы не упал с метлы… если бы только сам не захотел.       Тик-Так.       Что-то трещит, разламываясь по швам, но заплатки уже не помогут.       Заткнись и иди на хрен, Поттер.       Они встречаются взглядами, и кажется, что между ними сверкает молния, еще немного – и все сгорит до тла.       Не прерывая зрительного контакта, Драко поднимается на ноги, оказываясь напротив гриффиндорца, и он видит, как сразу же белеет-напрягается Паркинсон, едва не пытающаяся втиснуться-вклиниться между ними, на пол плеча прикрывая Поттера.       Драко хмыкает.       Он уже большой мальчик, разве нет?       – Думаешь, ты меня знаешь, Поттер?       – Нет, но я знаю, что отчаяние может делать с человеком, – Малфой замечает, как рука Пэнси на секунду обхватывает пальцы гриффиндорца.       Слишком очевидно. Но в груди Драко разливается-появляется легкий огонек, отливающий зеленым цветом, точно маяк, и он чувствует тепло, принесшее короткое облегчение.       Я рад за тебя, Пэнс. Правда.       Ты заслужила.       – Знаешь, Поттер, – слизеринец манерно выгибает бровь и тянет слова, – иногда просто достаточно перестать быть ослом и слепым придурком, – пускает легкий смешок, замечая, как меняется лицо Гарри. Взгляд зеленых глаз, что на секунду коснулся-прошелся по девушке, стал острее, когда вновь наткнулся на Драко. – И жизнь станет проще.       Малфой отступает на шаг. Он вдыхает холод как можно глубже, чтобы остудить внутренности. Осматривает все вокруг, понимая, что никогда раньше не натыкался на это место, кажущееся слишком уединенным среди высоко-громоздких деревьев.       Хорошее местечко, Паркинсон.       Чем же вы тут занимались?       – Мне жаль, Малфой, – слова рассеиваются в воздухе, но сбивают с ног. Драко больно сглатывает внезапно появившийся комок, через силу проталкивает его дальше в глотку.       – Лучше заткнись, если не хочешь, чтобы я опять врезал тебе.       – Никакой драки, – Паркинсон вновь оказывается между двумя сторонами, удерживая в руке палочку, она окидывает взглядом обоих, чуть задерживаясь на разбитом лице Гарри. – Мы возвращаемся в замок, – она кивает головой, приказывая идти в сторону школы, но никто не двигается с места.       Драко вновь хмыкает.       – Она такая властная, да, Поттер? – позволяет легко-вымученной улыбке тронуть уголок губ.       – Не нарывайся, Малфой, – в шею Драко упирается палочка, а ярко-зеленые глаза Поттера горят-полыхают в полуночном свете. – Отделать тебя сейчас – проще простого, – он надавливает древко чуть сильнее, а потом отдергивает руку.       – А как же правило, не добивать раненого?       – Плевал я на правила, – парень качает головой, пока его взгляд встречается с девушкой. Это длится всего лишь короткое мгновение, но для них целую вечность, в которой оба хотели остаться-потеряться.       Они все же начинают шагать в сторону школы. Туман медленно оседал на землю, оставляя вокруг бело-прозрачную, влажно-морозную дымку, застилавшую все поблизости и скрывающую все виды-пейзажи. Но огни Хогвартса, вздымающегося высоко в небо, просвечивались-виднелись, приветливо мерцали-мигали сквозь пелену, согревая-успокаивая своим свечением.       – Что за гриффиндорцы пошли? – в голосе слизеринца слышится явный смешок. Он идет на пять шагов впереди, не желая видеть эти искрящиеся-горящие взгляды, пока в его груди прорастают новые соцветия. Жаль, не всем так везет. – Вы все растеряли ваше хваленое благородство, Поттер?       – Шляпа предлагала мне Слизерин, – Гарри отвечает через пару секунд. – Это так, к слову.       Гриффиндорец чувствует робкое касание к своей ладони, а потом обхватывает дрожащие от холода женские пальцы. Он хочет отогреть ее, зажать в кольце своих рук, уткнувшись носом в ее шею, незаметно втягивая такой неожиданно нежный, фруктовый аромат. Наверняка, от какого-то лосьона, которым она пользуется после душа.       – Слышала, Пэнс? Теперь можешь не переживать, что запала на гриффиндорца… он почти свой, – Малфой смотрит на Поттера, пока тот поправляет свои очки.       – Ты такой придурок, Драко, – слизеринка качает головой, обводя парня глазами. – Лучше приведи себя в порядок, ты хреново выглядишь.       