Яростная игра

****

Пространство вокруг пошло неприятной рябью, оно косилось, склонялось то вниз, то вверх, а затем снова застывало, словно кто-то нажимал кнопку «стоп». Мелькали краски, пятна и какие-то фигуры, кои рассмотреть не представлялось возможным, они меняли цвет, словно облезлая краска слезала с них поспешным водопадом. Ощущение песка в глазах только усугубило и без того не самую позитивную обстановку, в виски ударила колючая боль, будто чугунным молотом измываясь над возгордившимся вседозволенностью созданием. Колени подогнулись, не в силах выносить ношу всего мира и собственного греха на хрупких женских плечах. Волшебница рухнула на колени, царапая нежную кожу о грязную землю с крошечными кусочками опилок и сухой, уже отцветшей травой. Ладони с непослушными, от тряски, длинными пальцами прижались к ушам по обе стороны от головы, всё сильнее вдавливая в кожу. Пересохшими в момент губами вознося молитву магии, вымаливая извинения за то, что поддалась гордыне, позволила низшей жажде мести ослепить трезвый рассудок. Из глаз брызнули слёзы, но упрямо поджатые губы не тряслись, пускай по бледному подбородку и бежала капля чёрной крови, огибая препятствия и скатываясь по нежной, почти прозрачной коже шеи. Ощущения должны были быть схожи с трансгрессией. Давно пора было запомнить, ввести в собственную привычку процесс появления на проклятой поляне. В этот раз стало хуже.       — Остановись… — надрывно, хрипло шептали пересохшие губы. Зазвучал смех. Громкий, раскатистый. Злой. Чужая ледяная рука благосклонно прикоснулась к кипящей коже подопечной. Большой палец с шершавым золотом перстня, подушечкой пальца ласково огладил чужую щёку, размазывая чёрную кровь по красивому лицу.       — Деспот. — не нужно было ей смотреть вверх ледяными глазами, дабы знать что он усмехается. Не считает её за равную. Ну и пусть.       — Не груби, бестия. Ты поддалась низшим, простолюдинским эмоциям, гадким, плебейским чувствам, — то с каким отвращением прошипел он эти слова ей прямо в лицо, как ухмылка в мгновение ока перевоплотилась в жгучее недовольство… У неё засосало под ложечкой.       — Допустила ошибку. Позволила какому-то мальчишке запудрить мозги. — с брезгливостью в каждом своём проявлении, он откинул её подбородок прочь, словно попрошайку.       — Позор! — вскричал он, да так, что та немногочисленная живность населявшая эту проклятую поляну с поваленным дубом, с испугом ринулась прочь. Совершенно неожиданно щёку обожгла жгучая боль, доселе которую ей, откровенному баловню судьбы, испытывать не доводилось. Голова дёрнулась в сторону, как у тряпичной куклы, из разбитой губы потёк ручеёк густой крови.       — Как смеешь ты, дурёха, пренебрегать всем чему я тебя учил, ради какого-то фарса?! Глядя прямо в чёрные, злые, чудовищные глаза, Кэтрин сплюнула кровь ему под ноги и провокационно подняла вверх голубые очи. Щека пренеприятно жгла, сознание плыло, а в висках играл незатихающий ансамбль, словно проигрывая марш смерти из раза в раз, снова и снова, вознамерившись свести её с ума, не иначе.       — Это был ты. Изводил меня весь тот день, не давал прийти в себя, злился на то, что посмела не откликнуться на зов твой, Слизерин. Она посмела раскрыть рот. Видела, что он недоволен и всё равно ударила наугад. Попала. Слизерин нахмурил поседевшие брови и брезгливо поджал уголок губ, точь-в-точь как делала она сама, едва ли не каждодневно. Ледяные ладони мертвеца снова схватили за подбородок и сжали, не то в болезненной ласке, не то в жгучей ненависти.       — Ты сама Слизерин! Должна ведать что творишь и отдавать отчёт каждому шагу. Я же учил тебя.       — Знаю я, знаю. — признав поражение молвила молодая ведьма, покорно склонив голову вниз. Шоколадные локоны блеснули золотом, опадая по обе стороны от девичьего лица, стоило проворному солнечному лучу просочиться сквозь налитую тучу. Салазар только лишь небрежно взмахнул ладонью, будто бы безразлично, и шелковистые волосы собрались в косу за спиной.       — Жалко тебе меня. — Кэтрин подняла взгляд, невесело улыбнулась, раздираемая презрением изнутри, не чувствуя онемевшее от сидения на земле тело. — Мерзость.       — Ты женщина.       — Экая проницательность. Тебе при жизни надо было в провидцы идти, а не Хогвартс обустраивать.       — Цыц, мерзавка. Резко оборвал маг и путы, окутавшие тело, словно железные кандалы, спали, обнажая уязвимость, та словно ледяная ласка мертвеца огладила почти прозрачную кожу, вынудила задержать дыхание. Юная волшебница рухнула на землю, движением совершенно далёким от грациозного, то было более плебейским, унизительным, рабским. Точно прислуга кланялась хозяину, едва ли не носом клюя в пол, сгибаясь в три погибели, так и наследница благородной фамилии, той что предпочитали произносить опасливым шёпотом, рухнула под ноги своему дальнему родственнику, человеку с которого всё началось. Да и не человеку вовсе, хладнокровному тирану, с чёрным сердцем и острым умом. Кэтрин никогда бы не признала, пускай даже под беспощадными пытками, но при взгляде на величественную фигуру Слизерина, в груди гулко билось сердце и крайне аморальное восхищение наполняло каждую клеточку женского тела. Слизерин был могущественен. Намного сильнее всех кого она знала. Аура магии, что исходила от него, даже спустя несколько веков после смерти, была удушающей, подобно ядовитой змее оплетала шею, влезало в глотку и отравляла лёгкие, заставая те гнить, а тебя отхаркивать кровью. Салазар излишне многое ей позволял, пускай наказывал, мучал и душил одним только фактом своего присутствия, но всегда давал ценные уроки, закалял волю и тренировал внутренний стержень. Растил её так, как умел. Знал, что мир безжалостен и жесток, что если девчонка продолжит пребывать в розовых очках, то тот своей громоздкой тяжестью и законами животного мира, попросту раздавит её, точно крошечную мошку. В мире где выживает сильнейший, места слабым нет. Таков порядок и устой. Так было, есть и будет всегда. Меняется природа, строятся и рушатся империи, рождаются дети и умирают старики, но незыблемые законы, аксиомы жизни навсегда повисли в небе, они прослеживаются в истории, вписаны в пожелтевшие, хрустящие страницы книг, проскальзывают в разношёрстной толпе, в любой несправедливости или социальном товариществе. Сильные пожирают слабых. Взгляд чёрных, практически пустых глазниц покойника, внезапно отрешённый и вместе с тем ещё более властный, застыл на перепачканной одежде. Основатель скривил уголок тонких губ, и в душе Мракс заклокотала немая ярость. Она была безумна, столь же сильно, как и все поколения до неё. Мраксы славились этим безумием, упивались им, чувствуя как в венах циркулирует безупречная кровь, чистая, гордая, а уж истории ходили похлеще, чем когда-либо могли похвастаться Блэки — тоже далёкие от миротворцев.       — Эмоции — слабость. Когда ты чувствуешь, то боишься. — Слизерин сцепил руки за спиной, возвышаясь над нерадивой наследницей воплощением бога и дьявола в одном лике. Он сделал на неё ставку пятнадцать лет назад, и более всего на свете жаждал упиться победой сполна, почувствовать горькую сладость от яростной игры меж двумя кровными сородичами, — дядя и племянница, полукровка и чистокровная, мужчина и женщина. Противостояние столь затянутое, что иногда казалось, что сначала возникла борьба двух полов, а уже потом сотворился мир. Там, где женщины в мучениях дарили жизнь, мужчины, напротив, с лёгкостью её отнимали. Я не боюсь! — хотелось крикнуть ему в безупречное, строгое лицо, нахмурить брови и самой же убедиться в собственной правоте. Да вот только… То была ложь. Грязная, трусливая, эгоистичная, слабая ложь. Самообман. Конечно, она боялась. Боялась за жизнь близких себе людей, страшилась в один пасмурный день проснуться в абсолютном одиночестве, когда накинув лёгкий халат на хрупкие плечи, она бы босыми ногами спустилась вниз, ожидая застать в столовой читающего газету отца, с закинутой ногой на ногу, с трубкой во рту и серебряной прядью в шоколадных волосах, а вдалеке заслышать как стучат маленькие каблуки матери, аромат её духов, прохладные ладони на своих волосах, их язвительные переругивания, всегда в шутку, и не застать. Голые ступни ощутили бы холод пола и пустоту гостиной, когда как ранее тёплые, родные и любимые всем сердцем родители лежали в рыхлой земле. Боялась повторения сценария среди смертей своих друзей, коим не было ни конца, ни края. Задыхающийся от толщи воды Регулус, пустой взор живого снаружи, но мёртвого внутри Сириуса, разбитые стёкла очков распластавшегося на лестнице собственного дома Джеймса, посиневшее лицо Лили, слишком молодое для цепких лап смерти, неподдельный шок в безумных глазах Беллатрисы, упрямая издёвка блеснувшая в глазах, приговорённого к смерти Барти… Эти образы удавкой душили её. Не давали мыслить рационально. Думать правильно, жить как все. Быть обычным подростком. Почему подобная роскошь была ей недоступна?       — Не гневи Магию, Кэтрин. — собственное имя пронзило не хуже непростительного в грудную клетку. — Ты слаба до тех пор, пока думаешь о других, пока тебе есть дело до чужих переживаний или судеб, поскольку подобной роскоши сама удостоена не будешь никогда. Людская натура слишком гнила, дабы позариться на такую роскошь как сострадание к ближнему. Пусть это и один из тех заветов божьих, чьё влияние широко и незыблемо для каждого в чьей грудине бьётся сердце, однако мы давно перестали склонять колени пред мудростью высших существ. Она внимала каждому слову, когда как каждое слово исходящее из уст Салазара напоминало золотой хлыст, коим рабовладелец пытался «воспитать» расклеившегося слугу. Только рядом с фигурой одного из основателей вечную гордячку Кэтрин Мракс можно было заметить столь покорной и робкой, с невинным взглядом проклятых ледяных глаз в обрамлении пушистых чёрных ресниц.       — Когда есть что терять, то появляется смысл бороться. Собеседник вновь скривился. По всей видимости, девчонка была в исключительно сентиментальном расположении духа.       — Ты слишком глупа и юна, дабы внять моим предупреждениям. Подожди, непременно настанет момент, когда эти слова кровавым росчерком встанут пред твоим взором, за закрытыми веками. Глаза девушки заскользили по сапогам Салазара, прослеживали каждый шаг, точно она была змеёй, тихо выжидавшей шанса напасть и пустить по клыкам яд. Тот заметил. Нарочно притормозил на крошечных каблуках, но уже когда находился за спиной правнучки, тогда лишь только позволил слабую ухмылку. Не даром Мракс, ох не даром…       — Посмотрим чему ты научилась за время наших встреч. Считай то пробным экзаменом.       — А коли не справлюсь? — на манер почивших родственников отозвалась девчонка, не поворачивая в его сторону головы.       — Сегодня будет жёстче. Коли допустишь ошибку, сам лично низвергну тебя в ад собственного подсознания.       — Поверь мне, милая девочка. — большой палец волшебника с массивным перстнем, коснулся чужих губ, стирая дорожку своей постепенно засыхающей крови. — Мне не стоит прикладывать ни грамма усилий, потому как собственные страхи затаённым зверьём тебя и сожрут. А затем, склонился так издевательски близко, что Мракс непроизвольно засмотрелась на точёные, длинные черты лица, на проявившиеся морщины и мрачное торжество в глазах, когда как он шёпотом молвил следующие слова.       — Обглодают каждую косточку в столь хрупком теле… Страх сковал внутренности, подчинил тело, руки, ноги, даже язык, прилипший к нёбу. Кэтрин ничего не боялась, и никогда не раздумывала над тем как в настоящий момент выглядит её собственный боггарт. Искренне хотелось верить, будто он примет форму чего-то наивного и несущественного, она боялась высоты и драконов — громадных чешуйчатых тварей, что были способны растоптать её одной только огромной, когтистой лапой… И какой был шанс, что подобные грёзы претворятся в жизнь?       — Вставай, бестия. Пришла пора для демонстрации. — соприкосновение ледяных ладоней вышло неприятным, точно скрепление немого обета, где заведомо определён победитель, но жертва всё тщетно надеется на ничтожный шанс победить в чужой игре.       — И что дальше? — осведомилась ведьма, когда с минуту не происходило совершенно ничего, смолкли даже птицы, успевшие вернуться за период их недолгого диалога. Сюрреалистичный мир вновь погрузился в тишину, воздух приобрёл тягучие, точно паутина нотки расставленных ловушек, капканов и ожидания. Словно кто-то подвесил на небосклон песочные часы вместо яркого солнца, и песок лениво сыпался сверху вниз, крупинка за крупинкой, снова и снова. Раз, два… Слизерин был молчалив и сосредоточен, он не нападал, как это бывало обычно, когда преимущество всегда находилось на его стороне. Только белозубый оскал рассёк до того серьёзный лик, столь одномоментно, что Кэтрин стушевалась и по собственной ошибке выпустила чужую ладонь из своей, едва соприкоснувшись пальцами. Перстень змеи на фаланге среднего пальца языками ада лизнул кожу и Мракс зашипела, попеременно принявшись панически оглядываться из стороны в сторону в поисках опасности. Коса неприятно хлестнула по обеим щекам, заставив те легонько покалывать. Нечто или некто зашуршало со всех сторон и одновременно из ниоткуда, словно само небо разгневалось на живую гостью и то заполонило грузные, тяжёлые тучи, настолько серые, что при первом мимолётном взгляде казались чёрными. Угрожающе сверкнула внутри пушного облака молния, громоздкий, мощный настолько, что заложило ушные перепонки, отзвучал гром. Чьё-то рычание пронеслось в тишине, как оглушительный колокол, ознаменовавший начало игры. Кэтрин молниеносно обернулась на Слизерина и попала в плен глаз, блеснувших чудовищной голубизной.       — Помни одну вещь: стоит только попасться, и все кошмары немедля воплотятся явью.       — Ты… — она задохнулась от собственных слов, переставила ступню в сапоге чуть назад, как если бы готовилась бежать незамедлительно при первом же признаке воплощённой в реальность угрозы. — Разве не должны были мы сражаться вместе?       — Я тебе не союзник, девочка, уясни это наконец. Я жрец. Я лишь направляю тебя, учу. Но упрощать тебе жизнь не стану, иначе… Чего она стоит? Риторический вопрос повис меж ними, точно топор над приговорённым, одно не лишённое ловкости движение и голова ненужным элементом отделится от тела.       — Мне нужен солдат, Кэтрин. С этими словами он исчез, точно никогда и не появлялся на проклятой поляне с поваленным дубом. Волшебница в неком отчаянном порыве посмотрела вверх, словно надеялась застать лицо мужчины где-то высоко в небосводе, будто бы стал он унижать себя подобным образом только, чтобы понаблюдать за её неуклюжими попытками выживания. На поляну налетел ветер с такой силой, что едва не снёс Мракс с места. Скрип веток под ногами был схож с тем, кои издавали при охоте егери, когда-то давно во времена беззаботного детства отец брал её на одну из проверок, где участие осуществляли именно эти люди. Их скорость и ненасытность до выполнения задачи, поражала уже тогда, сейчас же более пугала. Не столь интересна гонка с позиции добычи. По рукам ведьмы побежали крупные мурашки, когда за своей спиной она услышала хруст ломающихся прутьев под чьим-то грузным телом, и крупно вздрогнула. Это не мог быть Слизерин, его шаги были бесшумные, а поступь легче и поспешнее, некто же сзади обладал присущей, разве что великанам нерасторопностью, это было доселе незнакомое ей существо, наверняка с перекошенным от злости и ненависти лицом, смердящим дыханием на затылке и острыми, жёлтыми когтями, теми, что чересчур легко схватят хрупкий затылок и оставят рваные царапины на черепе. Кэтрин, чёрт возьми, испугалась. Впервые она испытала настолько первобытный ужас, когда рванула с места, перебирая ногами и шестым чувством ощущая, как некто погнался за ней следом. Её лёгкие стали гореть после первых двадцати метров и очередного поворота вглубь голых деревьев, те уродливыми, кривыми фигурами возвышались над ней, крошечной вошью на фоне неоспоримого природного величия. Их сухие сучья царапали кожу рук, задевали доселе безупречное лицо, но ведьма могла лишь слышать собственную кровь в ушах и шаги за спиной. Миновал очередной поворот. Она бежала уже столь долго, что начинала выдыхаться, а потому лёгкие отказывались функционировать в мере своих возможностей, слишком изношенные неожиданным побегом, изрезанные жаром и отсутствием возможности остановиться хотя бы на ничтожную долю секунды, вдохнуть кислород. Кожа саднила и ныла, крошечные ранки на лице жгли. Возникла потребность в солоноватой жидкости, что катилась из глаз и была ничем иным, как признаком слабости. Её ведь так учили. Общество в котором она выросла не умело иначе смотреть на вещи, не позволяло опускать подбородок и ссутулить плечи. Кэтрин умела поднимать его повыше, только раздражая более слабых, тем кому повезло больше, тем, кто мог без всяких усилий отринуть многовековые устои или вовсе не ведать о существовании тех. Она застыла на короткое мгновение, исцарапанным запястьем утёрла упрямые слёзы и плотнее сжала губы, те до сих пор саднили красочным напоминанием о жгучей пощёчине, но почти отрезвляющей от дурацких чувств. Во всём мире непременно существовали люди, которые умели любить красиво, настолько преданно и легко, что об этом сочиняли стихи, о таких людях ходили легенды, о них пели баллады и на них ровнялись. Хотели достичь того же, прикладывали усилия, говорили, смотрели, касались и любили, любили, любили. Любили столь заразно и красочно, что остальным было вовсе невдомёк как можно загораться изнутри при одном лишь упоминании заветного имени, как могли люди доверять своё сердце кому-то ещё…? Каким извращённым доверием должно обладать существо, дабы передать самое ценное, что только может быть, не связанное с богатствами и материальными благами…? Эти существа больны, поражены треклятой любовью, точно чумой, проказой медленно умертвляющей бренное, ни в чём не повинное тело, физическую оболочку, на кою и без того жалко было смотреть. Чувства, точно гнилые язвы расползались внутри, постепенно поражая все остальные органы, — от другого человека стали зависеть твои эмоции, дыхание подстраивалось под чужой темп, физическая и моральная боль теперь перемешивалась в грязное варево внутри. Говорят, первая любовь прекрасна. Её едва ли не отожествляют с чем-то святым, непорочным, естественно чистым. Этого человека ты пронесёшь с собой через всю жизнь, невольно сравнивая остальных с ним, постоянно обращаясь мыслями к воспоминаниям и грустно улыбаясь уголками губ. Кэтрин тоже была чьей-то первой любовью. Её образ тоже обожествляли, под её дыхание подстраивались и её интересы ставили в негласный приоритет. Таких юношей было множество, начиная от случайных прохожих, заканчивая её двоюродным кузеном. Она могла бы сказать, что была первой любовью для Регулуса. Не той самой страстной, агрессивной и эмоциональной, а тихой, уютной, которая светлячком освещала непроглядную тьму. А она… Она могла бы полюбить его в ответ. Стало бы всё намного проще? Вне сомнений. Но… тогда не было бы выбора, не было эмоций и грязной ревности, не было обжигающих жаром губ и пронзительных, излишне долгих взглядов. Не стало бы препятствий, которые она, где-то слишком глубоко в душе всё же любила. Была ли она для него кем-то большим? Кем-то кто стоил больше, чем желание покорить очередную, неподатливую гору и заработать золотой кубок. Хотел ли он её? Такую какой Кэтрин Мракс была на самом деле — испорченную, жестокую и бессовестную, человека, который из-за ревности мог убить. Смог бы он встать подле неё, согревая ледяные ладони тёплыми касаниями, когда она впадала в безумие, а кровавые слёзы окропали не навечно молодое лицо? Мог бы он, отбросив гордость, назвать её единственной, раз и навсегда? Привязать себя кандалами к ней лишь одной, навсегда остаться подле её фигуры и наступать на горло своим принципам из раза в раз, потому что для Мракс это было чем-то естественно правильным? Мраксы всегда любили извращённо. Это второй тип людей, коему не дано любить никогда. Из жизни в жизнь, они вращались в колесе Сансары перерождались с одними и теми же лицами, и повторяли одни и те же ошибки. Их любовь была похожа на липкую паутину, их поцелуи ощущались раскалённым железом, а прикосновение к коже, всё равно что к остывшему трупу. Они вампирами иссушали всю любовь, но сами полюбить не могли. Такую любовь проклинали, её обзывали грехом, её гнобили поэты и никогда не давали счастливого финала, будто игра заведомо была проигрышной, словно попытка совладать с подобной грязью никогда не заканчивалась иначе, чем кровавыми слезами на белоснежной подушке. Чувство топило в болоте вины и зависимости, — Мраксы безбожно влюбляли в себя, насыщались чужой одержимостью, а затем уходили без единой весточки и предпосылки. Мраксы ощущались, как мощный наркотик, как белая дорожка кокаина и свёрнутая в трубочку бумажка, испробуй насыщение один раз, пережив бурю ярчайших эмоций, а потом подсядь. Подсядь так прочно, что не в моготу будет слезть, будешь хвататься за источник насыщения раз за разом, утоляя жажду, а потом останься в одиночестве, потому как, однажды он исчезнет и не вернётся. Мраксы всегда уходили, то было неизменно, и настолько прочно переплеталось с ними, что со временем въелось в кожу и передавалось следующим поколениям, столь же естественно как цвет глаз. А потом начиналась ломка. Без них. В одиночестве. Брошенные сразу, как только очередной Мракс наигрался, как только их змеиный яд проник столь глубоко, что не представлялось возможным его вывести, оставалось только жить… Ей не хотелось любить вот так жестоко, не хотелось цепляться до остервенения в чужую руку и подсаживать на себя. Но иначе она не умела. И вряд ли уже научится. Утробное рычание послышалось за спиной, ровно перед тем как Кэтрин швырнули о землю. Она прокатилась по голой почве, успев прикрыть лицо и наугад пнула руку, вцепившуюся когтями в её голень. А потом не оборачиваясь, вскочила на ноги и рванула прочь, пуще прежнего испугавшись, и напрочь забыв о том, что вообще-то волшебница. Первая мысль смешалась с инстинктом самосохранения и билась заточенной в клетке птицей, панически хлопая крылышками, теряя перья. Беги. Беги, иначе больше не сможешь. Беги, иначе не выживешь. Беги, ведь это твой последний шанс. Ей стало больно бежать. Подвёрнутая нога не делала никакой форы, наоборот, задерживала дольше необходимого. Когда отсчёт шёл уже не на минуты, а на секунды, паника поселилась в горле непроходимым комом, мешая сглатывать густую, кислую на вкус слюну. Ладонь уже поселилась на левом боку, который невыносимо кололо. Она оглянулась себе за спину, когда увидела чёрную тень и сдула прядь волос с потного лба. Кинутый в спину камень, и Мракс спотыкается о собственные ноги, в процессе падения почувствовав, как загорелись ладони и из них хлынул колючий лёд, покрывая каждый дюйм отвратительного участка леса, толстой коркой. Она встаёт снова, превозмогая ноющие кости и суставы ног. Воздух разрезала вспышка зелёного заклинания. Этот оттенок… Ведьма узнала бы его где угодно. Авада Кедавра Оно прошелестело над головой, едва не задев, поскольку Мракс успела пригнуться по наитию.       — Егери не колдуют. В них нет ни капли магии... Голубые глаза расширить в испуге. Непростительное заклинание, не иначе как по замыслу Госпожи Магии пролетело мимо и ударилось об одного из тех уродливых деревьев, оно всё равно было мертво. Ему не было страшно. Но смерть буквально дышала ей в затылок. Верная соратница чуть было не забрала молодую, сильную душу себе на бесконечное попечение. Кэтрин упирается зудящими ладонями в бёдра, позволив себе одну лишь секунду отдыха, пока второе заклинание алой вспышкой летит навстречу, точно острый наконечник стрелы в мишень. Появившаяся в руках волшебная палочка ощущается правильно, как продолжение руки и самый верный соратник, со всеми своими шероховатостями, неровностями и красивыми, витиеватыми узорами у основания. Манерное движение руки, отточенное тренировочными дуэлями с отцом на заднем дворе дома. И ведь не сосчитать сколько раз родитель укладывал ребёнка на «лопатки», как и нет счёта ощущению потери главного оружия, когда палочка оказывается в руках победителя, коим являлась не она. Никогда не она. Одна вспышка и магический щит невидимой стеной встаёт перед женским силуэтом, смотревшимся чужеродно, излишне вопиюще в мёртвом царстве, места, в коих, даже высшие силы оставили свои посты, ради мест более благополучных, где влияние смерти было не настолько злачно и пагубно. Где запах влажности, гнили и перегноя не дробил носовые пазухи. Мракс понимала их донельзя хорошо, сама всеми фибрами души презирала тучный лес и поляну с поваленным дубом, это место приносило лишь боль, бесконечную чреду щемящего чувства в груди и смерть — грязную, подлую, несправедливую, мерзкую смерть. Ни разу на глаза ей не попадалась кровь, но те видения, те жуткие бескровные смерти были ещё хуже, пропитанные столь глубоким отчаянием, что хотелось задохнуться, вдохнуть один раз и более никогда не выдыхать.       — Конфринго! Её голос пустым эхом разлетелся по широкому пространству, пока меж тем из кончика палочки вырвалась оранжево-красное свечение, и боевое заклятье взрыва угодило прямо под ноги преследователю, раскалывая лёд. Отвратительный рёв разнёсся по поляне, когда грузная фигура отлетела назад, ударившись о широкий ствол находившейся вблизи сосны. Послышался треск льда под ногами, и Мракс убедившись, что фигура более не двигается, побежала дальше. Неизвестно сколько времени было в запасе, пока некто приходил бы в сознание. Она бежала не задумываясь о направлении, наверняка уже с десяток раз умудрилась заблудиться и вновь отыскать поляну с поваленным дубом представится той ещё задачкой, но сейчас не то время, и не то место, где стоило бездарно разбрасываться драгоценными пещинками времени. Впереди виделся овраг, глубокий, с кучей торчащих сучьев и шипастых веток кустарников, ноги едва среагировали на прошение остановиться после изнурённого бега, под подошвой сапог поднялось облако пыли, мелкие камешки и щепки полетели в разные стороны, а руки непроизвольно вытянулись вверх по бокам, то необходимо было для удержания осанки, дабы корпус вдруг не накренился вперёд. Подобная практика была привычна, — для сохранения осанки, в каждодневную практику чистокровных наследниц и их учителей, входила практика двухчасового хождения с книгами на голове. С каждым днём количество книг увеличивалось, а значит приходилось терпеть большую тяжесть и держать подбородок ровнее, иначе рискуешь получить палочкой по нему же, крайне скверное ощущение. Кэтрин обернулась, когда из-за тени деревьев вышла излишне знакомая фигура. Вороновы кудри, дымчатые глаза, точёные черты лица и родинка под правым глазом. Сириус. Нахмурив тёмные брови, Кэтрин Мракс, приподняла подбородок повыше и просканировала чужой силуэт, попытавшись отыскать подвох, изъян, который выбился бы из привычного в голове облика гриффиндорца. Не отдавая себе отчёт, ведьма бывало и сама подолгу засматривалась на притягательные черты лица блэковской породы, пока хлёстко не вспоминала о собственном достоинстве и немедленно отводила голубые очи подальше. Но нет… Не в этот раз, облик что предстал пред ней, и облик старшего отпрыска Блэков были абсолютно идентичны меж друг другом. Кожаные ботинки ступали на гнившую листву, придавливая своим весом и поднимая крошечные облака пыли за собой. Она ланью застыла на одном месте. Пути к отступлению были перекрыты: позади глубокий овраг, способный переломать ей позвоночник и как минимум половину рёбер во время падения, впереди воплощение её кошмара и порочного желания, наяву и во плоти. Уйти без боя не представлялось возможным, то были сломанные конечности, либо тёплая кровь на одежде. Нечто, принявшее греховный облик, усмехнулось на его — чужой — манер. Оскалилось, являя ряд белых зубов с парой клыков. Вот оно. Разница меж ними. Живой Блэк смотрел на неё иначе, тот взгляд всегда сочетал в себе безумное множество всевозможных эмоций и чувств, он был долгим и всегда изучающим, хотя казалось, будто юноша успел изучить её лицо вдоль и поперёк, но каждый новый раз смотрел иначе, с неустанной надеждой отыскать новую деталь. Этот же смотрел иначе. Чужак пронизывал взглядом, будто увидел вкусно пахнущую добычу, как если бы волк нацелился на пасущуюся на лугу овечку. От этого взгляда отвращение пробрало всё тело наизнанку и Мракс сморщила нос, словно перед ней находился и не клон даже. Отнюдь, не любила она быть в позиции слабейшей жертвы.       — Остолбеней! — палочка в руке и резкий взмах. Он отмахнулся.       — Диффиндо! Из рассечённой порезом скулы потекла чёрная кровь, Блэк оскалился. Кровь огибала губы, красила белоснежные зубы, стекала по подбородку, а лжец только лишь ухмылялся, не отрывая взгляда от чужого лица. Девчонка стала ему интереснее. Бойкие всегда интереснее, в них больше интриги, значительно сильнее сопротивление неизбежному, а следовательно их труднее укрощать, тем однако в стократ слаще их отчаяние. Кэтрин не любила кровь. Красная жидкость её никогда не пугала, за прошедшие годы стала как-то привычна, если к металлическому запаху вообще можно выработать привычку. Но пачкать руки в вязкой, яркой жидкости не любила, потом сложно оттирать, будто за то время она успела въесться в кожу, чужая, неприкаянная. «Сириус» резко рванул вперёд, а она ушла ему под руки, не желая становиться средством к достижению победы. Палочка воткнулась противнику меж лопаток, но тот вырвался и за волосы опрокинул женское тело на лиственный ковёр. Волшебница закашлялась от попавшей в рот и глаза пыли, и в тот же момент грубые, холодные руки перевернули её на спину. Тот сел ей на живот, расставив ноги по обе стороны от бёдер и сцепил пальцы на тонкой шее с прозрачной кожей. Жжение от удушья пришло моментально, палочка валялась в трёх метрах, покинутая руками своей хозяйки, а чужая чёртова кровь падала ей на лицо, в белки глаз и даже раскрытый в попытке вдохнуть рот. Страх выжег все чувства внутри и отчаяние переполнило чашу терпения настолько, что чужое-привычное лицо стёрлось напрочь, оставив после себя размытое по концам пятно. Она чувствовала, как глаза заполоняет первородная тьма, та самая, которая вселилась в её разум, когда Сириус целовал Серайз Гринграсс, когда нечто, принадлежащее ей пытались вероломно отобрать. Ощущение было сравнимо с внезапным налётом темноты, после светящегося красками пейзажа, как будто вот только на небосводе сиял ясный рассвет, а потом сгустились тучи и резко наступила ночь. В глаза будто заливалась вода из Чёрного озера, сначала несколько непривычно, дискомфорт смешивается с триумфом, являя собой неповторимую смесь ярости. Кэтрин усмехнулась, пока по её лицу текла чёрная кровь, коя ей не принадлежала. Будь её воля чуть сильнее, то внимание слизеринки заострилось бы на россыпи вороновых кудрей и концентрация исчезла в один прекрасный момент, ровно как и единственный шанс на победу утёк сквозь тонкие пальцы. Дело было сделано быстро. Рукой она нашарила рядом камень, который явно намеревались запустить ей в спину, и сжав пальцами шероховатую поверхность, из оставшихся сил, ударила по затылку притворщика. Выражение на красивом лице сменилось с раннего триумфа на недоумение, когда он отнял руки от женской шеи, не обращая внимания на пронзительный сухой кашель под собой. Рука потянулась к затылку, и разгибая пальцы, серым глаза предстало зрелище окровавленной ладони. Всё ещё красная от удушья, Мракс выгнула бедро в сторону и наугад ударила небольшим каблуком сапога. Вес грузного тела исчез, словно того и не было, пока она перекатилась, приподнимаясь на локтях и дотягиваясь пальцами до волшебной палочки. Те предательски тряслись от переутомления и недавних ранений, однако злость толкала вперёд похлеще, чем общее физическое состояние. Она не чувствовала ничего, словно из груди и головы выжгли все эмоции, оставив лишь остатки, пепел, как тот, который сыплется с кончика её вишнёвых сигарет. Дурацкая привычка, она ведь так и не бросила. Стоило древку волшебной палочки послать импульс ей в ладонь, как девушка встала на трясущиеся ноги, относительно твёрдо уперевшись стопами в землю, и направила оружие на истекающее кровью тело человека, который слишком быстро пробрался ей в разум и поселился там, подобно трупному червю. Не было ни единого колебания, кроме на секунду дрогнувшей руки, когда непростительное заклятье слетело с кончика палочки и изумрудной молнией угодило в фигуру. Она наклонила голову в бок, чуть прищурив пустые глаза, как скульптор скрупулёзно оценивает результат собственного творения, следом удовлетворённо приподняла кровоточащий уголок губ, наблюдая, как чёрная жижа впитывается в чужие волосы, а силуэт идёт помехами, точно мираж для обмана зоркого зрения. Кэтрин с ненавистью подумала о собственной дрогнувшей руке и покрепче сжала палочку, остановившись только в тот момент, когда деревце угрожающе трескнуло в её ладони. Сириус Блэк достаёт её даже из мира мёртвых. И даже тут она умудряется всё испортить.       — Иногда, я начинаю думать, будто ты ненавидишь меня, и дышишь желанием изжить со свету раньше, чем наш дражайший родственник доберётся до меня. Ни к кому конкретно не обращаясь отметила ведьма, и взглянула в мертвенное небо. На нём не было облаков, солнца или птиц, совершенно пустое, бездушное и огромное, точно пасть одного из чудовищ, что обитают в древнегреческих сказаниях уже не первую тысячу лет.       — Ты ошибаешься. — Слизерин оказался за спиной, вынудив слизеринку крупно вздрогнуть. Её нервы были натянуты до предела и грозили вот-вот истончиться до предела, а потом резко разорваться. Кэтрин невпопад рассмеялась.       — Да неужели?       — Именно так. — маг сделал несколько шагов, появляясь в поле зрения своей подопечной. Его властная фигура, сцепленные за спиной руки и безупречный кафтан подтолкнули к мыслям о том, как должно быть отвратительно она сейчас смотрится на его фоне. Маленький уж с Василиском — королём змей — наедине. Пальцы Слизерина подцепили девичий подбородок, приподнимая измазанное в земле и крови совсем юное лицо. Только голубые глаза, вернувшие первоначальный цвет, неистово горели несломленной силой духа.       — Ты превзошла мои ожидания сегодняшним днём.       — Своеобразная похвала, господин Слизерин? Польщена, до глубины мраксовской души.       — Ты Слизерин куда больше, нежели Мракс. Моя кровь живёт в тебе, циркулирует по твоим венам, — ледяной большой палец мужчины коснулся изодранного запястья, на тех местах, где просвечивали синие линии вен, остановился на месте, где бился пульс и слегка сдавил нажатием. Напоминая, что она жива, что её сердце бьётся, а его уже нет и когда более не сможет пропустить ни одного удара. — У тебя мой закал, моя выдержка, моя вера и мои идеалы. Мужчина улыбнулся уголком губ, вероятно первой искренней улыбкой с момента начала их встреч, в ней блестело узнавание и какая-то скрытая за множеством стен и замков тоска, доселе ею не замеченная. Чёрные глазницы проследили за ней, и ледяные пальцы аккуратно утёрли следы высохших слёз, смешавшихся с кровью.       — Твои идеалы основаны на идее исключительного превосходства волшебников над всеми живыми существами. Я не столь консервативна в убеждениях, не обманывайся за счёт подобных доводов.       — Я не мню волшебников богами, тут ты ошибаешься. Опять. Утвердительное «опять» резануло слух, и Мракс скривила губы, зная наверняка о том, что Слизерин заметит подобный акт неповиновения.       — Как ты думаешь, откуда возникла идея превосходства волшебников и Статут секретности? Не кажется ли тебе, дитя, что два этих явления противоположны друг другу? Ведь, иначе, мы должны были трубить о своём существовании во всевозможные гонги, и в параллель с этим поставить людских выродков на колени. Волшебница заинтересованно обернулась на старшего члена династии и приподняла бровь, посылая немое прошение продолжать развитие мысли. История всегда была её некой слабостью, способной увлечь похлеще, чем балы или иные празднества.       — Международный Статут о Секретности приняли в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году на саммите, где собрались главы всех магических стран и измерений, директора школ, послы и дипломаты, как твой отец. — Слизерин прижал девушку к своему телу, когда от усталости она попыталась соскользнуть на студёную землю. Неподалёку от них всё ещё лежал труп, постепенно утративший лик одного из Мародёров, когда по его лицу протянулись уродливые чёрные жилки, и Мракс с немым ужасом узнала лицо своего отца, вперившись паническим взглядом в кровь на висках. Доводы разума сражались с эмпатией, когда она порывалась было сделать шаг, а Салазар прижал сильнее, обхватив рукой чужой живот поперёк, точно в живом капкане. Двумя руками, одной под челюстью, а другой на макушке, мужчина отвёл ей голову в сторону, дабы затем невозмутимо продолжить прерванное повествование.       — Великий саммит созвали не беспочвенно, и не единожды, разумеется. На протяжении четырёх лет волшебники со всего мира спорили о целесообразности разработки нормативно правового акта, первостепенной задачей коего было создание барьера меж нами и миром магглов отныне и навсегда. Множество противоречий, криков и курительных труб в перерыве от дискуссий, главы государств приводили доводы, верховные судьи выступали с весомыми аргументы, как «за» инициативу, так и «против». В конечном итоге, спустя бесчисленное количество расприй и прений между сторонами мировых держав, с численными перевесом в утвердительную сторону, три четверти членов саммита одержали победу. Следом, Статут разрабатывался, вносились поправки правового и организационного характера с учётом преимущественного комфорта для волшебной стороны «дилеммы», но забивать тебе голову процессом не стану, хотя и мог бы, однако подобного рода информация тебе ни к чему.       — Так, почему же приняли Статут? Из-за Инквизиции, верно? — полуутвердительно, полувопросительно протянула Кэтрин, всё ещё не желая оборачиваться в сторону трупа магического мутанта.       — Верно. Когда в шестнадцатом веке на волшебников объявили охоту, то преимущественно под волной агрессии этих трусливых существ оказались женщины. Магглам тяжело было принять факт наличия мужчин — волшебников, тех, кто занимался бы подобной гнусностью из привилегированного пола, им ведь это ни к чему, мужчины итак получали слишком многое: образование, должности, престолы, богатства. Что до женщин… Сама прекрасно понимаешь времена и нравы, женский пол — слаб, считается, что они годны лишь для удовлетворения потребности мужчины в интимной близости и деторождению, при том именно младенцев мужского пола, а не себе подобных.       — Узколобое ханжество.       — Меняются времена, а нравы не всегда поспевают, — Салазар легкомысленно хмыкнул, наверняка видя в ней юную женщину, столь же эмоциональную и «маленькую», но свои рациональные мысли вслух не высказал, даже если поддерживал, всё же сам прожил жизнь в условиях жестокого патриархата, будучи мужчиной, а значит имея большие привилегии и один его голос всегда стоил трёх женских.       — Не помню уже с чего всё началось, кажется одна маггла пыталась приворожить чужого мужа с помощью трав, и отсюда побежали слухи о колдовстве. — маг отвёл взгляд в сторону и уткнулся чёрными глазницами в застывшее небо. — Ересь, разумеется, ну а кто стал бы разбираться? Проще ведь спихнуть вину на лица более сильные, в чьих руках есть власть, а значит все грехи мира с лёгкостью можно переложить им на плечи, одним камнем больше, вторым меньше.       — Мы вынуждены позорно скрываться и блюсти их порядки, потому как триста лет назад ум магглов внезапно озарила идея, будто мы нуждаемся в этих слабых существах, кои мрут, как мухи от одного удара?       — Именно. Церкви объявили охоту, без условий, максимальная вседозволенность и произвол со стороны крестьянского населения. Презренные нападали на нас с вилами, жгли в одном костре наших матерей и сестёр у нас на глазах, глумились над нашим народом и ненавидели, когда мы убивали в ответ. Они сочли нас врагами, нелюдьми, чудовищами, потому как мы были одарены Госпожой Магией даром, кой им никогда было не видать. Мы стали врагами из-за того, что нанесли удар в ответ, а не стали смиренно преклонять колени и ждать собственной кончины. Кэтрин взглянула на лицо Салазара иначе, будто за ту долю секунду оно помолодело, стало по-юношески гладким и сострадательным до чужого горя. Отъявленный циник внезапно предстал пред ней человеком.       — Они убили мою семью. — после долгого молчания, которое можно было охарактеризовать умиротворённым, Слизерин продолжил, аккуратно уложив одну из рук на плечо девушки. Кэтрин замерла, точно громом поражённая и растерянно обернулась на наставника. Неужели и этот тиран не был так прост?       — Я родился на юге Ирландии, моя семья была из рабочего класса. Отец ремесленник, мать и три старшие сестры хранили быт, а я старался помогать отцу и хлопотать, если чего под руку попадётся. В момент откровения, ведьма забыла о необходимости дышать, интуитивно понимая на какой тонкий лёд только что ступила. Никто не любил приоткрывать завесу собственного детства, это ощущалось слишком личным, дабы делиться с кем-то ощущениями и моментами. Кэтрин сама не любила пускать кого-то в своё детство, оно было прекрасно, чистое и светлое, какое только может быть у любимого ребёнка, но оно ощущалось чересчур «своим», дабы позволять кому-то заглянуть в него, точно в Зеркало Еиналеж или Омут памяти…       — Тот знойный вечер стоит перед моими глазами слишком ясно, даже спустя десяток веков и собственную смерть. Магглы пришли, когда я помогал отцу таскать дрова, сначала воздух разрезал визг Дербхэйл, она была младшей из всех сестёр, практически всегда отрешённой и спокойной, точно речная гладь. Матушка любила ласково дразнить её лебёдкой. — мужчина покачал головой, как бывает при желании принудительно выкинуть воспоминания из головы. — К тому времени, магглы уже жгли наши дома, то тут, то там вспыхивала очередная изба, ржали лошади, кричали волшебники, плакали младенцы, а от чёрного дыма слезились глаза. Они убивали без разбора, рубили до того как маги успевали сориентироваться, тогда же ещё не было волшебных палочек, магию приходилось творить руками.       — Я помню, ты был одним из первых создателей… — заворожённо отозвалась она, пока перед глазами стояла страшная картина смерти.       — Одним «из», но всё же не первым, к моему досадному сожалению. Ну, то пустая молва, сожалеть о жизненном пути достаточно поздно.       — Что было дальше? — нетерпеливым ребёнком потребовала Мракс, стоило только заметить, что основатель стал уходить в себя.       — Сначала они убили Гормлайт. — на вопрошающий взгляд поторопился пояснить. — Моя самая старшая сестра, я любил её больше родителей, стыдно признаваться, но оно было так.       — Ты назвал дочь в её честь… Слизерин только манерно кивнул.       — Когда отец поторопился в бой, убив с десяток магглов, они добрались до Этейн. Средняя из сестёр, она умерла второй, как и родилась. Маггловский выродок проткнул её шею вилой насквозь, бедняжка задохнулась в собственной крови, хлынувшей изо рта. Мне тогда было не больше десяти, мать спрятала меня за тележкой с соломой и всё гладила моё лицо ледяными от страха руками, пока слёзы чертили путь по её красивому лицу, я почти не помню его, но знаю сколь красива была моя мать…       — Вы спаслись? — робко спросила она вновь, совершенно бестактный вопрос, будто итак не ясно.       — Нет. Матушка, когда увидела, как на отца напали со спины и задушили верёвкой, точно скотину на убой, впала в первобытный ужас и онемела. Другой маггл утащил Дербхэйл за длинные косы куда-то прочь, вероятно вдоволь поглумившись над её телом, перед тем как притащить к костру. Мы колдовали до того рокового дня, но были лишь детьми, и в силу возраста не могли убивать, непростительные давались особенно тяжко, поскольку требовали всецелой эмоциональной отдачи… Помню, как тогда она толкнула меня в сторону обугленной после пожара избы, и взяла клятвенное заверение, что спасусь и выживу во что бы то не стало.       — И ты выжил…       — Да. И с той самой ночи, когда ребёнок увидел зверское убийство всех своих родных, во мне не осталось должного сочувствия к этим животным. Студенты моего факультета всегда должна помнить о незыблемой истине — наша история создаёт нас. Волшебники навсегда останутся высшей степенью эволюции, наша кровь чиста, как родниковая вода, а помыслы незыблемы.       — Мне жаль.       — Это не так, и нечего стыдиться иного. — мужчина покровительственно убрал выбившуюся из косы прядь волос ей за ухо и растянул уголок губы, оставшись при этом задумчивым, потерявшись где-то в чертогах собственных догм.       — Ты никогда не знала этих людей, и вероятно, никогда бы не узнала без моей огласки. Так что, нет нужды жалеть мёртвых, им уже ничем не помочь. Жалей живых.       — Салазар.       — Да, бестия?       — Ты каждый раз упоминаешь, что меня не должно было вовсе существовать в настоящем времени, будто механизм когда-то поломался… Почему? Она не закончила вопрос, ограничившись одним лишь словом, куда было вложено множество из них. Почему я существую? Почему именно я? Почему я должна платить плотью и кровью за собственное право на существование? Почему в один момент вышел из строя тысячелетиями исправный механизм?       — Я не даром отметил, что в тебе более моей крови, нежели той, что принадлежит тебе на праве фамильном.       — И что под этим подразумевается?       — Моя старшая дочь. — казалось, на этой фразе Кэтрин снова неосознанно перестала дышать, исследуя профиль Слизерина, словно впервые, с маниакальной жаждой ответов в голубизне очей.       — Гомлайт Слизерин…       — Я не скрою того знания, что дочь полностью пошла по моим стопам, практически наступая в те следы, кои на земле были вытоптаны мной собственнолично. Гомлайт была моей гордостью, отрадой в этом никчёмном, прогнившем до самого основания мире. Идеальная кандидатура на место Главы Рода после моей кончины, только был в ней существенный недостаток, перекрывающий все заслуги — она женщина, не сын и не наследник. — мужчины выдохнул, будто до сих пор испытывал сожаление по этому поводу, словно прошедшие века так и не смогли ничего переменить в его мироустройстве. — Я гордился той ведьмой, коей она выросла, её остервенелостью и преданностью нашим идеалам, но она поставила долг выше семьи, а позднее жестоко поплатилась. Один из основателей приподнял волшебницу за подбородок и долго, проникновенно вглядывался в её лицо пустыми глазницами, в коих плескалась одна только тьма.       — Ты напоминаешь мне мою дочь столь запредельно, что иной раз приходится укорять себя, дабы не растерять рассудок. Вот она разгадка. Салазар донимает её из собственных эгоистичных мотивов. Из-за вины перед собственным ребёнком, и желания исправить грехи хлёсткого отцовского воспитания.       — У меня была внучка. Самый первый ребёнок Гормлайт и Мракса, редкой красоты дитя с ледяными глазами…       — Что с ней стало? Я не помню упоминания никакой дочери на семейном древе. У Гормлайт и Олдвина Мракса было двое сыновей — Алгар и Герард Мраксы.       — Верно, но была девочка.       — Не говори, что она носила моё имя. — Мракс усмехнулась, та самая кривая усмешка, будто кричащая слишком многое, дабы быть услышанной.       — Кэтлин. Кэтлин Гормлайт Мракс.       — Всего одна буква разницы. Всё равно, что Кэтлин и Кэтрин — одно и то же имя, различное в происхождении, на манер ирландский и французский. — ведьма неловко улыбнулась, почему-то задумавшись над столь несущественной разницей всего-навсего в одну букву.       — Девочка скончалась от лихорадки в собственной постели. Совсем крохой, около шести лет отроду. Мучительная смерть, — он покачал головой в ненависти над решениями судьбы. — И жестокое наказание для безвинной души за проступки её предков. Гормлайт была радикальна в своих методах, а потому после смерти первенца переубивала половину прислуги, и воззвала к Магии. Мракс задушено ахнула. Госпожа всегда откликалась на зов отчаянной души, поскольку своим детям, собственным живым творениям была верной наставницей и соратницей в делах благих, и не шибко. Однако, всяк знал о непомерной цене за помощь высшей силы, Магия даровала столь же щедро, как и карала за нарушение кровавого пакта. Слизерин, бросив на неё короткий взор, плутовски оскалился.       — Ты верно поняла, бестия. Эта дурёха продала душу в обмен на перерождение своей дочери в колесе Сансары, однажды. Договор был подписан кровью, а цена слишком высока. Магия отделила личину Гормлайт от неё самой, прочь от бренного тела, а оставила выжженную душу и помутившийся от потери рассудок.       — Почему условия уговора выполнились спустя столь длительный срок, исчисляемый веками?       — У Госпожи свои планы на всё, и не нам простым смертным в них вмешиваться, а уж тем более обсуждать их целесообразность. Она одарила своих детей слишком многим, даже умением выживать, если на убийство не было мотива, а вспышка заклятья отрикошетила не в том направлении. Слизерин склонил голову и коснулся ребром пальца чужой щеки. Щеки, обещанной ему когда-то внучки, кою он заполучил спустя бесчисленное количество времени, жизни коей снова угрожали уродливые внешние обстоятельства.       — Никогда не забывай о хладнокровном рассудке. Чувства делают из тебя размазню, а потому первой их кандидатурой на алтарь самопожертвования станешь ты, маленькая бестия.       — Мне не запрещено…       — Что, любить?       — Нет! Щёки Мракс вспыхнули от проницательного взгляда змееуста, а меж тем ледяные пальцы продолжили перемешаться ниже, пока не очертили выступающую ключицу и не остановились на середине груди, в месте меж рёбер. Мужчина поднял красивое, статное лицо выше и вновь начал длительный зрительный контакт между нами. Кэтрин слегка приоткрыла губы, внимательно изучая каждую морщинку на чужой мертвенно-бледной коже, внутри сердито стучало сердце.       — Используй мальчишку, поиграй с ним сколько вздумается твоей натуре, а следом возвращайся в строй. Он не даст тебе добраться до пьедестала власти, попомнишь ещё моё предупреждение.       — Конечно, мы ведь не умеем любить.       — Мы амбициозны. В мире существует два типа предназначения — властвующие и склоняющиеся. Наша задача восседать на троне, задача других строить семьи, на этой незыблемой истине и строятся империи.       — Я не стану устраивать революцию.       — Правильно, всё сделают за тебя. Стоит вовремя появиться в финале, и с этой задачей я помогу тебе справиться, бестия. — Слизерин склонился к девичьей шее, касаясь носом кожи и пробормотал в открытый участок кожи. — Мстить стоит мужчинам, это же он осрамился… Верно? Мракс усмехнулась в ответ, зная наверняка, что в этой партии они сыграли в ничью.

