Сквозь легкие

      Гермиона застыла, вглядываясь в едва знакомую и неожиданную фигуру, казавшуюся здесь лишней-ненужной, но не искусственной-нарисованной, словно он не был проекцией ее сонного сознания, а состоял из плоти и крови. Будто сейчас сон смешался с реальностью, запутывая ее в свои паучьи сети, оплетая липкими нитями, заставляя ее потеряться где-то на границе двух параллелей.       Гриффиндорка сразу почувствовала нечто неприятное, скользящее в воздухе. Оно тут же проникло в нее, натянув все внутренние струны, тем самым давая понять, что все происходящее неправильно-опасно.       Ей казалось, что воздух вокруг мужчины был гуще-плотнее, он накрывал его легко-прозрачной вуалью, но не скрывал блеск глаз, впившихся в нее, точно клешни.       Доктор Уорлок медленно приближается к девушке, оставляя на земле уверенные шаги и гордо распрямив плечи. Слегка кудрявые волосы спадали на лоб, отчего его взгляд делался выразительнее-четче, острее-опаснее. Он вписался в здешний пейзаж черно-серой точкой, напоминая ворона, закутанного-облаченного в темную мантию-перья.       Гермиона чувствует, как горят-щиплет ее руки, изрезанные тонкими полосами, не глубокими, но сочащимися кровью. Она лишь стискивает пальцы в кулаки.       Время здесь текло иначе, замедленное и тягучее оно просачивалось сквозь тело и едва трепетало листву на деревьях       Гермиона чувствует головокружение, отравляющее ее здравый рассудок.       – Вам нужна помощь, мисс Грейнджер? – его голос кажется другим, не таким, как она его помнила, он заставляет ее вздрогнуть. Темные глаза доктора касаются ее рук, покрытых размазанной кровью, и ее раны будто расползаются-лопаются, разрывая последние клетки и начиная печь сильнее, выпуская пульсирующий поток красно-вязкой жидкости.       Гермиона смотрит на свои ладошки, но видит все те же тонкие линии-штрихи, на которых появились застывшие сгустки.       – Это все правда, – она поднимает взгляд на мужчину, встречаясь с полуухмылкой, чуть заострившей гладко выбритый, идеально-очерченный подбородок, – или происходит у меня в голове?       Она теряется, упустив смазанную нить пространства-времени и всякое понимание-осознание происходящего. Гермиона щурится, прикрыв веки, и пытается уловить собственное дыхание. Частичку реальности, в которой она была уверена.       – Конечно, это происходит у вас в голове, – доктор склоняет голову, сверкнув зрачками. Его губы застыли-исказились. – Но это не значит, что это неправда.       – Тогда как вы тут оказались? – ее лицо покрыто слоем растерянности-непонимания, пока по ногам бегает дрожь.       – Также, как и вы, – мужчина хмыкает, обнажив ряд белых зубов. – Заснул, – он видит крутящиеся в ее голове мысли, словно кто-то запустил сложный механизм, слышит их скрип, пока сам рассматривает лиловый цветок у своих ног. – Мы же волшебники, неужели вас удивляют такие мелочи? – делает короткий шаг, чуть приподняв руку и окидывая глазами поляну, будто демонстрируя гриффиндорке этот магический пейзаж.       Вы же все это испортили.       – Это сложная магия, – неосознанно срывается с ее языка, после чего рот с шумом захлопывается, а губы слипаются-сшиваются в ровный бледный шов.       И темная.       Видимо, как и вы, доктор.       Она видит это.       Ощущает-замечает в сиянии зрачков, от которых на коже остался прожигающий осадок.       Блядство.       Читает-улавливает на его растянутых губах, неестественно выгнутых дугой, за которыми скрываются скалящиеся зубы. Точно хищник, высматривающий добычу, и она ощущала тревогу-страх, затекший-застрявший в венах.       Блядство.       Ловит в его коротких движениях, иногда автоматичных, но несомненно четко выверенных и уверенных, и лишь сейчас понимает знает, что за ними прячется нетерпение, умело прикрытое ложной добродетелью.       А мы не такие уж и разные, правда?       Блядство.       – Но не невозможная, – доктор потирает подбородок, наблюдая за чем-то за спиной Гермионы, и она поворачивает голову, видя небольшую бабочку кружившую у ее плеча, почти ощущает взмах ее крыльев, но та исчезает, испарившись в воздухе, но уже через миг оказывается на широкой ладони мистера Уорлока. Изо рта Гермионы вырывается выдох, и она пристально смотрит за трепетанием крыльев, чуть напрягшись. Проскальзывает тягучая секунда, а потом она рассыпается-рассекается под мягким взмахом, оставившим лишь улетающую тень на земле. Узел в груди рассасывается. – Если знать, как ей пользоваться.       Навязчивые вопросы крутятся-шевелятся в голове гриффиндорки нескончаемым-безостановочным роем. Гермиона забывает, про свои горящие ладошки, понимая, что ее вновь вовлекли в хренову игру с неизвестным финалом. Но она привыкла доигрывать партию до конца, раскрывая все загадки и получая все ответы, и потому вдыхает поглубже, почти до разрыва легких, почти давится, но с губ слетает лишь неслышимый кашель.       – У вас должны быть причины, – чуть сглатывает, – чтобы ворваться в мой сон…       По поляне разливается тихо-мелодичный смех, он прокрадывается в каждый уголок, задевает каждый миллиметр и заставляет дрожать листья-стебли.       Гермиона наблюдает за лицом мужчины, изменившимся за едвасекунду. На нем появились легкие морщинки, скопившиеся на уголках глаз и губ. Она вновь пялится на россыпь родинок, разбросанных на его щеках каким-то причудливо-неизвестным созвездием, между которыми так и хотелось провести черточки-линии, чтобы собрать этот рисунок воедино.       – Ворваться в ваш сон? – когда его смех стихает, превратившись в далекие отголоски-остатки, размазанные по округе, он встречается с глазами гриффиндорки, выгнув бровь и все также сохранив усмешку. – Тут вы ошибаетесь, дорогая. Боюсь, это мой сон.       Тогда как...       Гермиона на секунду опускает глаза на цветок и вновь смотрит на Уорлока. Он знает. Она дергается, будто кто-то внезапно окликнул ее со спины, ноги чуть не отказали. Внутри все перевернулось, встав не на те места, отчего в желудке появилась мерзкая тошнота, ползущая по пищеводу, прямо в глотку, где она замерла-остановилась. Ей хочется сплюнуть.       – В таком случае, зачем я здесь? – теперь она не узнает свой голос, хрипло-сухой, он царапает, шкарябает голосовые связки, застревает там острыми ножами.       – Это всего лишь небольшая… ммм, просветительская встреча, – доктор складывает руки за спиной, отчего его и без того гордо-прямой позвоночник вытягивается негнущимся прутом. Гермиона смотрит на его возвышающуюся фигуру и слышит гул-грохот, доносящийся из собственной грудной клетки. Из-за этого шума она пропускает-упускает все слова. Гермиона распахивает рот, глупо уставившись на мужчину, и он видит ее замешательство. – Вы же самая умная ведьма столетия, предположите, мисс Грейнджер.       