Он итак знает, чувствует эти куски грязи и запекшуюся кровь, прилипшие к коже и одежде, частично разодранной-порванной. Приятно-освежающий душ сейчас был бы превосходен, но он понимает, что не может разгуливать в таком виде по школе.       – Конечно, – через секунду Малфой сжимает в пальцах палочку, из которой тут же появляются вибрации магии, приводящие его в приемлемый вид.       Великолепно.       – Я схожу с тобой к мадам Помфри.       Я не собираюсь к ней идти, Пэнс. Мне надо напиться.       – Не стоит, я уже взрослый мальчик, сам справлюсь, – Драко пытается казаться увереннее, но в теле застывает агония, от которой закипает кровь. – Тем более ты неплохо меня подлатала.       – Хорошо, но прошу, не делай больше глупостей, – у обоих в горле появляется комок, оба сглатывают. – Встретимся тогда в гостиной? Я думаю, нам стоит поговорить, – Драко лишь молча кивает и на секунду замирает, они уже стояли у двери, ведущей в промерзший коридор замка, где им не стоило появляться в таком необычно-неожиданном составе.       Через мгновение Малфой проскальзывает внутрь один.       Сердце колотится, как бешеное, а ноги двинулись вперед с двойной скоростью. Он видел, как слоняющиеся остатки учеников пялились-смотрели на него, глупо выкатив глаза, пока он бежал по лестничным пролетам, перешагивая через несколько ступеней одновременно, молясь-надеясь, чтобы эти глыбы не решили изменить направление и он наконец добрался до восьмого этажа.       Драко проходит три раза около стены, и когда появляется дверь Выручай-комнаты, он вваливается-врезается в помещение, ощущая привычный запах.       Маска, так долго сидевшая на его лице, громко трескается. Его вновь закручивает-заволакивает в калейдоскоп херовых воспоминаний, которые он усердно отгонял-выгонял из больной головы, чтобы не размозжить что-то помимо метлы.       Поттера, например.       Он хочет разнести к чертям эту комнату, подорвать каждый хренов угол, превратить все в пыль и щепки, но руки тянутся к припрятанным здесь склянкам. Он откупоривает одну за одной, вливая в рот, чувствуя, как жидкость скатывается в желудок, а потом просачивается в кровь, даря мгновенное, но недолгое облегчение.       Спасибо. ____________________       Она все еще сидела там, глупо надеясь, что он вернется. Всматривалась в небо, пытаясь разглядеть тень слизеринца, но видела лишь его потерянные глаза, замершие в ее зрачках.       Слезы застыли на щеках, неприятно касаясь кожи льдистыми дорожками, а пальцы окоченели на холодном воздухе. Но она сидела, опершись спиной о чертов дуб, даже не шевелясь, будто боялась пропустить хоть какое-то микродвижение или шорох.       От заката не осталось и следа. Все растворилось вслед за ланью.       Гриффиндорка последний раз бросает взгляд вдаль, а потом поднимается на хрустящие-затекшие ноги. Ее покачивает, в глазах становится темно, она пытается растереть влажные веки пальцами, но лишь сильнее смазывает зрение. Она движется в сторону замка буквально на ощупь, хоть и знает эту тропу наизусть.       Грейнджер хочет сходить в Больничное крыло, одновременно надеясь и боясь, что найдет Драко там. Но ноги сами ведут ее в нужном направлении, проводят по тихо-длинным коридорам, в которых скользит эхо чужих шагов, пока она не налетает на кого-то из-за угла.       – Мерлин, Гермиона, – вскрикивает Гарри и вытягивает вперед руки, чтобы поддержать ее. Его волосы растрепаны сильнее обычного, а очки чуть съехали. – Ты в порядке?       Нетнетнетнет.       – Все… все хорошо, Гарри, – ложьложьложь.       Она хочет проглотить-скрыть свои слезы, но знает, что ее лицо красное и опухшее. Пытается куда-то спрятать свои руки, чтобы парень не увидел, как она трясется, но выходит хреново.       – Ты плакала? Что случилось? – его голос обеспокоен, глаза бегают по ее ней, пока сама гриффиндорка утыкается взглядом куда-то в сторону.       – Не волнуйся об этом, – она сильно машет головой, делая шаг. Грудь трещит-дребезжит. – М-мне надо найти Малфоя. Я иду в Больничное крыло, – она уже хочет побежать-рвануть с места, но Гарри, опустивший ладонь на ее предплечье, тут же ее останавливает.       – Его там нет.       