****

Жизнь всегда подконтрольна чужим языкам и действиям, они формируют наш внутренний мир, по кирпичику закладывают фундамент для реализации будущей личности, лепят из глины нового человека. Именно люди крошат, топчут, ломают, целуют, ласкают и позволяют насквозь намочить чужое плечо следами горьких слёз. Наши глаза видят поступки других людей, в голове формируются определённые моральные устои, всегда совершенно уникальные из-за гнилой человеческой сути. Альбус Дамблдор повседневно находил человеческую сущность крайне занятной и в неком роде забавной. Ему нравилось изучать каждого встречного на своём пути, делить людей на категории, рассматривать под призмой пристального взгляда, буквально въедавшегося в кожу, неприятного и местами беспардонного, но то обстоятельство мало волновало великого мага. Ведь, каждое живое существо, имеющее разум, — хотя бы его крупицу — можно было разобрать пополам, словно головоломку, разложить по частям кусочки замысловатого пазла, попутно перепачкаться в крови или чужих слезах, но добиться вожделенного результата, заглянуть внутрь, обвести взглядом каждый функционирующий орган, заглянуть в зрачок очей, расценить насколько износилось сердце и насколько гнилью поражены лёгкие. Альбус наблюдал за жизнями людей, точно они были был насекомыми над которыми можно провести опыт, и никто не выступит в защиту, потому как до мелкой живности никому нет дела, сейчас она есть, а через минуту чья-то рука прихлопнет надоевшую своим жужжанием муху, даже не кинув мысль о хладнокровном уничтожении кого-то живого. Но люди другие. Они существа крайне удивительные, и все разные! Трусливые, отчаянные, злые, хмурые, преисполненные счастья и слишком легкомысленные, разбитые и целые, жестокие и мягкотелые, страшные и потрясающе красивые, дрянные и подобия ангелов воплоти. Между магглами и волшебниками не было разницы. Людская трусливая сущность жила и в тех, и в тех, едва заметная под клеймом избранности у тех кто удостоился великой чести и познал высокородную магию на вкус. Волшебники всегда были жадны и алчны, когда дело касалось власти, всегда им было мало, хотелось революций, справедливости и наказаний. Альбус видел волшебников зажиточными существами, жадными до всех земных благ в силу собственной исключительности, некой привилегированности пред жалкими букашками, именуемых просторечным, едва ли не ругательным «магглы».       — Не ищи здесь помощи, Альбус. Я не смогу дать тебе то, о чём просишь. Высокий стакан с грязными разводами от ранее побывавшего в нём напитка, с громким хлопком опустился на липкую, деревянную поверхность барной стойки. Говоривший тут же схватился за следующий стакан, принявшись протирать тряпкой, явно не первой свежести, но сам хозяин преобладающий чрезвычайным желанием занять чем-то руки. Альбус Персиваль оторвался от разглядывания замыленных бутылок на полке за оппонентом, и сквозь очки-половинки сосредоточился на маге выцветшими от старости голубыми глазами. Он был волшебником, но непростая судьба, полная расприй и чреды лишений, не делала чести молодому лику, пышущему здоровьем в самом расцвете сил, по меркам волшебного мира, разумеется…       — Всё смуреешь. Брошенные в воздух два слова подействовали на Аберфорта не хлеще непростительного, хлыстом ударили в спину, вынудив замереть спиной к редкому гостю, словно вышколенный солдат.       — Прошлое выжечь невозможно, Альбус. Грязь и кровь не смыть с рук, сколь не пытайся ты это сделать, они всегда с тобой, навеки часть тебя с той секунды как окропили кожу.       — В жизни я во многом был повинен, на моих плечах бесчисленное количество грехов, кои я вынужден буду отчитать в судный час. — спокойно констатировал директор Хогвартса, и сделал крошечный глоток медовухи.       — Не прибедняйся. Тебя все почитают, нет в волшебном мире ни единого существа у коего не было бы на слуху твоё имя и кричащие поступки. — в сердитом порыве Аберфорт Дамблдор обернулся на некогда родного человека, и сузил голубые глаза, точь-в-точь те что смотрели на него с ожиданием продолжения экспрессивной речи.       — Всеми правдами и неправдами на протяжении множества десятков лет, ты пытаешься скрыть собственные скверные поступки, бросаешь галдящей толпе в лицо свою добродетель, но никогда не приоткрываешь завесу тёмных тайн, самые потаённые закоулки души и бремя грешных воспоминаний. Ты — воплощение лицемерия и гения в одном лике, и никогда люди не найдут в себе смелости сочетать в тебе две противоположные сущности. До скончания волшебной вечности, одни будут с благоговением зрить тебе в рот в поисках истины, а вторые костерить на чём свет стоит и желать смертной кары. Смеешь винить их?       — Перед тобой я во век буду обнажён. Моя душа, подобная небосводу, столь же многогранна и опасна, я и сам иной раз удивляюсь той бездонной пропасти внутри одного бренного тела. Все мы не без греха… — волшебник в хитрой ухмылке приподнял глаза, и по приевшейся привычке стал искать проявления людской трусости и простодушия.       — Прошлое может затеряться меж страниц книги нашей памяти, однако всегда найдётся любопытная душа, норовящая сунуть нос в чужие дела и докопаться до каждого скелета в шкафу. Можешь ли ты винить людскую сущность за желание докопаться до истины? За жажду утолить праздное любопытство? Альбус прикрыл глаза, словно именно на его плечах держалась непомерная для растерявшего бодрость сосуда ноша. Движением полным усталости, он снял с головы остроконечную шляпу, овеянную миллиардами космических тел. Они блекли на фоне пёстрого алого бархата, но сияли путеводной звездой в этом пропащем месте, пропитанного смесью запахов сырости и перегара. А сам склонился над барной стойкой, как утопающий в робости протягивает первому встречному руку с немой мольбой «на помощь», но при том уже смирившись, что её не получит. Хозяин паба брезгливо дёрнул уголком губ, слишком нелюдим был, да и слушать о чужих проблемах не любил вовсе.       — Собственноручно ты указал всему миру на свою ахиллесову пяту, сам выдал пытливым, мстительным умам слабое место, а следом сетуешь, что те не побрезговали моралью и всадили кинжал в спину? — Аберфорт тихо, по-старчески хрипло рассмеялся, опустив по обыкновению подбородок к груди. Звук его смеха Альбус невольно сравнил с отцовским. Тот слабой дымкой затесался в головной мозг — раскатистый, с ноткой хрипотцы и приглушённости, а потому никак не желал уходить прочь, сколь великий маг не пытался его вытравить. Все мы слабы пред самими собой. Доподлинно не зная, что именно руководил его языком в тот момент, но волшебник заевшую мысль озвучил, будто с надеждой, что после та испарится сама собой.       — С возрастом ты стал смеяться, как наш отец. Хриплый смех мгновенно стих. Сравнение серпом ударило под дых, Аберфорт выдохнул ненавистно, сжимая меж коротких пальцев многострадальную тряпку. Он знал, что говорить с ним было затеей неизбежно приведшей к провалу. Каждый их диалог неизменно был преисполнен ощущением битого стекла во рту, смешивал вязкую слюну и густую наполовину чистую кровь, увлажнял пересохшее нёбо и наносил сотню крошечных ранок. Старший брат служил явственным воплощением всего о чём хотелось забыть и никогда в жизни более не вспоминать.       — Чего ты хочешь, Альбус? Совета? — нетерпеливо отозвался хозяин заведения, вновь схватившись за грязную посуду.       — Советы — бесценная мудрость, дарующая нам мнение соприкасаемое с разношёрстными призмами во взглядах и людском мировоззрении. Взгляд Аберфорта скользнул по расшитой золотом ярко алой мантии, по пышным рукавам и дорожным перчаткам, едва огладил приподнятые в улыбке губы, остановился на сощуренных глазах, чувствуя как отгоревший когда-то пламенный столб, на остатках пепла вновь поднимается ввысь.       — Ты пытаешься контролировать слишком много, и упускаешь из виду десятки выходцев из чистокровных семей, коим ты не угодил одним лишь фактом своего существования. — мужчина принялся нарочито показательно загибать пальцы, первый был указательный с комментарием. — Ты лишил их Грин-де-Вальда — оплота веры и надежды на восстановление былого величия чистокровной знати, ежегодно скрепляешь сургучной печатью десятки законодательных актов, основанных на возвышении магглорождённых и полукровок, заседаешь в Визегамоте, а потому мешаешь реализации коррупции и звону золотых галеонов в чьих-то кошелях. Альбус, ты кость, вставшая у них поперёк горла, конечно, тебя хотят убрать с поля игры.       — Откуда детям знать голос Грин-де-Вальда?! Он заперт в собственной тюрьме уже более двадцати лет! — кулак старшего мага, увешанный парой золотых перстней, звонко соприкоснулся с поверхностью стола.       — У этих детей есть родители. Лорды и Леди с обширным послужным списком связей.       — Мраксы?       — Почему сразу они? В своё время ты насолил слишком многим, дабы сейчас представилась возможность выбрать кого-то единого.       — Потому что я знаю на какие зверства способен отец, дабы защитить свою дочь. Вспомни, как наш отец убил тех маггловских отпрысков, когда они стали излишне пронырливо задирать Арианну. Голова младшего Дамблдора непроизвольно дёрнулась, будто от хлёсткой пощёчины. Он так и не смог простить ему её жизнь. Младшая сестра навеки останется пропастью меж ними, которую невозможно перейти никаким из известных человечеству способов: её не обойти, не добраться вплавь, не вскарабкаться по отвесным камням и скалам. Смерть Арианны Дамблдор омрачила и без того натянутые, точно золотая тетива струны, без неё мир Аберфорта потерял всякий смысл, опустились руки и напала страшная обида, иное чувство, глубокими корнями вцепившееся в бренное тело и не желающее иссыхать, злопамятная обида до скончания веков, та, что будет пламенем мерцать, даже после смерти. Каждый день, каждый раз глядя на портрет единственной женщины его жизни, помимо матери, мужчина чувствовал укор сожаления и ненависть к себе. Не смог, не защитил, не успел…       — Отец ошибся. Он растерял остатки здравого смысла, когда покусился на жизнь беззащитных детей и перебил их, точно свиней на убой.       — Жизнь не даёт права выбора, поскольку право это фундаментально и ложно в своём изощрённом понимании… — задумчиво молвил Альбус Дамблдор, вновь пригубив сладкую настойку медовухи.       — Ты делаешь сейчас то же самое. Другими методами, более продумано и искусно, но точно также обрекаешь невинных детей на падение от руки собственного подопечного.       — Ложь! Чего стоит жизнь десятка, когда можно спасти тысячи? Всё наше существование в этом бренном мире сосредоточенно на несении креста ответственности и тяжких гор на плечах, от коих обязательно следует избавиться.       — Ты жесток.       — Трезвый разум и жестокость похожи меж собой, как две сущности единого целого. Некто видит в жестокости спасение от неминуемой гибели, и единственный шанс на спасение сотен тысяч людских душ, безвинных и навсегда юных где-то глубоко внутри. — Альбус Дамблдор поднял на младшего брата потускневшие от прожитых годов глаза, и проникновенно всмотрелся в глаза их матери на чужом, осунувшемся от старости лице. — Лидер должен быть жесток, когда обстоятельства не предусматривают иного. Мир не может существовать без войны, а война не существует без революций, революции не совершаются без жертв, зачастую добровольных и совсем молодых… Аберфорт поджал подбородок к ключице и бросил на мага перед собой смурной взгляд, словно сам в глубине души метался между двумя вариантами исхода этого их странного и исковерканного в своём извращенстве диалога.       — Ариана тоже была жертвой твоей вынужденной жестокости?       — Вот только не нужно винить меня во всех смертных грехах, брат. Ты и сам сыграл далеко не последнюю роль в печальной кончине нашей сестры, ведь из твоих уст лилась вся та экспрессивная дрянь, кою ты выкрикивал ему в лицо. Знал, что не стерпит, знал насколько жесток человек перед тобой, и тем не менее, как дурак вспылил.       — Смеешь выставлять меня крайним?! — мужской кулак встретился с барной стойкой и громкое эхо удара окутало паб. Несколько посетителей с во время возмущением обернулись в их сторону. — Это ты бросил её на произвол судьбы! Она была больна, а ты вместо поддержки и должного внимания, игнорировал её существование и припадки!       — Она была больна, Аберфорт. Она убила нашу мать.       — Не осознавая!       — Это что-то изменило? — хозяин паба переменился в лице, стоило вопросу слететь из уст захмелевшего было директора с очерченной холодностью. — Вернуло нам мать и отца?       — Отец сам сделал выбор.       — Его вынудили. Им двигал не трезвый рассудок, а хлестающие из глубины души эмоции. Итог стал очевиден: пожизненное заключение и четыре смерти, одна из коих его собственная. Пристало ли нам идти на поводу у чувств, за кои ты столь усердно цепляешься, после пережитого опыта?       — Чувства не могут быть слабостью. Они насыщают нас и влачение нашего существования хоть каким-то здравым смыслом!       — Ложь. Если ты не чувствуешь — ты не жалеешь, а следовательно достаточно силён. Арианна была слаба, её разум не смог справиться с тяготами пут магии в душе. Мне жаль.       — И что? Всего лишь никчёмное «мне жаль»?! — вскричал мужчина, и перегнувшись через деревянную стойку, схватил пальцами воротник чужой мантии.       — Так было предрешено кем-то свыше. Слабые не выживают, даже в дикой природе больных детёнышей бросают собственные матери, дабы избавиться от лишнего груза. Мы ничем не отличны от животных, наоборот, в них больше человечности, чем можно отыскать в каждом из нас. Альбус Персиваль продолжал пристально созерцать гнев и остатки юношеской пылкости в давно огрубевшем теле. Он по природе был слишком умён и хитёр, дабы поверить в липовую веру младшего брата в собственное видение картины эфемерного мироздания.       — Ариана не какая-то пикси! Она была живым человеком, девочкой, которой едва минуло четырнадцать лет, когда ты уложил её в гроб!       — Смирись, Аберфорт. — рука старшего мужчины по-отечески провела по волосам, в большинстве своём покрытых ранней сединой. Мудрая, рассудительная и слишком заразная улыбка спокойствия проявилась на лице директора магической школы. — Научись жить дальше, без оглядки на прошлое и будущее. Они слишком туманны… А по сему в них разглядеть ответ не сможет, даже самый опытный кентавр, тот кто сведущ в звёздных телах больше нас всех. Аберфорт долго молчал, медленным движением, будто бы рассеянным, отпустил пёстрый воротник из плена пальцев и наконец серьёзно изрёк:       — Если желаешь защитить своих студентов от зверских нападений в коридорах, то найди в себе смелость держать потенциального врага ближе, нежели потенциального союзника.