Гермиона не двигается, точно ее ноги прибили к земле.       Предположитепредположите.       Холодные пальцы ползут по шее, сжимая все сильнее и сильнее, не давая сделать глоток хреновых атомов. Глаза наливаются кровью, а она может лишь бессвязно хрипеть, видя перед собой безумный взгляд Нарциссы Малфой, вонзившейся в нее своими клыками-глазами-руками.       Руки хотят потянуться к шее, на которой остались эти шрамы-щупальца, въевшиеся в кожу, но Гермиона стискивает пальцы, вновь сложив их в кулаки.       Быстро сглатывает, а глотку саднит, но теперь она знает ответ:       – Малфои, верно?       – Вот видите! – его лицо озаряется, покрывшись шутливо-насмешливой тенью. – Это оказалось не так уж и сложно. Наверно, я слишком предсказуем, – он замолкает на секунду, выдерживая какую-то острую паузу. – Но скажу, что и вас я тоже хотел увидеть не меньше. Провести время с прекрасной девушкой, весьма заманчиво.       Гермиону передергивает до самых кончиков волос.       – Что вам нужно, доктор Уорлок? – ей хочется отойти-отодвинуться от него как можно дальше, но в ногах все еще застыл свинец, который стал тяжелее, стоило ей увидеть, как изменилось-перекосилось лицо доктора.       Видимо, мы добрались до самого интересного.       А вы добрались до меня.        Доктор быстро-медленно шагает к ней, останавливаясь в каких-то жалких сантиметрах, ставшими слишком ничтожной защитой.       Он пробирается к ней в нос легким ароматом трав, напоминающим настойки слизеринца; задевает все ее рецепторы, кружа голову и путая-смешивая мысли; подкашивает ей ноги, бесконечно вибрирующие; крошит грудную клетку, беспощадно обрушивая на нее слова.       – Я мог бы сказать, что вы, – его голос гоняет по коже мурашки, – но пока мне будет достаточно лишь понимания. И содействия.       Гриффиндорка поднимает непонимающие глаза, а через секунду доктор вновь отходит от нее, нахмурив лицо и показывая крепко сжатые челюсти.       – Что вам известно о крови единорога? – слишком резко-быстро, ударяя ее под самый дых стальным тоном и разрезая воздух напополам.       – Я… я не понимаю, о чем вы говорите.       Убедительней.       По коже движется слой холода, пробираясь под ткань одежды, протыкая-задевая льдистыми осколками, оплетает сосуды и замораживает кровь, высекая из тела гриффиндорки бледно-мраморную статую с маской страхоужаса на лице.       – Мы оба знаем, что это жалкая ложь, – Уорлок поднимает на нее глаза, превратившиеся в черные дыры. – Такая же жалкая, как и ваше желание спасти Драко Малфоя. Ханахаки, не так ли? – он выплевывает слова, позволяя себе усмехаться-скалиться, пока все вокруг продолжает выцветать-замерзать, становясь блеклым пятном. Таким же как и я сама. – Весьма неприятная штука, жуткие боли или сумасшествие. Думаю, Драко очень страдает. Но он это заслужил.       Слова впиваются в нее на бешеной скорости, дробят в крошку-осколки, подрубая колени.       – Прекратите! – Гермиона глохнет от собственного крика, застрявшего на поляне. Кажется, он подкосил все, что здесь было, заставив пригибаться от потяжелевшего воздуха.       – Почему же? – Гермиона хочет вырезать эту улыбку, сверкнувшую на губах доктора, стереть ее ластиком или соскрести собственными ногтями. – Я хотя бы говорю правду. В отличие от вас.       Тик-Так.       – Как вы узнали о нем? – губы шевелятся, но она не чувствует собственного языка.       – Не разочаровывайте меня, Гермиона. Я же доктор, – мужчина цокает языком, громко выдохнув. Кажется, небо стало на тон темнее, а в воздухе появился запах грозы. – Хотя тут достаточно и взгляда, – он скользит по ее фигуре, очерчивая контуры и не пропуская ни кусочка, останавливаясь на определенных местах чуть дольше, – чтобы понять, что мистер Малфой несчастно и безответно влюблен.       Безответнобезответнобезответно.       Так ведь, Гермиона?       Ей кажется, что кожа покрылась густой смолой, которую ей кто-то вылил прямо на голову. Гриффиндорка задыхалась, пока липкая масса растекалась по всем клеткам, топя ее в собственном страхе.       Блядство.       Она знает, что доктор вновь приблизился к ней, достаточно близко, но оставив между ними несколько шагов. Это расстояние обжигало, заставляя все внутри бурлеть, но ее невидящий взгляд был рассеян по поляне, будто пытался ухватиться за что-то. Только хвататься было не за что.       Лишь один хренов цветок, на которой совсем не хотелось смотреть, скорее растоптать ногами, превратив в легкую пыльцу.       Но корень останется.       Наслаждайся.       – Я сейчас сказал ложь или правду, мисс Грейнджер? – низкий шепот, такой острый, словно крюк, подцепивший ее прямо под грудной клеткой и вспоровший живот. Но эти слова застревают в ее голове. Сердце вот-вот выскочит наружу, а голосовые связки разорвутся от внутреннего крика, но с губ не срывается ни звука. – Можете не отвечать, если сами не уверены, ведь слова в таком деле… несут непоправимые последствия.       – Да кто вы такой, черт побери?       Доктор глубоко вдыхает-вздыхает и чуть облизывает губы, отводя глаза в сторону и сцепляя руки за спиной. Его силуэт бледнеет на пару секунд, почти сливаясь с безжизненным пейзажем, сотворенным его же руками.       Все замолкает-затихает, но в груди Гермионы все тот же грохот.       Блядство.       – Я всего лишь человек, который хочет справедливости и исправляет чужие ошибки, – напряжение раздражает кожу, натягивает тело в струну, из которой можно выдавить жалкие ноты, застревает во рту, оставаясь на языке толстым налетом. Мистер Уорлок топчется на месте, пока не поворачивается к ней спиной, показав осунувшиеся плечи, чуть дрожащие и лишившиеся всякой гордости. Гермиона отсчитывает стуки своего сердца, почти опережающего хреновы секунды, и она едва не сбивается со счета, когда мужчина вновь начинает говорить: – Во всем должен быть баланс, не так ли? Кровь за кровь, жизнь за жизнь, – он болезненно вырывает слова из горла. – Разве это не равноценный обмен?       – Это не справедливость, а сумасшествие, – она кидает слова ему в спину, подмечая, как та содрогается-прогибается, будто от хлесткого удара кнута.       – Может так и есть, мисс Грейнджер, – глаза чуть прикрываются, ресницы замирают, а ее пальцы больше не хотят прикоснуться к его родинкам. – Но я дойду до своей цели, даже если тронулся умом.       – И какова ваша цель, доктор? – Гермиона ощущает, как ее губы неприятно иссыхают. Все вокруг превращается в ебучий кошмар, напоминая клетку, из которой гриффиндорка не знает, как выбраться.       Все хорошо.       Она коротко осматривает пространство, чувствует приближение бури, уже украсившей часть-кусок неба темно-грозовыми полосами-тучами и нагнавшей холодящий ветер, появившейся в едвасекунду.       Гермиона пытается заставить себя проснуться, беззвучно кричит во все горло и молится, чтобы Драко встряхнул ее за плечи, вырвав отсюда, но знает, что эту магию разрушить слишком трудно.       – Я хочу, чтобы он страдал, – ядовито сплевывает мужчина, крепко сжимая кулаки. – Чтобы он узнал, какого терять близкого человека и видеть, как он медленно тебя забывает, – он смотрит на девушку, чуть спустив маску и оголив настоящее лицо, на котором плескались все оттенки боли, залегшие на коже.       – О ком вы…       – Люциус Малфой должен заплатить за свои грехи, – гриффиндорка чуть не летит-грохается на землю, хорошенько приложившись головой, но, даже устояв, она чувствует, как что-то сильно опустилось на затылок. Ее замутило. – Вы удивлены?       Она стоит на месте, будто завороженная, отрешенно пялясь сквозь темную фигуру. Мысли начали метаться с новой скоростью, а ебучее осознание впиваться в кожу, почти до крови, потому что оно было похоже на пулевое ранение. Выстрел на поражение, без единого шанса. Я привыкла. Сначала был громкий хлопок, а потом что-то скользнуло-проскочило сквозь нее, оставив хренову дыру.       Земля исчезла из под ног. Нижняя губа незаметно дрогнула, и Гермиона едва смогла разжать зубы, сомкнувшиеся в замок.       – Что вы, – нервно сглатывает комок, – что вы сделали с Нарциссой?       Фигура перед ней гордо вытягивается.       Секунды. Секунды. Секунды.       – Скажем так, к ней у меня был… профессиональный интерес, – на лице мужчины прорастает довольный оскал.       Гриффиндорка улавливает смысл его слов слишком быстро, ее рот широко раскрывается, пока глаза метают сгустки пламени.       А доктор улыбается.       – Ставите эксперименты, мистер Уорлок? – голос Гермионы повышается, рассекая всю поляну, от прежнего облика которой почти ничего не осталось. Ладошки опять начинают гореть, но теперь от ебучего желания пустить Непростительное. Но здесь, в этом чертовом сне, она уже заведомо проиграла, оказавшись в роли жалкой пешки.       Без пешки партия не будет разыграна.       – Зачем же так грубо? Скорее... – Уорлок замолкает на милимгновение, словно подбирая подходящие слова, – изучаю глубины человеческой природы.       – И судя по состоянию Нарциссы, вы далеко продвинулись в ваших… исследованиях, – ее отвращение слишком ощутимо, оно едва ли не материализуется в воздухе, врезавшись в доктора.       – Знаете, Гермиона, наша память очень занимательная вещь, – Уорлок чуть качает головой, чтобы скинуть со лба мешающие пряди. – Я запустил в Нарциссу весьма интересное проклятье. Им очень любил раскидываться мистер Малфой, – пристально осматривает девушку, замерев на шоколадных радужках, – и чаще всего в маглорожденных.       Из ее рта выскакивает непонятный звук, а ногти с силой вгоняются в ладони. Но Гермиона не ощущает боли, лишь безвольно стоит на онемевших ногах. Доктор смотрит-наблюдает за ее реакцией, ловя каждое изменение на прекрасно-застывшем лице, а потом продолжает:       – Он находил в этом особое удовольствие – знать, что еще в ком-то с нечистой кровью потухнет магия, ведь человек забывал собственное имя, не то что, как держать в руке палочку, – голос затихает, и тяжелая тень ложится на него, давя на плечи. Кадык нервно дергается. – Но этот процесс проходит медленно, и часто проклятый понимает, что теряет часть себя.       – Люциус Малфой уже в Азкабане и несет наказание за свои преступления, – произносит Гермиона сквозь зубы. – Но то, что делаете вы не менее жестоко, и вы заслуживаете сидеть рядом с ним.       Они стояли друг напротив друга, ощущая, как между ними летают стрелы-молнии. Их взгляды сплелись, и Гермиона замечает, как легкая бледность вновь покрыла мужчину, превратив его в призрака. Кажется, прикоснись к нему – и пальцы пройдут насквозь.       – Не осуждайте меня, мисс Грейнджер, если не теряли близкого человека.       – Но Нарцисса была в этом невиновна!       – Иногда приходится идти на компромисс со своей совестью! – его голова отчаянно трясется из стороны в сторону, будто так он хочет забыть-отогнать какие-то воспоминания. – Я должен был это сделать, должен.       Становится слишком холодно. Все вокруг трещит от мороза. Погода смешалась в непонятное месиво, такое же, какое было у каждого из них внутри.       Теперь мужчина стал частью этой серо-удручающей картины, ее главным героем и творцом, несущим правосудие.       – Знаете, Гермиона, – потемневшие зрачки сверкают ярче факела, – я хотел причинить вред и вам, – он делает шаг вперед, – возможно, даже убить, – еще шаг, а она не двигается, не моргает. Шаг-шаг-шаг, и расстояния больше нет. – Чтобы сын Люциуса страдал так же, как и я. Но не уверен, что смогу, – Уорлок закрывает глаза и глубоко втягивает воздух-запах, впитывая его в себя, – вы слишком на нее похожи… – в глотке застряли кинжалы.       – Дети не должны нести наказания за своих родителей, – шепчет Гермиона, пока ее опаляет тепло чужого тела. – Драко итак страдает, разве вам этого мало?       – Я успокоюсь, – мужчина медленно склоняется ближе, так, что ее кудри щекочут его шею, и он хочет зарыться в них пальцами, чтобы понять, так ли они мягки, как кажется, – лишь когда каждый из них умрет, – он пускает ток по ее конечностям, видит эту дрожь и смакует ее. – Поэтому вам придется обойтись без крови единорога, – Гермиона резко вздрагивает, опустив свои ладони на его грудь и пытаясь оттолкнуть, но Уорлок крепко хватает ее за руки, вновь склоняясь к ее уху и остро шепча: – И сами вы не спасете Драко Малфоя, потому что ответом на мой вопрос была "правда", так ведь? – гриффиндорка дерзко вскидывает голову, ее губы плотно сжаты, и она жестко проговаривает:       – Вы не сможете остановить меня.       Хватка усиливается, Уорлок стискивает ее предплечья, точно зная, что там останутся синяки. Но она не шипит от боли, смотрит прямо в глаза, будто диктует свои правила.       Не в этот раз.       – Тут вы ошибаетесь, – Уорлок отступает сам, разжимает пальцы, наблюдая, как Гермиона растирает ноющую кожу. – Это же мой сон, помните? Но возможно, вы задержитесь тут ненадолго, а мистер Малфой умрет раньше.       – Что?..       – Вы вообще меня слушали, мисс Грейнджер? – мужчина ежится от раздражения, сощурив глаза. Он заламывает пальцы, отчего слышится тихий хруст, и Гермиона уверена, что сейчас треснула она сама. В который ебучий раз. – Как я сказал, многие слова могут нести непоправимые последствия, как сказанные, так и не сказанные. И для этого даже не нужно болеть ханахаки, – он хмыкает, а ее легкие рвутся. Он разворотил ее ребра, покопавшись своими пальцами в ее изнанке. Сердце перестает стучать, пуля прошла навылет. Спасибо. – Вы уже слышали эти слова от мистера Малфоя?       Еще один выстрел. Контрольный.       А вы умелый стрелок, доктор.       Все хорошо.       Гермиона громко дышит, почти хрипит, а вокруг все кружится. Она ничего не чувствует, кроме мокрых щек.       Блядьблядьблядь.       – Как… как вы это узнали?       – Давайте оставим несколько секретов нераскрытыми, так ведь интересней, не так ли?       – Вы – псих, – плюет Гермиона, видя его растянутые губы. В животе все скручивается в узел, пережимая внутренности.       Вам тоже больно?       Надеюсь, да.       – Что ж, вижу понимания мы не достигли, – его руки исчезают в карманах брюк, а подбородок приподнимается.       Короткопауза.       С неба опускаются редкие капли, они звонко разбиваются о лица, покрывая их новым слоем холода, затекают в глаза и касаются сухих губ, жадно впитывающих эту влагу. Все вокруг стало сплошным серым пятном, и теперь лишней здесь была только гриффиндорка.       – Вы такая благородная, мисс Грейнджер, но, наверно, вы просто многого не понимаете. Жаль, я думал, что будучи маглорожденной ведьмой, вы поддержите меня.       – В истреблении волшебников? – слишком громко-разрывающе, но усилившейся поток воды все умело приглушает. – Нарцисса ведь не была первой, так ведь? – одежда начинает неприятно липнуть к коже, пока ноги утопают в скопившейся жиже. – Думаю, вы мстите всем, кто хоть как-то был причастен к вашей потере. Но это ее не вернет! – Гермиона захлебывается от капель, залетевших ей в рот, но жадно глотает их, пытаясь унять скребущую хрипоту.       – Зато я предотвращу другие преступления! – слышится громкий раскат грома.       – Убив людей.       – Плохих людей.       – А кем будете вы после этого? – кинув эти слова, Гермиона замечает, как Уорлок чуть отступает, шире раскрыв глаза, будто кто-то оставил на его щеке горячую пощечину.       Его рот раскрывается, и он наклоняет голову, пуская на нее фирменный взгляд и проговаривая мягко-спокойным голосом:       – Боюсь, пришло время мне вас оставить. Но возможно, мы скоро встретимся вновь. Вы же любите загадки, мисс Грейнджер? – Уорлок выгибает бровь. – Так разгадайте еще одну, – он исчезает, растворившись прямо воздухе и оставив после себя лишь капли тумана, тут же смешавшиеся с каплями дождя.       Блядство.       Рука сама тянется вперед, будто желая ухватиться за эти жалкие остатки, но пальцы натыкаются лишь на пустоту-холод, Гермиона зажала их в своем кулаке, а потом ощутила, как они сковали ее отравленными цепями.       Гриффиндорка пару секунд глупо пялится на место, где еще мгновение назад стоял доктор. Его запах остался в воздухе, она все еще чувствовала его на своих рецепторах и хотела с корнем вырвать-вырезать это, стерев все напоминания о мужчине.       Когда мысли начинают кружить с новой скоростью, она понимает, что оказалось в ебучей ловушке.       Все ловят тебя в клетку.       Глупая птичка.       Дождь разыгрался, закрывая все плотной пеленой-завесой. Капли больно-остро падали на лицо.       Гермионе хочется распластаться на земле, пока вода не растворит ее тело до последней клетки, а трава не оплетет своими побегами-корнями.              Мы будем так похожи, правда, Драко?       Но знает, что это невозможно-нереально. Потому что все это иллюзия, и она не сможет тут сдохнуть. Как бы не хотела.       Поэтому гриффиндорка начинает сильно щипать себя за руки, надеясь, что этот детский прием сработает и она проснется у камина, ощутив теплую грудь слизеринца под своей щекой.       Какая же ты идиотка.       Блятьблятьблять.       Ее шатает из стороны в сторону, Гермиона не чувствует твердости в ногах, лишь бесконечное бессилие. Оно выгнуло ее колени, и гриффиндорка летит на землю, но успевает выставить перед собой ладони. Руки обжигает от вновь разорванных ран, но зато в груди слышится стук сердца, оно выпрыгивает наружу и заглушает хриплый едвакрик.       Частицы боли топят рассудок, и она сама не замечает, как начинает хвататься дрожащими руками за все торчащие ворсинки-стебли, с силой сжимая-выдирая их, пытаясь избавиться от зуда, разом поразившего все тело.       Кровь стекает быстрым потоком, окрашивая ладони, усеянные замысловатыми штрихами. Крик разрастается бесконечным эхом.       Она медленно ползет по поляне, рассекая колени и все так же отчаянно загребая стебли, пока ее рука не натыкается на что-то мягко-нежное.       Пытается разлепить глаза, покрытые влагой, за которой ничего не видно. Несколько раз быстро взмахивает ресницами, и перед ней прорезается-появляется яркое пятно.       Нет.       Гермиона замирает.       Мокрые волосы липнут к горящим щекам и шее, хлестая кожу, гриффиндорка откидывает их назад, а потом чуть склоняется вперед, опуская ладони на цветок, пылающий от ее прикосновения. Знает, что не сможет вырвать его, но пальцы стискивают стебель. Мышцы протыкает напряжение, кровь не останавливается – сочится из новых порезов крупными каплями.       Гермиона выпускает обессиленный вопль-выдох.       – Прости, – губы шепчут одно слово, больше похожее на молитву-мантру. Но она не верит в богов. Она больше вообще ни во что не верит. Блять. – Мне так жаль. Прости меня, прости, – плечи содрогаются, а грудная клетка развалилась на части. Но ее не собрать. Гермиона не может дышать, захлебываясь в своих же слезах, кажущимися слишком гадкими и мерзкими. Прямо как ты сама. – Я не хотела, Драко.       Громкий всхлип. Она вновь смотрит на цветок. Где-то в затылке бьются мысли, они ползут-разбегаются по всем закромам, но потом что-то щелкает, и Гермиона медленно наклоняется, боясь сделать лишнее движение. В нос проскальзывает цветочный запах, от которого сейчас хочется блевать, она возненавидела этот аромат, но делает еще одно движение, сокращая миллиметры. Гриффиндорка прикрывает глаза и сглатывает горькую слюну, а потом губы мягко касаются лиловых лепестков, на которые тут же скатываются оставшиеся слезы.       Прости.       