Пространство сужается, и ее глаза глупо смотрят на Гарри, вновь наполняясь слезами.       Паника-страх нарастают где-то в животе, отчаяние становится больше, а нервы натягиваются до предела, попадая в зону риска.       – Нет?..       – Нет, – гриффиндорец медленно обхватывает ее обеими руками, прижимая к своей груди. Чувствует, как вибрирует ее тело от непрерывных содроганий-всхлипов. – Но мы его найдем. С картой Мародеров.       Пока они бежали в башню Гриффиндора, Гермиона не замечала ничего вокруг. Картинки смешались друг с другом, проносились мимо нее невидимой нитью, а когда в ее руках оказался волшебный пергамент, она немигающие уставилась на карту, боясь не увидеть там необходимой точки.       – Клянусь, что замышляю только шалость, – Гарри касается кончиком своей палочки пергамента, и перед ними появляется вид на замок со всеми его обитателями.       Гермиона быстро-быстро проходится по именам, а через миг натыкается на Драко Малфоя, скрытого в стенах Выручай-комнаты. Кажется, что вздох облегчения разорвет ее на части.       – Я пойду одна, Гарри, – она передает другу карту, не слыша его слов, и подрывается с места, вновь вовлекая себя в очередную гонку.       Она нервно ходит туда-сюда у пустой стены, молясь, чтобы эта дверь наконец появилась. И она появилась.       Гермиона кладет ладошку на тяжелое дерево, прикрыв глаза. Пытается стабилизировать работу легких и сердца, но это блядски невозможно. Секунды нерешительности, но она все же проскальзывает за дверь, набрав в рот побольше воздуха.       Ее глаза медленно сканируют каждый миллиметр Выручай-комнаты – сейчас тут царит полумрак, освещаемый единственным светом камина, в котором плавно кружили-порхали ровно-острые языки пламени, напоминающие какие-то фигуры-образы.       Гермиона замирает, разглядев фигуру Малфоя, разместившуюся в одном из кресел. Одна его рука вальяжно легла на подлокотник, а в ней полупустой стакан. Опять его любимое огневиски.       Она пытается сдержаться, но невольно вдыхает этот херов запах поглубже, пускает его пьянящие корни в себя, позволяет ему прорастать в капиллярах, отчего ее ноги вмиг становятся ватными, а голова пустой, и кажется, что вся ее злоба улетучивается вместе с текущими секундами.       Тик-Так.       – Что ты здесь делаешь, Грейнджер? – неожиданно хрипло кидает Драко, даже не оборачиваясь, гриффиндорка вздрагивает, покачнувшись на месте. Она на секунду теряется, все еще опьяненная запахом, переминается с ноги на ногу, слыша, как едва-едва скрипит пол.       – Искала тебя, – Гермиона отвечает с задержкой. Она делает пару шагов вперед, попутно рассматривая комнату, что была пропитана уютом, а не холодными слизеринскими цветами, которые она рассчитывала здесь увидеть. – Я чуть с ума не сошла, Малфой, – она хотела накричать на него, полоснуть своими кулаками по его груди и встряхнуть пару раз за плечи, но все, что она могла – лишь тихо выдавливать слова.       Его фигура, вскакивающая на метлу и удаляющаяся темной точкой высоко в небо, вновь появилась перед глазами.       – Мы все сходим с ума, – отстраненно шепчет Малфой. Гермиона видит, как его рука поднимает стакан, чтобы прижать его к губам и вновь пустить жалящую жидкость по глотке.       Так я могу представить, что не чувствую цветов.       Но он чувствовал. Слишком сильно-явно, словно они перешли на новую стадию. Они пульсировали в нем целый день, царапая изнутри, а пока он сидел тут, изо рта выскользнула пара лиловых лепестков, которые он испепелил собственными пальцами.       Блядство.       – Ты мог разбиться! – ее голос становится громче, отбивается от стен, чтобы потом с размаху врезаться в его грудь. Прямо в центр. Прямо в пораженную часть. – Ты не должен был садиться на метлу, какого черта, Драко?.. – она замолкает-затихает, чуть приоткрыв рот, когда парень медленно поднимается на ноги и поворачивается к ней. Тень ложится-опускается на его лицо, почти скрывая, но она сразу натыкается на его глаза.       Они словно лезвие, из раза в раз оставляющее на ней глубокие шрамы-раны.       Но она уже привыкла. Их противостояние въелось в кожу, проникло куда-то. И это стало блядски необходимым – чувствовать, как бурлит кровь и разрываются легкие от недостатка кислорода, который она забывала вдыхать рядом с ним.       – Но я не разбился.       И все из-за тебя.       Чертова Грейнджер.       Драко склоняет голову, и его взгляд становится острее, он проходится по ней с ног до головы, припечатывая к полу дрожащие ноги.       Ее спина выпрямляется, а в глазах появляется огонь.       Они стоят друг напротив друга, разделенные парой чертовых метров. Слишком далеко и близко одновременно. Время застывает между ними, тянется, как горячая карамель, обжигая, превращает их в неподвижно-замершие фигуры-тени.       – Как ты нашла меня, Грейнджер? – она не сразу слышит его голос, но видит, как он делает очередной глоток, смакуя жидкость на языке, и сама облизывает сухие губы, нервно сглатывая слюну. – Это вообще-то мое секретное место, – его рот кривится в едваулыбке-насмешке, пока он осматривает-обводит комнату глазами.       Но сейчас гриффиндорка единственный объект в этом помещении, на который ему хочется смотреть. Она приковывает его себе, заставляет пылать, теряя разум. Это зависимость, которая ядовитой змеей ползла в нем долгие годы, с каждым мгновением обвивая шею все туже и туже.       Спасибо.       Стоит Драко взглянуть на нее – и он готов забыть обо всем. Ее шоколадные глаза, в которых просачиваются золотистые прожилки, слишком притягательно-пленительны, они топят его своей теплотой, заставляя растворяться едва ли не до костей. Губы, которые он уже не раз целовал, манят еще сильнее, он хочет коснуться их, ощутить этот божественный вкус, навсегда сохранив его на своем языке. Светло-молочная, тонко-хрупкая шея виднеется из под ворота чисто гриффиндорского свитера, будто давая ему пространство для поцелуев-меток. А ноги, обтянутые магловскими джинсами, не оставляют ему и шанса.       Блядство.       Глотокглотокглоток.       Чтобы запить застревающие в горле лепестки.       – Значит уже не секретное, раз я о нем знаю, – Гермиона хмыкает, копируя манеру слизеринца, и он это замечает, выгнув бровь.       – Шпионила за мной? – он подбирается к ней на шаг ближе, и у него перехватывает дыхание.       Блядство.       Он уже касался ее сегодня, прижимая к себе на чертовой метле. Целовал, пригвоздив к ебучему дубу, пока краски заката еще цвели на небе, а Снейп не прислал то сообщение. Драко на едвамгновение прикрывает глаза. Все это кажется таким далеко-давнишним, нереально-выдуманным, будто было в другой жизни, будто и вовсе происходило не с ним, будто это один из тех снов-кошмаров, что иногда терзали его по ночам, показывающие ужасающие картинки и заставляющие его просыпаться-вскакивать в холодном поту и лихорадке.       Но все это не было обычным сном.       Блядство.       – Скажем так, – Гермиона заламывает ладошки, чувствуя, что ее пальцы, наконец, отогрелись, – у меня неплохие связи.       – А ты не так проста, Гермиона Грейнджер, – шепчет Драко, и ее собственное имя заставляет ее слегка пошатнуться, она хватается за край собственного свитера, зачем-то сжимая его.       – Конечно. Иначе, ты бы меня не… – язык немеет, она почти поперхнулась от своих же слов, самовольно-бездумно сорвавшихся с губ, на которых тут же появилась неприятная горечь-кислота, но она сдерживает себя, чтобы не поморщиться, лишь глупо смотрит на Малфоя.       – Туше, – он щурит глаза, запихнув одну руку в карман брюк.       – Я действительно волновалась, – Гермиона прочищает горло. – Ждала тебя там. Но потом поняла, что ты не вернешься, – ее плечи опускаются, слезы появляются блядски быстро. – Я думала, тебе плохо, Малфой, хотела помочь…       Лучше помоги себе.       Гриффиндорка замолкает.       – Мне и было плохо. Теперь полегчало, – Драко салютует ей стаканом и делает пару глотков, наконец, выпивая все остатки. Легкое опьянение пробирается в конечности и мысли, но ему кажется, что этого недостаточно.       Блядство.       Малфой делает несколько шагов в сторону, и его рука хватает бутылку, чтобы вновь наполнить хренов стакан.       – Мне жаль Нарциссу, – его челюсть напрягается, а движения сковывает, когда он чувствует-слышит, как Гермиона замирает-оказывается прямо за его спиной. – Я ее почти не знала, но она очень любила тебя, и я не верю, что она могла тебя забыть.       – Может, это и к лучшему, – его хриплый голос полоснул по груди.       – Прошу, не говори так, – Гермиона хочет положить руку ему на плечо, провести ладонью по широкой спине, чтобы согнать напряжение и почувствовать тепло кожи, но в последний момент одергивает себя, – еще не все потеряно, Нарцисса больна, а болезни лечатся и…       – А моя болезнь лечится, Грейнджер? – Драко резко поворачивается к ней, заставляя сжаться в комок своими серыми глазами. Его брови нахмурены, плечи вздрагивают чуть быстрее, чем обычно. Они оказываются почти впритык друг к другу, и потому сдерживаться было блядски трудно. Обоим. – Меня еще можно спасти?       Секунды. Секунды. Секунды.       Прошу, скажи, да.       – Я… хочу тебе помочь, – она медленно проговаривает слова, желая исчезнуть в этот миг и больше не появляться.       Не чувствовать.       – Знаю, но я спрашивал о другом, – он глотает жидкость, а потом резко оказывается в ебучем миллиметре от нее. – Тебе не нужно было сюда приходить, – он шепчет-шипит ей прямо в губы, скалясь, точно разъяренный зверь, – твоя жалость мне не нужна, ясно?       – Послушай… – Гермиона протягивает руку, но слизеринец отмахивается от нее, отходя назад.       – Нет, это ты послушай, – воздух зашевелился по углам от его вскрика, а ее ноги едва устояли на месте. – Мне надоели твои блядские игры, Грейнджер! Поэтому лучше разберись сначала в себе, а потом уже строй из себя богиню милосердия и помогай другим.       В его голосе слышится отвращение-презрение, он пробивает насквозь, надавливая на самые важные точки.       – А ты сам в себе разобрался?       – О чем ты?       Опять эта херова игра. Глаза в глаза. Пошел обратный отсчет, активирующий бомбу массового поражения, но их здесь двое – и только один сможет окончательно не развалиться на куски, потому что эта была ебучая любовь несовместимая с жизнью.       Тик-Так.       – Паркинсон. Тебе поннравилось трахать ее в коридоре?       – Ты сейчас, блять, серьезно? Думаешь, я был счастлив видеть тебя тогда, уходящую с Уизелом? – его стальные глаза впиваются в ее лицо, а стакан дает трещину под его напряженно-белыми пальцами. Оба замирают. – Как бы не так, Грейнджер. Я был готов придушить его на месте, – вновь остро шипит Драко, пока внутри привычно что-то скребет от этих воспоминаний.       – Именно поэтому ты решил придушить Пэнси?       Просто замолчи. Идиотка.       Почти не больно.       – Грейнджер, я бы не сделал этого, если бы…       – Знаешь, – она прочищает горло, – все это не так уж и важно, – ее губы кривятся в подобие улыбки, некрасивой и болезненной. – Мы друг другу ничем не обязаны. Ты можешь спать с кем хочешь.       Гермиона хочет убежать отсюда, убежденная, что слизеринец был слишком опасен для нее, она чувствовала, как начинала сходить с ума рядом с ним. Он отравлял ее.       С тобой происходит тоже самое, Малфой?       – Ты знаешь, что ты единственная, кого я действительно хочу. Просто в тот раз я не смог справиться иначе, – она видит, как меняется его лицо, замечает, что он оказался к ней чуть ближе. Нетнетнет. Замри. – Но сейчас вопрос в другом, чего хочешь ты на самом деле?       Тебя.       Но без любви.       Во рту пересохло, а язык не шевелился.       – Я… я, наверно, правда зря сюда пришла.       Гермиона собирается выскочить из комнаты, поворачивается к двери, но не успевает, остановленная-пораженная его словами.       – Ты вообще любила его? Или тешила свое эго? – внутри все затягивается в тугой узел, отчего она едва не корчится от боли-спазма, охватившего все органы разом. Спасибо. – Думаю, так оно и было, хоть ты сама не можешь себе в этом признаться, – его шаги все ближе и ближе, а ее дыхание тяжелеет. – Но знаешь, он в любом случае был тебя и не достоин.       – А ты достоин? – обернувшись, она сразу же ловит его глаза, и слизеринец вздрагивает, будто от удара-пощечины.       – И я тоже нет.              Ее глаза заслезились, а ноги превратились в свинец. Она дала трещину.       Блядство.       – Ты ошибаешься, Драко. Это меня и пугает, – тихо и с надломом-надрывом. Гермиона шумно-громко сглатывает. – Ты спрашивал, чего я хочу.       – Спрашивал…       Она подлетает к нему. Ее губы жадно обрушиваются на его, не давая ни секунды на размышление, за которую ее решимость могла бы рухнуть-испариться. Сразу же скользит языком по нижней губе, а потом кусает ее, слегка оттягивая, ведь уже знает, что Малфою это нравится.       Блядство.       Драко едва заметно стонет, от того спектра эмоций и чувств, что сейчас разливались в его груди, заглушая чертовы гиацинты, которые еще пару минут назад он хотел выдрать-вырвать, вспоров ребра собственными руками.       Его руки с силой опускаются на ее талию, сжимая-сдавливая до хруста. Они чувствует, насколько разгоряченная ее кожа и резко впечатывают-подтягивают к себе. Как можно ближе. Чтобы не осталось и ебучего миллиметра, разделяющего их.       – Грейнджер, – он шепчет сквозь поцелуй, успевая выловить глоток кислорода. – Останови меня.       – Я не хочу тебя останавливать, – ее сбитый голос, пускает по нему новую пульсацию.       Огонь пронесся по его венам, посылая целый электрический заряд удовольствия, яро атаковавший его тело и вызвавший еще один глухой стон, что потерялся где-то в губах Грейнджер, от которых Драко был не в силах оторваться. Воздуха становилось катастрофически мало, а он все не мог насытиться ею.       Блядство.       Грейнджер дурманила. Сводила с ума. Делала с ним какие-то невероятные вещи, но еще невероятнее было слышать ее тяжелое, сбитое дыхание, и понимать, что она вновь сама поцеловала его. Страстно, разрывая все барьеры, снося здравый рассудок подчистую и оставляя лишь чистое желание, растущее в нем слишком долго.       А она смаковала огневиски, въевшийся в его язык, пока он грубо и по-хозяйски врывался в ее рот, чувствуя, что теперь пьяна окончательно. Это был вкус ее личного безумия, сумасшествия, приправленного нотками зеленого яблока и древесного одеколона. Это был Драко Малфой, и она медленно таяла под его руками, заставляющими ее полыхать от возбуждения.       – Драко, – полустон, который он тут же ловит своим языком, вылизывающим ее рот.       Мысли плавились-разлетались, ее ладошки зарылись в его волосы, оттягивая и перебирая их между пальцев. Она никогда бы не признала этого вслух, но ей безумно нравились эти белые прядки.       – Блять, – он хотел впитать ее в себя, вобрав, как можно больше, но знал, что это хренов проигрыш, жалко-бессмысленная затея-попытка, ведь ему всегда будет ее мало.       Кажется, что они застыли-замерли на краю обрыва, но оба готовы спрыгнуть-полететь вниз, потому что происходящее сейчас было слишком сильно, больно-необходимо, до ломки костей и лопающихся легких. Они цеплялись друг за друга, ища спасения, но заведомо знали, что это чертов конец. Который может стать началом чего-то нового.       Нового помутнения рассудка.       Гермиона чуть отстраняется, разрывая губы. Она хочет видеть-взглянуть на его лицо, запомнить эти голодные глаза, горящие желанием, одержимые ею.       Ее пальцы медленно переползают на его шею, и она приоткрывает губы, высовывая язык, а потом скользит им от челюсти до ключицы, вырисовывая только ей понятные узоры, оставляя влажную цепочку. Чувствует, как бьется артерия. Пиздецки быстро, в такт грохочущему сердцу.       Ладони соскальзывают на его грудь, нащупывая напрягшиеся мышцы, касаются живота и, наконец, достигают края кофты, которая тут же слетает-исчезает, теряется где-то в этой комнате, в которой каждый может найти то, что искал.       Ее пальцы замирают на груди.       – Ты чувствуешь их сейчас?       – Я чувствую их всегда.       Гермиона прижимается к горячей коже губами, чуть посасывает и вновь проходится языком. Треск камина смешивается с приглушенными стонами слизеринца, и она готова вечно слушать эту мелодию, ласкающую ее слух, заставляющую саму томиться от желания, ощущая, как влажно становится у нее между ног. Но сегодня никто не хочет торопиться, пытаясь-желая растянуть эти мгновения до размеров вечности.       – Грейнджер, – Драко перехватывает ее запястья, голосом заставляя посмотреть ему в глаза, – я не хочу, чтобы ты жалела об этом.       – А ты будешь жалеть? – она выгибает бровь, приоткрывая рот и прикусывая губу. Не пошло, но выжидающе.       Малфой склоняется к ней, водя носом по ее виску, и хрипло шепча:       – Не будь идиоткой, я хотел этого каждый чертов день.       – Тогда пришло время воплотить фантазии в реальность, – ее слова буквально срывают тормоза, возбуждение долбит в висках, а ее касания уже пустили хренову эйфорию по венам, заставляя его чувствовать себя наркоманом, которому наконец досталась самая дорогая партия, лучший сорт, и он не мог остановиться, даже находясь на грани передоза.       Гермиона тянется к нему за новым поцелуем, но теперь он хочет видеть ее тело, видеть ее всю, пробовать-получать без остатка. Ее свитер испаряется также быстро, как и его собственный, оставляя гриффиндорку в тонком, полупрозрачном черном белье, не скрывающим напряженные соски.       У Драко перехватывает дыхание. Он скользит острым взглядом по ее груди, а потом опускается на колени, замечая, как Гермиона начинает дрожать. Его пальцы нащупывают застежку джинс, а потом мучительно-медленно стягивают их с ее ног, губы попутно оставляют влажные поцелуи на ее коленках и молочных бедрах.       – Я хочу тебя, – слова, больше напоминающие мольбу или стон, заставляют его подняться. Малфой окидывает ее с ног до головы восхищенным взглядом, едва сдерживаясь, чтобы не кончить прямо в эту секунду.       Ебучий Мерлин.       Блятьблятьблять.       – Ты прекрасна, Грейнджер, – ее ресницы трепыхают над затуманенными глазами, а на щеках появляется краска.       Кажется, хреновы гиацинты требуют ее губ, и он подрывается, вновь впиваясь в ее рот, жадно скользя языком. Драко подхватывает ее за талию, опуская на подлокотник кресла и становясь между ее ног. Он прижимается к ней плотнее-ближе, давая почувствовать свое возбуждение, и его глаза подкатываются, когда ее ладошка опускается на его член, медленно скользя через хренову ткань брюк.       Его руки очерчивали-запоминали каждый дюйм ее тела, замерли-остановились на груди, лишив темного клочка ткани, губы тут же прижимаются к соскам, обводя их языком.       – О боже, – Гермиона едва ли не кричит, выгибает спину и пытается плотнее прижать слизеринца к себе. – Пожалуйста, Драко, мне надо…       Гриффиндорка чувствует, что теряет связь с реальностью, когда его ловкие пальцы отодвигают край трусиков, касаются ее вдоль складок, затрагивая самое чувствительное место, заставляя ее ноги дрожать, а тело извиваться-содрогаться от приятных импульсов.       – Ты чертовски влажная, Грейнджер.       Гермиона вскрикивает, когда он погружает в нее один палец, плавно двигая рукой. Но ей нужно больше, нужно быстрее, нужен он сам – полностью. Она сама пытается двигать бедрами, потому что уже сходит с ума, и Драко хмыкает, добавляя еще один палец, наслаждаясь ее стонами и тяжелым дыханием.       Он увеличивает скорость и напор, ловит каждый выдох, подмечает малейшие реакции ее тела, пристально наблюдая за ее лицом, расслабленно-напряженным одновременно. Касается клитора, чуть надавливая, и ее рот приоткрывается, чтобы выкрикнуть его имя, когда она оказывается на вершине чистого кайфа, проникшего в нее на пару секунд. Тело разрывается в блаженных судорогах.       Девушка не замечает, как оказывается лежащей на полу прямо перед жаром камина, кожу ласкает мягкий ворс ковра. Перед глазами наконец проявляется фигура Драко, он не отрывал от нее взгляда, жадно смотря на сияющую от близости огня кожи. Он думал, что мог умереть лишь от одного ее вида – в свете-мраке камина, с растрепанными волосами и абсолютно голая – она была похожа на богиню, которой он был готов поклоняться всю оставшуюся жизнь.       Блядство.       Гермиона медленно раздвигает ноги, раскрывая себя ему, и Драко тут же оказывается на ней, избавившись от последних остатков одежды.       Теперь лишь кожа к коже, без каких-то препятствий. Языки вновь встречаются в дикой борьбе, а ее ладошка ласкает его член, ощущая, насколько он твердый. Внутри все горит-пульсирует от желания ощутить его в себе.       – Пожалуйста…       Драко кладет руку рядом с ее головой, опираясь, а второй направляет член, сначала медленно проскользив по ее складкам, размазывая смазку и задевая клитор, чтобы вновь подразнить ее.       – Смотри на меня, Грейнджер, – и она смотрит. Таким пошло-желающим взглядом, от которого закипает кровь, и крепче обхватывает его ногами, избавляя от расстояния между ними.       Оба изнывают-томятся, Малфой и сам не может больше сдерживаться, входит в нее резким рывком, выбивая стоны, смешавшиеся воедино. Это стало настоящим падением-освобождением, хреновым экстазом, взрывающим его изнутри с каждым ново-грубо-глубоким толчком.       – Драко, боже, – он наполняет ее до краев, растягивает стенки влагалища, и девушка почти задыхается от переизбытка ее возбуждения. Она думает, что вот-вот – и рассыплется под напором всех чувствощущений.       Малфой вбивается в ее тело, теряя себя в ней, забывая собственное имя и эти хреновы цветы.       Сейчас ему кажется, что мир стал ярче, будто он жил в какой-то жалкой проекции и лишь миг назад смог рассмотреть-увидеть реальные краски, понять-прочувствовать, что такое настоящая любовь, и убедиться, что она была пиздецки сильной, почти убивающей.       – Я… я люблю тебя, Грейнджер, – слова так просто срываются с его губ, цепко вбиваясь в нее, проходят прямо сквозь легкие, из которых исчез весь воздух. Но кажется, он сам их не замечает, лишь наращивает темп, отчего все вокруг испаряется-теряется.       Теперь Гермиона слышит новую симфонию – их сбитые вдохостоны и громкие шлепки двух тел друг о друга.       Восхитительно.       – Я знаю, – она едва может что-то проговорить, вновь балансируя на краю удовольствия, – знаю, Драко, – ее руки обхватывают его лицо, вспотевшее и слишком горячее, и притягивают к своим губам, даря совершенно новый поцелуй, чувственный, мучительно-болезненный.       Ее тело начинает дрожать, напрягаясь каждой клеточкой, а потом в нем замирает волна удовольствия, сладостной неги, лишившей ее всякого движения. Она лишь слышит его громкое дыхание, чувствует, как внутри растекается горячая жидкость, а его нос утыкается в ее шею, пока изо рта появляются остатки стонов, а пульс пытается восстановиться.       Гермиона обнимает слизеринца, пока он оставляет ряд поцелуев на ее коже.       В какую-то секунду Драко надеется, что в груди отмерли все цветы-побеги, легкость наполняет его изнутри, но под ребрами все равно что-то продолжает копошиться-колоть.       Блядство.       – Грейнджер…       – Давай оставим слова на завтра.       Малфой лишь коротко кивает. Он выходит из ее нее, и оба ощущают удушающую-нарастающую пустоту, которую они замещают-заменяют объятиями. Голова гриффиндорки ложится на его грудь, пока его пальцы зарываются в ее волосы.       Вдох-Выдох.       Треск камина напевает им легкую колыбельную.       Гермиона открывает глаза, оказываясь посреди поляны окруженной деревьями. На ее кожу ложится редкая россыпь тумана, почти прозрачного и едва белеющего, и сквозь него пробиваются лучи яркого полуденного солнца, сверкающего-мигающего в отдаленной летней листве. Мягкая трава касается голых ступней, приятно покалывая и щекоча, ноги почти утопают в пуховых растениях.       Она слышит, как поблизости журчит-бежит ручей, играя звонкую мелодию и разнося-развеивая потрясающий аромат. Гермиона вдыхает этот свежий запах, смешанный с пестрыми нотками луговых цветов. Глаза бегают по округе, заставляя ее губы расплываться в улыбке.       Гриффиндорка плывет по поляне, натыкаясь на всевозможные оттенки, но потом она резко замирает, заметив потрясающий яркий цветок.       Гиацинт.       Она опускается на колени, впиваясь в него глазами. Тянет дрогнувшую руку, слегка касаясь нежно-лиловых лепестков, обводит их контур, чувствует запах. А потом ее пальцы отчаянно хватаются за тонкий стебель, сжимая-комкая, пытаясь сломать-выдрать его к чертям из земли, но на коже появляется жжение. Растение режет, впитывая кровавые капли и оставляя смазанные следы на ее ладони.       Гермиона осматривает руку, когда замечает, как сбоку мелькает тень, движется от дерева к дереву, скрываясь-прячась. Она вскакивает на ноги, пытаясь отыскать палочку, но уже через секунду силуэт выходит-выплывает из своего укрытия, показывая свое лицо и парализовывая девушку на месте.       – Доктор Уорлок?