****

Марлин никогда не причисляла себя к тому типу людей, кого невероятно бодрили ранние прогулки ещё до того, как солнце окончательно закрепится на небесном зените в роли самой яркой звезды в Солнечной системе. Тем более, на улице стоял ноябрь и буквально вчера только выпал первый снег, окропив жухлую траву слоем многочисленных, пушистых снежинок. Она поёжилась, плотнее кутаясь в осеннюю куртку, которую привезла из дома ещё в сентябре. Осень в Шотландии всё же славилась более приемлемыми погодными условиями, нежели пасмурный Лондон, без конца роняющий слёзы-капли, город, вынуждающий в любом случае держать под рукой зонтик и привыкать к ощущению мокрых волос на коже спины. Как игрок в квиддич Маккиннон привыкла к постоянной смене погодных условий, поднимаясь на метле в небо, несмотря ни на что, но сегодняшнее утро выдалось уж слишком мёрзлым. Пришлось спрятать закоченевшие пальцы в рукава белой куртки и вернуть волосы в исходное положение, хотя до того они были убраны за уши. Утро не задалось с самого начала. Причиной тому послужил на изумление встревоженный, младший брат Сириуса, который практически вломился в уютное пристанище львов, и крайне напряжённый развернулся в сторону спальни мародёров, миновав её зевающую персону, дописывающую домашнее задание по трансфигурации. Простенькое соколиное перо в собственной руке напряглось, будто сработала особая чуйка на грядущую катастрофу. Причиной был, конечно же, Регулус Блэк. Вечно холодный, собранный и безупречный в своей аристократической манере младший брат Сириуса — слизеринец, ловец команды змей по квиддичу, близкий друг Кэтрин Мракс. Стоило этой мраморной статуе пересечь порог их гостиной, как Марлин заметила взъерошенные вороновы кудри, лихорадочный, и вместе с тем напряжённый взгляд, покрасневший белок глаз, словно его слишком резко выдернули из сна, вместе с тем явно наспех накинутый свитер. Не прошло и пары минут, как с лестницы столь же лихорадочно слетел взъерошенный старший из братьев Блэк, по пути что-то агрессивно втолковывая своему младшему. Тот молчать не собирался, и вот они тихо шипели друг на друга, стоя у подножья лестницы, ведущей в мужское крыло, — босой Сириус и заочно уставший от своего существования Регулус. Она знала единственную причину по которой эти двое соизволили бы заговорить друг с другом, вопреки впитанной с молоком матери, проклятой гордости и осиному упрямству. Что-то случилось с Кэтрин Мракс. Заспанные мародёры, всё ещё в похмелье от вчерашнего вечера, выглядели крайне помято, и к тому же многострадально опёрлись лбами о прохладные стены. Справедливости ради, и сама Марлин находилась не в лучшем состоянии для треклятой домашки, но никакого выбора не оставалось, Макгонагалл прибила бы её за просроченную сдачу заданий. Из общей перебранки братьев Блэк, стало ясно, что Мракс куда-то запропастилась с утра пораньше и слизеринцы с ног сбились в её поисках, что в сути не принесло ни малейшего результата. Выслушав доводы брата, Блэк стал мрачнее тучи. Марлин знала причину, догадывалась слишком давно, дабы отрицание или самовнушение об ошибке имело хоть какой-то смысл… Сириус, вопреки собственному мнению, был открытой книгой в плане эмоций и отдачи чувств. Юноша был настоящей личностью, экспрессивной, живой, со своими тараканами, и лицом, полным красок, разнообразных мыслей, поглощающих дум... И не сложно стало заметить продолжительные взоры вслед уходящей фигуре с изумрудным галстуком, признаки беспокойства периодически мелькающие в туманных глазах и пожирающую Мародёра ревность. Маккиннон более никогда не спрашивала, какое именно качество настолько зацепило его в этой холодной стерве, вынудило прикипеть к её персоне горячим сердцем и широкой душой. Марлин не понимала, да и он в её понимании не нуждался вовсе. Не выдержав нарастающих между молодыми людьми споров, гриффиндорка поставила в конце предложения жирную точку, обратившуюся в чернильную кляксу, плюнув на правильность, и подхватив под руки все разбросанные письменные принадлежности, удалилась в свою комнату. Под мирное сопение Адары, тихий храп Алисы и громкое дыхание Лили, Марлин накинула на плечи белую куртку, сунула за пазуху волшебную палочку и на цыпочках прокралась мимо группы парней, затем миновала недовольную ранним подъёмом Полную Даму и поспешила на выход из замка, пока вредный завхоз не начал утренний обход со своим адским отродьем… Ноги, словно подталкиваемые кем-то свыше, вывели её к берегу Чёрного озера, где на пристани замелькал силуэт той, кого Марлин Маккиннон никогда не в силах будет позабыть. Из её памяти со временем сотрётся красивое лицо Сириуса, но лик Кэтрин Мракс навсегда останется с ней, как завсегдатае напоминание о той на кого её променяли. Стараясь не шибко создавать шум своими шагами, девушка предельно аккуратно, даже будто бы опасливо, стала подходить ближе. И только тогда глаза гриффиндорки уловили весь силуэт целиком, — шоколадные локоны разметались по спине, тихонько подлетая, когда утренний ветерок решал поиграть с ними в салки, на ней не было никакой мантии, лишь лёгкая рубашка и атласная юбка ниже колен, в отдалении стояли балетки с дорогой пряжкой. Марлин чуть не вскрикнула, стоило заметить опущенные в ледяную гладь воды ноги без колгот, чулок или хотя бы гольф. Длинные пальцы, — причина зависти многих девушек Хогвартса, — спокойно касались деревянной пристани по бокам от её тела. Девушка вздрогнула, когда не повернув головы, Мракс заговорила с ней.       — Чего ты крадёшься, Маккиннон? Марлин неловким истуканом замерла на месте, стоило другой девушке откинуть голову назад и с хитрым прищуром под призмой неземной усталости, растянуть уголок губы в усмешке.       — Ты сумасшедшая. — на приподнятую тёмную бровь, решила прояснить. — Вчера снег выпал, а ты ноги в воду опустила.       — Пустяки, она не холодная. — Кэтрин снова приподняла ледяные глаза на однокурсницу, и Марлин всего на несколько продолжительных мгновений засмотрелась в их глубину. Почему-то Мракс показалась ей слишком уставшей для раннего утра, словно мешки под глазами не были видны на гладком лице, но зато отчётливо прослеживались где-то под кожей, да и сама её отрешённость шли в разрез с обыденным воплощением Кэтрин Мракс.       — Садись. Или предпочтёшь изучать мой профиль стоя? Без лишних слов блондинка опустилась на помост, но руками обхватила колени, подтягивая ноги в кроссовках к груди, золотистые волосы её рассыпались по плечам, а сама она задумчиво устремила карие глаза на гладь озера. Ощущения были странными. По правую сторону, слизеринка щёлкнула пальцами и прикурила единственную сигарету из помятой пачки. В прохладный, утренний воздух взметнулся приторно-вишнёвый дым, причудливыми зигзагами затерявшийся в предрассветном тумане над водой. Тишина не сводила с ума, не была по обыкновению наэлектризована ненавистью и жаждой вырвать Мракс клок волос, унизить или выплюнуть оскорбления прямо в бесстрасное аристократическое лицо. Наоборот, та несла странное, чуждое для восприятия спокойствие, когда они сидели на деревянном помосте, диаметрально противоположные друг другу во всём и просто молчали, глядя вдаль на постепенно возвышающееся солнце.       — У… — судорога поселилась в горле, пока гриффиндорка упрямо сглотнула и смутилась под вопросительным взглядом снежной принцессы.       — У тебя всё хорошо? Выглядишь…       — Отвратительно?       — Устало. — поправила девушка, отрицательно качнув головой на предложенную сигарету. — Очень устало…       — Всё в порядке. — из-за сигареты чуть охрип голос, и Кэтрин кашлянула, желая вернуть ему прежнюю ясность. — Хочешь спросить о чём-то?       — Он тебя любит. Я же вижу. Кэтрин взглянула на неё, усмехнулась, как всякий взрослый над лепечущим дитя, и повела правым плечом, остановившись взглядом на хорошеньком лице Маккиннон. Возраст пошёл этой несуразной плебейке на пользу.       — Чудно́… — приторный дым вновь взметнулся в воздух из приоткрытых розовых губ, когда ведьма поболтала ногами в водной глади, послав небольшую рябь.       — Ты не любишь его, да?       — Какая тебе с этого выгода, Марлин? Разве жалеешь его, после того как он переступил через твою симпатию, будто прилипшую к подошве ботинка жвачку? Голубые глаза проследили, как сжались женские пальцы в кулак, а на лице застыла гримаса.       — С одной стороны, я ему искренне сочувствую, поскольку сама знаю какого это, когда объект твоей влюблённости динамит, и…       — Что делает? — Мракс склонила голову набок, как любопытный филин, и пару раз хлопнула тёмными ресницами.       — Динамит. — неловко повторила гриффиндорка, но заметив всё тот же непонимающий взгляд, взмахнула руками, пытаясь объяснить, будто на пальцах.       — Ну, это как отшивает, отвергает, отталкивает…       — Ох, ясно. Ваши маггловские нововведения в культуру британской речи, конечно. Я признательна, что пояснила.       — Не за что, так вот... Сама не заметив, как распылилась от внезапного осознания, что общение с Кэтрин Мракс может быть… сносным. Маккиннон продолжила оборванную мысль.       — Но, с другой стороны мне чертовски смешно каждый раз, когда ты его унижаешь и смеёшься…       — Он буквально шут. Потешаться над ним, едва ли не благодатное деяние.       — Ты будто со страниц книги из восемнадцатого века сошла! Что за старообрядческие словечки? — блондинка с закусанной губой повернулась к Мракс, встретив провокационную ухмылку, словно кричащую: «ну же, испытай удачу».       — Ты не любишь Сириуса Блэка, Маккиннон.       — Что?! Откуда тебе знать об этом вообще? — внезапно исчезла вся атмосфера нейтрального общения, стоило наглой Мракс вновь влезть не в своё дело. Гриффиндорка нахмурилась, спрятав онемевшие пальцы в рукава куртки.       — Ты влюблена в собирательный образ, в идею быть с ним в долгосрочной перспективе, но его ты не любишь, ведь попросту не знаешь, как любит Блэк. — поднятая вверх ладонь предотвратила, готовую прорваться плотину нелицеприятных комментариев.       — Блэки умеют душить своей любовью, они любят настолько рьяно, что могут перекрыть кислород, словно ощущение цепких пальцев, сжимающих шею. Сириус жаждет взаимности, он может быть буквально одержим идеей заполучить ту, кою возжелал. И не столь важно какими способами и методами, но он получит. Возможно, ты и готова балансировать на грани между одержимостью и любовью, но он не позволит тебе.       — Он одержим тобой, а ты становишься зависима от него. Резкий поворот головы и безупречный профиль приобретает хмурые оттенки, выделяются желваки, падают вниз брови, чуть щурятся опасно потемневшие глаза. Столь легко и мгновенно она впала в гнев, от одного лишь упоминания собственных чувств.       — Что за вздор вырывается из твоих уст, Маккиннон?       — Ты прокляла Серайз Гринграсс, не так ли? Карие глаза пристально сканировали чужое лицо на наличие ярко выраженной паники, не хуже министерских ищеек из аврората, но вот только… У Кэтрин Мракс были слишком хорошие учителя. Врала она, столь естественно, как дышала, и мало кто мог с первого раза уличить её во лжи.       — Ты чемерицы объелась? Раз хватает смелости обвинять меня в подобной гнусности.       — Портреты шепчутся, не я.       — Пусть шепчутся сколь угодно, моей вины в случившемся с Гринграсс нет. Как староста, я должна быть ответственна за её безопасность после отбоя и нахождение на территории гостиной, однако произошедший инцидент и на мою совесть наложил отпечаток. Перед Дамблдором мне нести отчёт.       — И всё? Не попытаешься выяснить кто напал на твоих же?       — С какой стати? — тёмная бровь в истинно высокомерном жесте взлетела вверх. — Я им матушка-наседка, дабы за каждым отпрыском бегать? Эй нет… Пусть Дамблдор во всём и разбирается, мне нет до неё резона.       — Ты жестока. Не понимаю… Как ты можешь быть такой…такой…       — Какой? — Мракс обронила короткий смешок. — Я честна с тобой сейчас, но ты видишь, лишь то что тебе хочется видеть. Мы не похожи на вас, импульсивных гриффиндорцев, наш приоритет — трезвый разум.       — И лицемерие, самолюбие, эгоизм.       — Да, я защищу своего человека, и без зазрения совести брошу группу незнакомцев на произвол судьбы. Меня волнует только собственное благополучие, и плевать я хотела на окружающих, их мнение и перемывание моих косточек за спиной. — Мракс усмехнулась, вновь одарив ледяным взглядом, хлёстким, как добротная пощёчина. Истлевший окурок сигареты полетел прямиком в Чёрное озеро, когда слизеринка вновь махнула ногами.       — Годрик… — Марлин рассмеялась, опустив голову на колени, и вновь подняла глаза на самого неожиданного собеседника из всех возможных. — Ты не любишь никого, кроме себя, не так ли?       — Пожалуй, так и есть. — Кэтрин пожала плечами, будто не призналась только что в худшей из вещей. — Тебе тоже стоило бы попробовать, иначе рискуешь получить нож в спину от тех в ком растворилась.       — Я давно отпустила… Пытаюсь держаться глубоко внутри души, но знаю, что проиграла тебе ещё задолго до того, как Сириус раскрыл мне глаза. Знаю, что завидую тебе, потому что он выбрал тебя из всех, а ты не приложила к этому выбору ни капли усилий. Я ненавижу тебя за это… — последнюю фразу Марлин уже шептала, поскольку голос странно дрожал, а на глаза навернулись горькие слёзы обиды. От того, что она начинала понимать почему именно к Мракс прикипела блэковская душа.       — Разве любовь нужно заслуживать? — ледяные пальцы приподняли чужой подбородок, неожиданно покровительственно, пока на красивом лице расцвела истинно девичья улыбка. — Она сама застанет тебя врасплох, не требуя ничего взамен, просто оглянись вокруг.       — Почему говоришь мне это? Ты же ненавидишь меня…       — Ненавижу? Хах. — Кэтрин вновь склонила набок голову, а затем отвернулась в сторону водяной глади, всматриваясь в их совместное отражение. — Мне всё равно на тебя, Марлин. Я не живу зацикленностью на тебе или ком-то ещё, и без того хлопот предостаточно.       — Разве я зациклена?       — А ты ненавидишь? Встречный вопрос попал в цель, точно, пущенная из лука стрела пробила сердцевину мишени. Марлин задержала дыхание, мысленно сосредоточившись на счёте цифр задом-наперёд, как её учил отец в детстве, когда соседские мальчишки дразнили за веснушки.        — Мне пора. Скоро завтрак… Ты пойдёшь?       — Посмотрим, однако не думаю. Я сыта по горло.       — Регулус тебя искал. Кэтрин повернула к ней голову и оскалилась, сверкая глазами-ледышками. Марлин вновь замерла на месте, поглощённая женским силуэтом в единении с утренней природой.       — Ты же не выдашь меня ему?       — Ничего не обещаю. — столь же фривольно ответила волшебница, при этом небрежно махнула рукой, мол «я подумаю». Мракс учтиво кивнула. Решение было принято удивительно легко и в кратчайшие сроки, стоило только Марлин Маккиннон переступить порог замка Чародейства и волшебства. Величественные стены навевали давние воспоминания, а путь до родной гостиной, казался возвращением в тёплый дом, где пахло выпечкой с корицей и с визгами сновал туда-сюда шибутной младший брат. Она нашла Сириуса в одном из кресел, ближе к горящему камину. Его длинные пальцы были напряжены и сцеплены меж собой, с такой силой, что побелели фаланги с серебряными перстнями, а губы в искреннем беспокойстве были поджаты. Молча опустилась в другое кресло и с глубоким вздохом, собралась наступить себе на горло.       — Она на помосте у Чёрного Озера. Без мантии. Блэк, до того совершенно проигнорировавший её появление, резко дёрнулся и вперился в неё жаждущим взором дымчатых глаз. Его шейные позвонки громко хрустнули от неожиданности крутого поворота, и Марлин чуть вздрогнула от напора молодого человека.       — Откуда ты… Хотя, мне плевать. Благодарствую, Марлин. Он отсалютовал ей двумя пальцами от виска, прежде чем скрыться в коридоре мужского крыла, и вернуться с двумя тёплыми мантиями под мышкой. Грузные, высокие ботинки немедленно ударялись о скрипучие доски, пока за считанные секунды Сириус не исчез за портретом Полной Дамы. Девушка громко выдохнула, и с той же новообретённой решимостью, стукнув ладонями по коленям со звонким шлепком, направилась в одну из спален женского крыла. Кажется, у неё есть ещё один, но на сей раз последний эпизод в той истории, где ей нет места.