В небе что-то сверкает-трещит, а ветер завывает, точно раненый зверь, и пробирается сквозь кожу, обжигая. Все закручивается в спираль, теряя форму-контуры, смазывается в черную точку, но где-то мерцает светлый огонек, прямо как звезда в небе, и Гермиону несет к нему невидимыми нитями, кружит в этом чертовом тоннеле, где ее обволакивает невесомость, а потом неожиданно выбрасывает-выкидывает в реальность.       Она подскакивает, словно ее ужалили, резко раскрывая-распахивая глаза и ощущая, насколько липкое и мокрое ее оголенное тело, содрогающееся от приступов лихорадки. Дыхание учащенное.       Гермиона сидит на все том же ворсистом ковре, совсем потерявшись-растерявшись.       Привычно-приятный треск камина и окутывающий жар ласкают ее разум, забирая всю тревогу, но потом осознание медленно-медленно, по крупицам оседает в голове, заставляя ее задрожать еще сильнее.       Она не двигается пару мгновений, парализовано застыв и боясь поворачиваться. Страх растет в животе, отравляя кровь, шипит в ее сосудах, ползет из желудка в горло и застревает где-то посередине, громыхая на всю комнату.       Один.       Почти ломает пальцы.       Два.       Легкие отказали.       Три.       Сердце разрывается.       Блядство.       Гермиона поворачивает голову в сторону, всего какая-то ебучая секунда, но она растягивается до пределов бесконечности, и натыкается на лежащего под ее боком слизеринца.       Ей показалось, что воздух стал едким, тяжело-спертым, застревающе-раздирающим и вызывающим чесотку где-то внутри. Она поднималась все выше и выше, заставляя извиваться от неприятных спазмов и удерживаемого, молчаливого кашля.       Но крик все же появился, затопив комнату до краев, и вновь порвав ее голосовые связки. Только теперь не во сне.       Гермиона не чувствует собственного тела, будто отделилась от него, превратившись в жалкий фантом. Но руки сами потянулись к парню, проросшему ее хреновыми гиацинтами, которые украсили пробили его грудь, скрыв под собой исполосованную кожу, измазанную в красной жидкости.       Десяток лиловых цветов превратили тело Драко в настоящий сад, разорвав плоть на ошметки, почти болтающиеся куски мяса, из которых поднимались тонкие стебли. Кровь каплями стекала по ребрам, собираясь небольшими лужицами на полу и впитываясь в ковер, на котором остались бордовые пятна.       Гермиона подползает к слизеринцу, забывая глотать кислород.       – Нетнетнет, – Гермиона касается его руки, пытаясь нащупать пульс. Ощущает слабую, едва уловимую пульсацию, угасающую с каждым мгновением. – Нет, Драко, ты не можешь… – смотрит на прозрачное лицо, почти как у призрака, на уголке губ тоже застыла дорожка крови, а глаза закрыты. Казалось, что он спит.       Вечным сном.       Блять.       Гриффиндорка пытается отыскать свою палочку в груде валяющейся одежды, но глаза совершенно ничего не видят и пальцы не слушаются.       Комната тонет в всхлипах, заигравшими неприкращающейся мелодией.       Видимо, траурной.       Пальцы касаются древка, сжимают его и выводят в воздухе линии-черточки, пока губы нашептывают бесполезные спасительные заклинания надрывным голосом. Она сбивается, забывает все, начинает заново, но ничего не выходит, кажется, что стебли лишь поднялись выше и пробрались глубже, почти сквозь тело, почти сквозь легкие.       Палочка выпадает из рук, с треском опускаясь рядом, и Гермиона вновь оказывается в миллиметрах от Драко. Запах цветов смешался с металлическими нотками, но она уже ничего не чувствует, опускает ладони на остатки кожи слизеринца, замирая от усилившегося холода, хотя жар камина напоминал чертово адское пламя, в котором она сейчас сгорала, превращаясь в пыль, плавилась, пока внутри все крошилось на осколки, оставляя толстые трещины – их ничем не заклеить.       Посмотри на нас Драко.       Гермиона касается цветов, прямо как во сне, водит руками по стеблям-цветкам, желая вырвать эти ебучие растения, но в ладонь будто впивается миллион иголок. Она задевает его кожу, пробегается кончиками пальцев по лицу, быстро смахивая бордовую каплю, водит по ключицам и вновь возвращается к пораженной груди, опуская ладони прямо к корням. В голове теплится надежда, что это поможет, спасет его жизнь, как тогда в госпитале, но понимает, что в этот раз все намного серьезнее.       – Ты мне нужен, Драко, – руки застыли, цветы не отвяли. – Ты… ты мне нравишься, – слезы вновь скопились на подбородке, стекают прямо на слизеринца, но корни остались на месте. – Я… – вырастает тяжелая, удушающая пауза, кажется, ее сердце успело сделать сотню ударов, – прости меня, – Гермиона смотрит на его лицо, неправильно спокойное, молясь, чтобы глаза открылись вновь и коснулись ее привычно серой бурей.       Тик-Так.       Секунды. Секунды. Секунды.       Она подскакивает на месте, загребая палочку и вставая на ноги. Гермиона прикрывает глаза, поднимая кончик древка, и пытается собрать мысли по кускам, чтобы отправить одно сообщение. Через несколько попыток светло-голубое свечение-выдра кружит по комнате, а потом растворяется-исчезает.       Гермиона с помощью магии нацепляет одежду, а потом оседает на пол рядом с Драко, вновь отчаянно касаясь его обездвиженного тела и глотая слезы.       Для нее все пропало, превратилось в сплошную черную дыру, в которую ее засосало с корнем, расплющило и разрезало на куски, разбросав по углам комнаты, где через секунду-другую Драко Малфой оставит свой последний недовздох. Пропали все звуки, словно кто-то нажал на выключатель.       П-у-с-т-о-т-а.       Т-е-м-н-о-т-а.       И она тонет, безвольно-беспомощно барахтаясь в ней.       Блядство.       Исчез жар огня, осталось лишь ощущение чужой холодной кожи, Гермиона цеплялась за него, как за спасательный круг, боясь потеряться в своих чувствоэмоциях, но ей и не позволили сделать этого.       Комната вновь наполнилась движением-шорохом, слышались чьи-то отдаленные голоса-звуки, замелькали темные тени-силуэты, разогнавшие тот тяжелый воздух, но гриффиндорка будто прилипла к Драко Малфою, вцепившись в его руки и намертво сжав свои пальцы.       Она ощущает, как кто-то хватает ее сзади, пытаясь оттащить от распластанного парня, и что-то шепчет-кричит ей на ухо, хоть она не понимает ни одного чертового слова. Гермиона продолжала держать Драко, даже не замечая собственного крика. В глазах стояла темная пелена. Ее плечи содрогаются, а крепко-зажмуренные глаза широко распахиваются, когда ее отчаянно трясут за плечи, точно тряпичную куклу. Распотрошенную и вывернутую наизнанку.       