****

Вновь играючи полоснув босыми ногами по тёмной водной глади, юная ведьма поджала пальцы, и приглушённо, на грани слёз выдохнула, плотнее сцепив зубы меж собой. Неосознанно прикоснулась ледяными пальцами к шее, та словно бы жгла от удушья в далёком мире грёз. Салазар сделал то нарочно, — оставил ей единственное цельное воспоминание от их встреч, намертво приклеил ощущение чужих мужских рук на тонкой коже, гримасу ненависти на красивом, благородном лице, сплюнутые в порыве чистой ненависти слова, ощущение грузного тела на собственном животе. Пытался или огородить от возможной ошибки, иль же наоборот, на корню зарубить всё святое, что в ней осталось. Признаться в чувствах легче вслух, нежели самой себе. А Мракс не знала, были ли они при ней, поселились ли в упрямом сердце, проросли ли чувства глубокими сорняками внутри грудной клетки… Она умела любить семью и близких друзей, готова была биться до последней капли крови за каждого из них, поскольку беспредельно и преданно дорожила. Но с ним… Всё иначе. В этих эмоциях нет ничего дружеского, нет нежной привязанности и ощущения дома, но есть жестокая потребность быть единственной, кто способна им обладать, пустить длинные пальцы в грудину, словно жадное чудовище, и сжать чужое гордое сердце, наслаждаясь каждым упрямым ударом. Она хотела его руки на себе, ощущения колец в волосах и жар блэковских жадных до первенства губ.       — Как же глупо, даже в собственных мыслях звучу, как героиня низкосортного маггловского романа. Позор. — Мракс наклонилась ниже, зачерпнув в ладошку пресную, бодрящую воду и умыла разгорячённое лицо. Хотелось заплакать, но слёз не было ни на йоту, зияющая пустота. Она резко подняла голову и уставилась прямо перед собой, чувствуя присутствие человека за своей спиной. Не трудно было догадаться, чью именно персону принесла нелёгкая судьба, будто насмехаясь над одной из миллиарда своих подопечных. Говорить с ним не хотелось, хотя хлёсткой обиды не осталось. С вчерашними обстоятельствами нужно было переспать ночь, а уже как следствие наблюдать за зарождающимся исполинским ужасом в глазах Серайз Гринграсс и постепенно угасающим сознанием, оторванным от реальности того вечера.       — Я… Мне жаль, Снежинка, я клянусь, это не… — он порывисто заткнулся, но следом продолжил, как будто горло свело судорогой вины. — Ничего не значило. Девушка не соизволила повернуть на него лицо иль зацепиться взором голубых очей, однако тёплую мантию с ароматом порошка и мужского парфюма приняла, позволив верхней одежде опуститься на хрупкие плечи, на кои возложена была слишком уж большая ответственность для их юных лет.       — Я дурак, скотина, идиот и все самые презрительные характеристики, которые только существуют во всех языках, но ты знаешь, что никто, кроме тебя, моей душе не важен и не нужен. Ни в ком более не нуждается сердце, и ни к чьим больше прикосновениям не прикипело тело. Молодой человек встал на колени рядом, не смел прикоснуться, только лишь пачкая ткань брюк на коленных чашечках, и сложил руки, точно в молитве языческому идолу, кому молиться было запрещено всеми ветхими и природными законами, но Сириус не терял веру в нечто атеистическое, противоречное всему на свете.       — Моя ненаглядная, боль моя… — Кэтрин вздрогнула, стоило огненным ладоням, обхватить её ноги, вытаскивая из мёрзлой воды. Шершавые мужские ладони уложили стопы на собственные бёдра, согревая тёплыми прикосновениями.       — Зачем истязаешь себя? К чему эти мучения? — на его лице залегли морщины беспокойства, от нахмуренных бровей и поджатых губ. Вторую тёплую мантию, юноша снял с себя, и накрыл окоченевшие стопы, вовсе не жалея о том, что теперь ветер пробирался ему под рубашку, остужая молодое, разгорячённое тело. Голубые глаза мельком охватили укрытые ноги, чувствуя деликатные, как пёрышко, касания подушечек пальцев. Рядом с этим мародёром всегда было тепло, потому как её комфорт он ставил в приоритет над своим. Слизеринка ненавидела его до щемящего чувства в груди, но щёлкнула пальцами. Сириусу стало тепло.       — Ты душил меня во сне сегодня. Твои пальцы сжимали мою шею, пока я теряла контроль над собственным дыханием...       — Вздор. — он посмотрел ей прямо в глаза, припадая к женским пальцам губами, будто грешник, умоляющий высшее существо об искуплении.       — Я никогда не смогу причинить тебе боль, Кэтрин. — серые глаза проникновенно захватили голубые в плен. — Кто угодно, но не ты. Она ненавидела иррациональное чувство в груди, учащённое биение сердца и сбившееся в груди дыхание. Чёртовы Блэки, исчадья ада, не иначе. Дети Сатаны.       — Говоришь, любишь?       — Именно так. — от отсутствия сопротивления, Сириусу снесло крышу. Как в бреду, он потянулся к чужой шее, аккуратно проводя по коже с ароматом лаванды кончиком носа. Мракс замерла на месте, сжала чужую мантию меж пальцев, не вправе терять лицо.       — Если бы встал выбор, — проворные женские пальцы вплелись в паутину иссиня-чёрных кудрей, и Блэк тяжело втянул воздух, наклоняясь ближе к ледяным касаниям. — Убить меня, но спасти тысячи жизней или позволить мне дышать, но загубить других. Убил бы, Ошибка Блэков?       — Нет. — решительный ответ последовал через секунду, чередуясь с очередным поцелуем внутренней стороны ладони. — Твоя жизнь стоит куда дороже, чем тысяча загубленных.       — Бравый гриффиндорец ставит одного человека выше всего мира?       — Я сделал для себя необходимый выбор. Кэтрин, — он словил внимательный взгляд на себе, и только тогда молвил, не выпуская из плена. — Ты приоритет. Я никогда не хотел бы причинить тебе боль, ты ведь такая нежная девочка, разве ты не заслуживаешь любви и безоговорочной преданности? Мм?       — Об этом думал, когда лез целовать Серайз?       — Она получила по заслугам от одной очень сильной ведьмы… Портреты не умеют держать язык за зубами.       — От какой, интересно? Хочу расцеловать её в обе щёки. — Мракс усмехнулась, пока Сириус заправил шоколадный локон ей за ухо.       — Я тоже… Кэтрин улыбнулась, истинно девичья улыбка, как будто они были обыкновенными подростками, у кого из забот несделанное эссе или зелье, взорвавшееся в котле. Бродяга приблизился ближе, касаясь с ней лбами, и уже приблизил губы, чувствуя чужое лёгкое дыхание на своих обветренных, стоит только наклониться вперёд и вкус чужих губ, словно наркотик, вновь станет свеж в памяти. Сириус сделал первый шаг, Кэтрин отвергла. С закусанной губой, ведьма отстранилась, но позволила себе оставить целомудренный поцелуй на чужом виске, придерживая голову Блэка двумя руками, растопырив пальцы. Он задохнулся в обречённом стоне, зарываясь лицом в её волосы.       — Хочешь доказать, что предан?       — Что угодно, проси о чём хочешь, Снежинка.       — Ты глуп, Ошибка Блэков, невероятно туп. — волшебница рассмеялась, и оторвалась от созерцания рассвета над макушкой гриффиндорца. **** Они не могли заметить два женских силуэта, застывших под ветвями раскидистой ивы. Та, словно в любое время года, стояла унылая и вечно зелёная, красивая в своём несчастье… Ведь когда-то среди волшебников ходили легенды о том, что ивы умели плакать от горечи не хуже людей, те кого не смогли завлечь в свои воды коварные и прекрасные сирены. Почему-то Марлин всегда верила в эту историю, вроде какая-то глупость, а вроде и звучала весьма реалистично. Она робко обняла, рядом стоящую Мэри за плечи, и опустила светлую макушку на смуглое плечо, прикрытое бежевым плащом.       — Видишь, Мэри? Это заведомо проигрышная игра. На глаза лучшей подруги навернулись злые слёзы обиды, и Маккиннон сочувственно прижалась крепче, стараясь утешить собой, своим теплом, потому что сегодня… Сегодня она поняла, казалось бы элементарные вещи.       — Я… Нет! У них не по-настоящему, он просто забавляется с ней, иначе не сбежал бы из-под венца.       — Сириус сбежал от семьи, Мэри. Не от неё…       — Нет. — она в отчаянии замотала головой, мелкие кудряшки вторили ей и скакали из стороны в сторону.       — Мне жаль…       — Ты на её стороне?! — красные глаза МакДональд с ярко выраженной обидой обратились в сторону плеча, где по-прежнему покоилась голова подруги.       — Я на твоей стороне, Мэри. И всегда на ней буду, но не здесь и не сейчас. Именно поэтому, я и пытаюсь тебя уберечь…       — Уберечь?! От чего ты собралась меня беречь?! — громко осведомилась другая гриффиндорка, поздно почувствовав, как чужая ладонь закрыла рот с тихим шипением.       — От разрушенных воздушных замков и разбитого сердца. Необходимо было показать тебе то безумие, что творится между ними. Сириус никогда не сделает выбор в обход Кэтрин.       — Она приворожила, она… — Мэри становилась всё тише, пока не умолкла окончательно, глядя на то, как Марлин медленно качает головой, глядя на неё со взрослым снисхождением.       — Когда она ответит взаимностью, Сириус потеряет голову. Мне безумно жаль, Мэри, всё это дерьмо… Не ввязывайся в него больше, хватит.       — Сириус легкомысленный, он ведь… Он не любит её, раз целуется с другими девушками!       — Сириус однолюб. И любовь эта принадлежит Кэтрин, и только ей одной. МакДональд, ты сама слышала его слова только что. Они умолкли, стоило Кэтрин Мракс отпрянуть и звонко, по-женски мелодично рассмеяться. Сириус смотрел на неё тем взглядом, который нельзя интерпретировать, слишком глубоким и проникновенным, полным восхищения и любви, уже даже не влюблённости. Серые глаза ещё никогда не горели так ярко на их памяти… Хватило одного только взгляда на всегда надменную слизеринку, и они зажглись ярче любой звезды. Стоило только прислушаться к разговору внимательнее…       — Если он прыгнет, то разобьёт мне сердце.