Перед ней мелькает напряженное лицо Снейпа, его губы шевелятся, но Гермиона все так же ничего не слышит. Она уставилась на одну точку – туда, где еще пару мгновений назад лежал слизеринец. Теперь там остались кровавые пятна и десяток лиловых цветков-лепестков, усеявших пол до самой двери.       – Я не смогла, – срывается глухой шепот, – я не смогла, профессор, – она поднимает взгляд на мужчину. – Вы просили помочь ему продержаться хотя бы до Рождества… – в ушах стоит звоносвист, отчего хочется зажать их руками. Или сдохнуть.       Не волнуйся, ты следующая.       Все хорошо.       – Видимо, мы оба не справились с обещаниями, которые дали, – в его привычно пронзительно-глубоком голосе сквозит что-то болезненное, на грубом лице мелькают едва уловимые тени-отголоски эмоций-чувств.       – Г-где Драко? – у нее внутри все сжалось-напряглось, челюсти сцепились до предела. Казалось, что мир замер в ту секунду, когда Снейп раскрыл губы.       Прошу, только не говорите, что он…       – Его забрали в больничное крыло, мадам Помфри сделает все возможное… – Снейп шумно выдыхает. – Началась последняя стадия, мисс Грейнджер. Я думаю, что он не протянет больше суток.       Больше суток.       Блятьблятьблять.       Ей хочется вцепиться в свои волосы и выдрать их.       – Он не может умереть, профессор.       Гермиона все также сидит на ковре, вдыхает запах крови, и ей кажется, что стены начинают кружиться-вертеться, а поток сыпаться-рушиться прямо на нее.       – Вы любите его, мисс Грейнджер?       Ба-бах.       Да, Гермиона, ты любишь его?       Голова тяжелеет, что-то громыхает, пробиваясь куда-то вглубь, почти заставляя ее согнуться пополам от колющего ранения.       – Я не знаю… – ее мысли рассыпаются-теряются, а разум постепенно отказывает, вступив в схватку с ебучим сердцем, – я ничего не понимаю.       – Значит, у нас остается лишь один вариант, – отчаяние просочилось во все углы и пробралось в них. – Я надеялся, что мы избежим этого, но в состоянии мистера Малфоя…       – Каковы шансы, что это поможет?       – Мы не узнаем, пока не проверим.       Гермиона смотрит на фигуру профессора, видит его готовность-решимость, но это не его бой – в этот раз пешка должна доиграть до конца.       Мой ход.       Она впитывает в себя больше воздуха, чуть прикрывая глаза, а потом медленно поднимается на нетвердые ноги. Гриффиндорка прижимает рукава кофты к лицу, чтобы та впитала всю противную жидкость, но на щеках все равно остается соленая корка.       – Тогда я сделаю это.       Снейп резко вздергивает голову, сверкая темными глазами.       – Мисс Грейнджер, вы вообще понимаете, о чем говорите? – он шипит, точно змея. – Вы же знаете последствия такого поступка.       Конечно.       Но кажется, я итак уже проклята.       – Его болезнь началась из-за меня, и на мне лежит ответственность за его жизнь, – ее голос прорезается и стрелой проносится по комнате. – Тем более, единороги не боятся подходить к девушкам. И известны случаи, когда они добровольно жертвовали свою кровь. Нет необходимости в убийстве.       – Но, в таком случае, душа человека должна быть чиста.       – Я искренне хочу помочь Драко, – она стоит перед профессором, чувствуя себя развалившемся куском. – Может, – нижняя губа дрогнула, а голос почти пропал, – может этого будет достаточно.       Снейп молчит, а ей не хватает кислорода.       – И как вы собираетесь искать животное? – профессор выпрямляется, вытягивая бровь.       – Они оставляют много следов, а ночью ходят к воде. – Молодец, хоть что-то пригодилось из твоих книжек. Старается говорить как можно увереннее, но знает, что это выходит хреново. Она уверена, что профессор видит, как дергаются мышцы на ее лице, и слышит стук, рвущийся из ее грудной клетки.       Бах-Бах.       – Вам придется пройти через Запретный лес.       – У меня есть палочка, – не раздумывая кидает Гермиона.       Но даже палочка тебя не спасет.       Все хорошо.       На секунду все тени испарились, показав маску профессора – на ней застыла смесь насмешки, приправленная щепоткой перманентного отчаяния. Казалось, он был растерян, хоть и пытался скрыть это.       Но Гермиона тоже могла заглядывать в самую суть, нагло сдирая все заплатки.       В следующий раз пришивайте крепче, профессор.       – Вы настроены решительно, не так ли, мисс Грейнджер?       – Возможно, это спасет не одну жизнь. Доктор Уорлок проклял миссис Малфой.       Секунды. Секунды. Секунды.       Видит, как лицо Снейпа искажается, а глаза горят, и Гермиона понимает, профессор сам догадывался об этом. Он делает несколько шагов в сторону, будто ноги дрогнули под навалившейся тяжестью.       – Это был очень хитрый ход, и мистер Уорлок понесет свое наказание, но сейчас вам нужно торопиться, мисс Грейнджер. А я помогу Драко дотянуть до вашего возвращения. Будьте осторожны. ________________       Внутри скользил бесконечный, противно-гадкий страхоужас, сковывающий все конечности и проникающими все глубже и глубже.       Ты видишь это, Драко?       Мысли жалят ее, бьют под самый дых, но Гермиона несется по лесу, сама не понимая – куда, но главное было не останавливаться, словно ее движение гарантировало Драко лишнюю секунду жизни.       Ноги почти отказывали, заплетались-спотыкались, но Гермиона не замедлилась-остановилась ни на мгновение и пробиралась все дальше вглубь леса, пытаясь отыскать хренов ручей или серебристую шерсть животного, оставленную на ветвях.       Но рассмотреть что-то было почти невозможно, перед глазами была лишь плотная темнота, скрывающая все вокруг, а небо было застлано тучами, перекрывшими хоть какое-то малейшее свечение.       Хотя бы без оборотней…       Гермиона освещает дорогу палочкой, вглядывается в проявляющиеся клочки леса, но глаза натыкаются лишь на пустоту. Под ногами каждую секунду что-то звенит-трещит, но она уже не вздрагивает, привыкнув к этому звуку.       Ноги совсем ослабели, и гриффиндорка позволила себе застыть на пару едвамгновений, чтобы перевести дух. Ее дыхание слишком громкое, но даже сквозь него прорезается какой-то скрежет-шум.       – Нокс.       Внутри все скручивается в узел, натягивается до предела, пронзая ебучим напряжением и пуская заряд тока, от которого начали дребезжать ладони, сильнее-крепче ухватившиеся палочку.        Гермиона идет на шум, отсчитывая каждый свой шаг и уже прощаясь с жизнью.              Видимо, конец все-таки будет как в сказке.       И умерли они в один день…       Гриффиндорка пробирается вперед, буквально наощупь, огибая тысячелетние стволы и чувствуя, как неподалеку вибрирует магия. На какой-то миг под ребрами вырастает надежда, но она разбивается на мелкие осколки, когда Гермиона, проскользнув мимо очередного дерева и попав на узкую дорожку, различает-замечает едва уловимую темную фигуру, склонившуюся над распластанным животным, издающим тяжелые, но угасающие звуки.       Блятьблятьблять.       Вскрик-писк замирает на языке, когда ее рука с силой зажимает собственные губы. Древко почти выпадает из пальцев, и она сама чуть ли не откидывается на спину. Но Гермиона стоит, не двигаясь, пораженная открывшейся картиной, широко раскрыв глаза, которые пытались рассмотреть хоть что-то еще.       Исчезли все звуки – животное замолкло, ветер на пару секунд затих, – но послышался шелест мантии. Фигура медленно поднялась на ноги, повернувшись прямо к ней.       Секунды. Секунды. Секунды.       Страх начал клокотать-биться в ней с новой силой.       – Я же говорил, что мы скоро встретимся, мисс Грейнджер.       Ее сшибает с ног, и кажется, что ее голову хорошенько приложили пару раз о что-то твердое, потому что все превратилось в сплошной хаос, в котором было невозможно ничего разобрать.       Гермиона чуть не давится собственным языком от знакомого голоса.       – Нет, – шепчут вмиг пересохшие губы, – не может быть, – пятится назад, но ноги цепляются за корни, и она почти падает, сумев удержаться в самый последний момент.       Блеклые тени падают на тропинку.       Гриффиндорка поднимает взгляд вверх – небо проясняется, ветер разгоняет тучи, открыв мигающие точки-звезды. Между деревьями проскальзывают мягкие лучи месяца, опускающиеся на землю, отчего шерсть животного подсвечивается слегка серебристым сиянием.       Магия еще теплится в мертвом теле, вытекая из перерезанного горла. Гермиону начинает мутить.       Мужчина, стоящий от нее в нескольких метрах, откидывает капюшон, она почти не видит его лица, но черные глаза все также сверкают. Она замечают, что его руки измазаны в крови, улавливает этот запах, смешанный с лесной свежестью и собственным страхом.       Целая смесь ароматов.       Но слишком много крови за последнее время.       – Рад снова видеть вас наяву, мисс Грейнджер, хоть вы меня немного и отвлекли, – указывает рукой на единорога, а Гермиона совсем теряется, стоит, точно статуя, рассматривая мертвое животное и понимая, как медленно вытекают угасают все ее шансы-надежды. – Знаете, я даже не удивлен, вы все-таки смогли выбраться.       – Почему?       – Мне захотелось сыграть по-честному, – Уорлок разводит руки в стороны, будто сказал сейчас самую очевидную вещь. – Если можно так выразиться.       – Нет, – Гермиона качает головой, а ее волосы противно липнут к лицу, но руки не шевелятся, от напряжения по ним лавиной бегает судорога, – почему вы убили его? Зачем вам кровь?       Боже, Драко… я опять не успела.       Гермиону передергивает.       – А как вы думаете? – она не видит, но знает, что глаза мужчины выжидающе сощурились.       – Бессмертие. Власть. Сила, – чеканит с четкими паузами. – Видимо, вам нужно все и сразу, – она плюется в него своим презрением-отвращением, чувствуя, что шагает на краю пропасти, но терять уже нечего.       Блядство.       Все хорошо.       – Десять очков Гриффиндору, – легкие хлопки в ладоши и усмешка, пробирающая до мурашек, жалящих до самых кончиков пальцев. – Именно это и нужно, чтобы бороться со злом, разве нет?       – Но кто остановит вас? – рука с палочкой чуть приподнимается, направляя кончик на мужчину, но он даже не двигается, знает, что она ничего не сделает.       И что дальше, Гермиона?       – Видимо, вы сами хотите попытаться, но я делаю услугу волшебному миру, глупая вы девчонка! – гриффиндорка вздрагивает, глотая комки, собравшиеся на корне языка. – Я хочу очистить Британию от этих приспешников чистой крови.       Пространство между ними пропитано током.       – Даже убивая невиновных! – Гермиона вскрикивает, а воздух вновь густеет-тяжелеет. Ветер завывает, метаясь между двумя фигурами.       – Лишь небольшие издержки, – Уорлок устало тянет слова, а потом бросает быстровзгляд на единорога.       Магия все еще колышется в воздухе.       – Вы будете прокляты. Стоит сделать глоток, и вам уже ничто не поможет…       – Я готов к этому, – гриффиндорка чувствует касание его темных зрачков. Он вновь и вновь делает это, наслаждаясь ее страхом. – Как и вы. Вы же за этим сюда шли, верно?       – Я шла не убивать, – Гермиона говорит уверенно-четко, хотя и сама не знает, на что была бы готова, не получи она кровь по доброй воле.       Блядство.       – Это уже не важно, потому что вы опоздали, мисс Грейнджер, – хруст разносится по лесу, Уорлок сделал шаг, а где-то вдалеке появляется протяжный вой, от которого кровь застыла в жилах, а сердце поднялось куда-то в глотку. – Я вас опередил, – казалось, он вообще ничего не заметил, – и кровь вы не получите, только не для Драко Малфоя. Он отправится вслед за своей матерью.       Ба-бах.       – Что?.. – губы онемели.       – О, вы еще не в курсе? Вам не стоило так долго спать, дорогая. Сегодня, в полном беспамятстве, миссис Малфой выбросилась из окна, – Уорлок кривит губы, а Гермиона ощущает новый удар по затылку. Только сильнее. – Жаль, у меня еще были на нее планы.       Вой вновь разрезает лес, чуть ближе, и Уорлок поворачивает голову в сторону. Всего миг, но Гермиона сама не понимает, как пальцы начертили руну.       – Остолбеней! – ее заклинание тут же с легкостью отлетает.       Уорлок замирает, будто не верит, что она сделала это.       Я тоже.       Блятьблятьблять.       – Как невежливо, мисс Грейнджер, – он цокает. – Я думал, мы мило беседуем.       Она шагает назад, но земля почти уходит из под ног, оставив ее без твердой поверхности. Гермиона чувствует, что вот-вот грохнется в обморок, но яркий луч заставляет ее отрезветь.       – Эверте Статум.       Беззвучное Протего остается на губах. Гермиона подрывается с места и несется к ближайшему дереву, скрывшись за массивным стволом и прижавшись к нему всем телом, будто загнанный олененок. Голова вертится из стороны в сторону и глаза бегают туда-сюда.       – Любите играть в прятки, мисс Грейнджер? Так делают все гриффиндорцы? – она нервно сглатывает, чувствуя растущий пожар. Делает глубокий вдох, а потом шагает-перебегает к другому дереву, пытаясь поменять укрытие, но земля хрустит под каждым движением. Как и под его. Она замирает, прислушиваясь, и выжидает подходящую секунду. – Знаете, Гермиона, мне все-таки придется вас убить…       – Петрификус Тоталус, – вылетает из-за дерева, но не попадает.       – Круцио!       Ноги подгибаются-выворачиваются, Гермиона громко падает, скручиваясь и извиваясь. Ее пронзительный, ужасающе-пугающий крик-визг оглушает, пронзая собой весь Запретный лес.       Агония раздирает кожу, ползет по сосудам, кажется, что вот-вот расплавятся кости, и она сама лопнет-разлетится на мелкие куски-ошметки. Все внутри надрывается, она ощущает, как все разом ломается, как обжигает-кипит кровь, пока горло продолжает содрогаться в криках от невыносимой боли.       Она неестественно выгибается, позвоночник хрустит, а глаза широко раскрываются, хватаясь за микроточки, усеянные по небу. Пальцы отчаянно шарят по земле в поисках выпавшей палочки, но остаточная волна боли пронзает плоть зарядом электричества.       Изо рта выскакивают всхлипы-хрипы, а на языке точно появляется вкус крови. Ее крики расцарапали горло.       – Какая же вы жалкая, мисс Грейнджер, – Уорлок медленно подходит-подкрадывается к распластанной гриффиндорке. – Малфои этого не стоят, они должны сдох…       – Авада Кедавра!       Между деревьями проносится свистящий звук, ярко-зеленая вспышка освещает все вокруг на пару секунд, а потом врезается в тело, точно в грудь. Слышится глухой грохот.       Свет исчезает, все затихает-замолкает. Кажется, лес полностью застыл, накрыв Гермиону полной тишиной, которая оказалась слишком громкой. До охренения.       – Нет…       Ее дыхание застывает, как и она сама, уставившаяся на еще одно мертвое тело, отлетевшее в дерево и скатившееся по нему с мерзким скрежетом, навсегда вплавившимся в ее память.       Блять.       Нетнетнетнет.       Гермиона подползает к мужчине. Его руки раскинуты в стороны, а стеклянные глаза смотрят прямо на нее, но уже не обжигают-пронзают, а морозят-леденят. Она опускает ладонь на его грудь, зачем-то хватает его руки и тянет на себя.       – Ну же, – лишь едва заметный шепот, – вставайте, – зрачки отчаянно бегают-носятся по доктору, замечая-подмечая, как быстро бледнеет его кожа. – Вставайте! – надрывной крик.       Гриффиндорка глядит на него, не мигая, а потом отскакивает, как ошпаренная, отползая от него как можно дальше.       Все дрожит, а ее разум помутнился. Но пара секунд – и она поднимается на ноги несясь-плетясь к единорогу, и вновь падает на колени перед животным. Знакомый вой врезается в уши, пока дрожащие пальцы шарят по карманам, пытаясь найти пустой флакон. Нащупывает стекляшку и подносит ее к перерезанной шее, из которой тонкими струйками-остатками сочится вязко-алая кровь.       Не поможет…       Блядство.       В какой-то момент она хочет остаться здесь, выбросить палочку и быть разодранной этим чудищем, разгуливающим где-то поблизости. Или потеряться-затеряться среди деревьев, позволив себе сдохнуть от самобичевания.       Займешься этим в Азкабане.       Наслаждайся.       Она слышит свой собственный скулеж, чувствует, как ветер обдувает мокрые щеки, а через миг Гермиона уже летит в сторону замка, крепко сжимая в руке фласку с кровью. Боль от Круциатуса накрывает ее тяжело-мучительной волной, но она пробирается-продирается сквозь темноту на остатках адреналина, сама не понимая, как вообще еще может двигаться.       Она чувствовала, как яд тек по венам, как чернота заполняла ее до краев, как какая-то часть больно отмерла. Легкие и сердце было пробито, там что-то навсегда порвалось-оборвалось, стоило ей выпульнуть зеленый луч.       Запустите теперь в меня.       Прошу.       Гермиона не знает, сколько шла-бежала, но вдалеке замигали огни школы, и ей захотелось сгореть на месте, превратившись в н-и-ч-т-о, чтобы перестать быть убийцей.       Не поторопишься, убьешь еще одного человека.       Жизнь за жизнь. Кровь за кровь.       Пусть это будет не напрасно…       И вот сердце вновь разгоняется от очередной гонки, негнущиеся ноги несут ее по пустым, темно-холодным, мрачно-пугающим коридорам замка, пока в голове безостановочно пульсирует одно имя, а руки греет склянка с кровью. Во все углы разносится стук от ее обуви.       Тук-тук-т-у-к.              Гермиона оказывается у дверей больничного крыла, боясь войти внутрь, но руки, будто сами по себе, действуют быстрее и уже опускают чертову ручку.       Миллион смешанных запахов тут же проникает в нос, голову кружится еще сильнее. Она видит безостановочное копошение-шевеление в дальнем углу, десятки фигур носятся из угла в угол, что-то непонятно треща-шепча-говоря, голоса переплетаются между собой, а очертания людей сливаются воедино. Но она еще может отличить высоко-темного профессора, находящегося в самом центре этого хаоса, рядом с Драко Малфоем, из которого все так же торчали цветы.       Набор неясных звуков рвется из ее голосовых связок, и тогда несколько пар глаз скользят по гриффиндорке с печальным выражением. Она падает на колени под этим натиском. Снейп тут же оказывается перед ней, осматривая ее шокировано-беспокойными зрачками.       – Я убила его, – Гермиона цепляется за предплечья профессора, – я-я-я убила их всех, – слова пропадают, теряясь в ее громких рыданиях. – Я убила… Н-н-но это не та кровь…       Снейп берет склянку из ее холодных пальцев. Гермиона поднимает глаза, почти ничего не различает, но на лице профессора что-то сверкает. Она замечает одинокую слезу на его изрезанном морщинами лице, а потом кто-то выводит ее в другую комнату, видимо кабинет мадам Помфри, и она даже не сопротивлялась, полностью обессилев. Ей влили в рот какие-то мерзкие зелья, но лицо ее не дрогнуло, лишившись всяких эмоций.       Она чувствовала себя добитой-пробитой. Все пули-стрелы, выпущенные в нее ранее, добрались до цели. Хоть и с задержкой.       Спасибо.       Гермиона сидит на стуле, слыша какое-то шуршание сбоку, а потом соскальзывает прямо на пол, ощущая быстро проникающий холод. Чьи-то руки пытаются поднять ее, но она не сдвигается, смотрит точно в дверь и ждет, когда та откроется, а в ней покажется светлая макушка парня.       Ты жалкая идиотка.       И убийца.       Считает каждые секунды, ставшие настоящей, изощренно-мучительной пыткой, намного хуже Круциатуса, который она недавно пережила, но, кажется, уже забыла.       Тик-так.       Один.       За стеной что-то трещит.       Два.       Она умерла на месте.       Три.       Скрип режет уши.       Дверь открывается. Гермиона видит Снейпа и Макгонагалл, стоящих в проходе. Их лица покрыты толстыми слоями усталости и боли. Мир замирает, и она все понимает по их глазам.       Это конец.