****

      — Прыгни в Чёрное Озеро. Проплыви в глубину столько метров, сколько позволит выносливость. И…если сможешь вынырнуть, а морские твари не станут тебя вечность топить, то прощу вчерашнюю досадную оплошность. Так уж и быть. С плутовской ухмылкой, один-в-один Салазаровой, ведьма принялась накручивать локон волос на указательный палец, при этом не спуская очей с фигуры напротив. Бродяга напрягся. Мышцы спины проступили через рубашку, а дымчатые глаза сузились, пытаясь разгадать серьёзна ли она в своих намерениях. Разумеется, она была серьёзна, бывало ли с Кэтрин Мракс когда-то легко и просто? Пожалуй, именно этим и зацепила. Сириус с детства обожал препятствия и сложности в любом деле, а потому и в делах любовных не могло выйти иначе.       — Признайся, Снежинка, ты придумала именно это, дабы увидеть меня голым?       — Для того, чтобы увидеть тебя голым, мне даже не нужно изощряться и что-то придумывать.       — Туше. Кэтрин вновь рассмеялась, откинувшись затылком на холодную пристань, и снизу вверх принялась наблюдать, как молодой гриффиндорец поспешно расстёгивает многочисленные пуговки рубашки, в утренней тишине около берега Чёрного Озера, звякнула пряжка ремня.       — Оставь брюки. У сирен острые когти, они могут порвать плоть, а я не хочу тащиться с тобой в больничное крыло.       — Такая милая.       — Всегда для тебя. — девушка вновь улыбнулась, заразившись широкой белоснежной улыбкой на лице Сириуса. Тот шутливо поклонился, подложив собственную рубашку под затылок девушки, и вновь вздев ремень в петли, избавился от ботинок.       — Ещё не поздно передумать, Ошибка Блэков…       — Тогда не простишь? Отрицательное покачивание головы из стороны в сторону, послужило контрольным аргументом, и Сириус сложив руки, а после предварительно задержав дыхание, нырнул в чёрную гладь. Кэтрин легонько улыбнулась, чуть приподнимая голову и заслонив лицо от попадания холодных капель. С диким визгом раздались чьи-то шаги, и волшебница с искренней досадой оглянулась на двух гриффиндорок.       — Зачем так визжать? Всю лесную живность распугали, небось и до замка эхо дошло.       — Ты чокнулась?! Озеро опасно, какие только кровожадные твари там не водятся, а если он замёрзнет и утонет? А если русалки утащат его, или того хуже станут топить? А тритоны? А гигантский кальмар?! Мракс поморщилась, едва сдерживая желание повторить вчерашнее ночное шоу.       — МакДональд, успокойся. Никакая морская тварь, включая гигантского кальмара, не обречёт себя до конца жизни терпеть его общество. Это людям не под силу, уже не говоря о чутких натурах магических существ.       — Ты! Да ты! Настоящая стерва!       — Мэри, пожалуйста…       — Попала в самое сердце, я оскорблена. — слизеринка ловким движением вскочила на ноги, столь поспешно и неожиданно, что гриффиндорки опешили, неосознанно отступив на несколько шагов назад. — А теперь, успокой свою маленькую грязнокровку, и подите прочь. Я всё ещё исполняю обязанности старосты, а Гриффиндору так тяжко набирать очки, потерянные шайкой мародёров…       — Это злоупотребление полномочиями старосты! Мы можем пожаловаться директору!       — Да хоть Министру магии, только завтра, каждый первый вторник месяца он приходит к нам на ужин. Девушки задохнулись от подобной наглости, когда Мракс взмахнула, невесть откуда взявшейся, волшебной палочкой с коротким заклинанием, стирающим память.       — А теперь, вы двое забываете этот разговор, возвращаетесь на место, а затем уходите без лишних вопросов. Ясно? Студентки с пустыми, полностью отсутствующими выражениями лиц кивнули, и отправились в сторону величественного замка, пристанища для всех студентов, попадающих под чары распределяющей шляпы в одиннадцатилетнем возрасте. Мракс хмыкнула. Возможно, она могла бы исключительно по-женски посочувствовать бедняжкам, коих постигла незавидная участь быть отвергнутыми одним из главных ловеласов Хогвартса, но сочувствие было ей чуждо, ровно как и чувство отверженности. Как могла она им сочувствовать, когда сама желала его? Дурость. Кэтрин могла бы влюбиться в Сириуса Блэка, если бы это не означало готовность жертвовать всем, ради него. Всплеск воды вынудил повернуться, где-то поблизости по воде шли круги, расплываясь всё сильнее, когда хвост русалки появлялся и опускался на поверхности, во время чересчур быстрого плавания. Тварь охотилась, чувствуя горячую, человеческую кровь, и страстно желая впиться кучей заострённых зубов в плоть жертвы, разорвать сладко пульсирующую вену на шее…       — Диффиндо! Режущее проклятье угодило точно в цель, вспарывая горло морской твари, явно жаждущей поживиться тем, кто принадлежит самой Кэтрин.       — Не люблю соперниц, милая. — с удовлетворением глядя на расползающееся кровавое пятно, Мракс слушала истошный предсмертный вопль русалки ровно тринадцать секунд, до тех пор, пока мерзкий визг не стих окончательно, а растерзанный труп, тряпичной куклой, стал опускаться на глубину. Следом вынырнул Сириус. Довольный, как дракон, объевшийся мяса, Бродяга вскарабкался обратно на помост, едва заметно дрожа. Мракс, кокетливо моргнув тёмными ресницами, вплотную прижалась к телу молодого человека, чувствуя как в собственную одежду впитывается влага, капает с промокших кудрей ей на лоб, скатываясь ниже. Сириус же чувствовал, как смазанные поцелуи божественно и вместе с тем греховно, ощущаются на разгорячённой после морозной воды шее. Будь он проклят, если его тяжёлое дыхание от удовольствия, вырвалось изо рта вслух. Но, судя по ухмылке, кою он ощутил на коже, слизеринка легко сопоставила дважды два, а потому к невинным поцелуям прибавился дразнящий кончик языка, огненными цепями, проходящийся по шее, слизывая пресную воду озера с кожи любовника.       — Не съел тебя гигантский кальмар?       — Мне повезло на него не наткнуться. Мракс щёлкнула пальцами, удваивая эффект от наложенного ранее согревающего заклинания, и аккуратно уложила ладонь на наряжённый живот с контурами кубиков пресса от постоянных спортивных тренировок. Наглец стал на добрые две головы выше неё, в виду отсутствия у неё привычных каблуков, а потому она с маниакальным триумфом, довольствовалась только лишь шеей, чувствуя под ухом тяжкое дыхание и жёсткую ткань ширинки классических брюк.       — Потеряешь голову — не стану останавливать. — прошептала Кэтрин, распахнув глаза шире, стоило влажной ладони Блэка пробраться под ткань блузки и фривольно прикоснуться к худому животу, пробираясь выше.       — Нам в любом случае стоит остановиться, иначе заболеешь. Не пристало очаровательным старостам в больничном крыле время коротать.       — Сам не боишься заболеть? Как же замок проживёт неделю спокойно? Не порядок. Румянец на щеках выдавал все эмоции с головой. Сириус находил Кэтрин исключительно самой красивой из представительниц прекрасного пола. Конечно, его мать и кузины были красивы, тому виной блэковская кровь, густая копна чёрных кудрей, высокие скулы и шторм в серых глазах, но Кэтрин Мракс… Она являлась воплощением слова «красота», будто её силуэтом вдохновился создатель этого слова. Достаточно лишь взгляда в бездонные айсберги глаз, и корабль самообладания непременно потерпит позорнейшее из крушений.       — Je t’aime tellement, Catherine…       — Не говори мне об этом… — она попыталась отстраниться, сделала шаг назад, но схваченная за предплечье, носом чуть не впечаталась в ямочку меж ключиц.       — Почему?       — Знаешь, что я могу сдаться. Сириус мог бы умереть на месте прямо сейчас, бренным трупом свалиться в грёбаное озеро, но он бы умер до одури счастливым. Произнесённые девушкой слова всегда стоило умножать на два, а то и на три. За одним словом часто скрывались с десяток других: просьбы, мольбы, восклицания. А он был ей полной противоположностью, всегда говорил много, но искреннего смысла в слова не вкладывал, что заметно отягчало поиск истины в пустословной болтовне.       — У меня есть шанс? — Сириус проникновенно заглянул ей в глаза, и на этот раз был крайне серьёзен. Его глаза кричали громче всяких слов.

«Если сейчас откажешь, то я оставлю тебя в покое раз и навсегда, потому что твой выбор мне дороже собственных мучений»

Те слова скрывались за напряжённой позой и излишне крепкой хваткой. Кэтрин хотела было трусливо сбежать, поджав воображаемый хвост. Когда дело касалось чего-то столь мелочного и незначительного, как чувства, все Мраксы тушевались и отводили глаза в сторону. Её матушка всегда открыто признавалась отцу в любви, и легкомысленно рассуждала о тех чувствах, что он в ней пробуждал и продолжает пробуждать до сих пор, а папа только неловко отводил глаза в сторону или улыбался уголком губ, но всегда молчал. Зато он нанял целый штаб лучших лекарей, когда мама особенно тяжело переносила очередной выкидыш, это он каждый раз возвращал её к жизни и позволял ронять горькие слёзы себе в грудь, когда обстоятельства шли не так, он ограждал её от завистливого шёпота, заслонял спиной, когда ей требовалось время натянуть маску светской львицы плотнее. Папа никогда не говорил «люблю», но все его поступки, так или иначе о ней молвили. Кэтрин была такой же. От осинки не родятся апельсинки. Она привыкла выражать любовь в действиях, ласковыми касаниями или необходимым человеку молчанием; она кричала «люблю», когда поздними вечерами в замке Мраксов, рассказывала маме о своей жизни, приоткрывая завесу чувств, она говорила «люблю», когда всю ночь сторожила сон Регулуса после очередного кошмара, «люблю» выражалось в молчании, когда она лежала на груди у крёстного и слушала его рассказы о детстве, клич о любви витал в воздухе, когда Кэтрин раз за разом давала Люциусу шанс, с каждым новым шансом всаживая каблук в собственное горло, она тихо признавала любовь, когда позволяла Барти изливать душу рассказами об отце и ласково перебирала соломенные волосы, когда Рабастан сломался после смерти матери, а она бережно склеивала осколки его сердца заново, не страшась о них пораниться. В её жизни, только двум мужчинам она позволяла сознаваться в любви вслух — родному отцу.       — Да. Есть. И Сириусу Блэку. Это был конец. Сириус пропал окончательно, в тёмной бездне с именем Кэтрин Мракс.

****

[Обед того же дня.

Англия, Литтл-Хэнглтон. Замок Мраксов]

Сегодняшний день не задался с самого утра, когда в Англии пошёл мокрый снег, смешиваясь с дождём, и размазывая всю грязь и слякоть по ранее чистым улицам, ветер хлестал по окнам, словно надеясь на предложение о ночлеге от благородных хозяев. Андреа Мракс куталась в изумрудную шаль, сидя на одном из многочисленных кресел западной гостиной, где по обыкновению стали собираться члены их небольшого альянса. Абраксас опустился на подлокотник рядом с ней и они тихо переговаривались о грядущем Рождестве, статьях Пророка и об очередной замужней девице, гревшей постель кузена последние два дня.       — Кого мы ждём, позвольте осведомиться? — на свой страх и риск, голос подала Нарцисса. Она пила чай в компании своего дяди, однако понемногу стали сдавать нервы.       — Мы ждём Эмилин Крауч. Она спешила с важными вестями. — терпеливо ответила Леди Блэк, до того дискутирующая с Эйлин Принц о приготовлении качественных ядов.       — Лишь бы это было что-то важное, потому как у нас зарисовываются проблемы. Голос Чарльза Мракса разрезал тишину, приглушённую разговорами в пол тона и ударом фарфоровых чашек о блюдца. Голова Беллатрисы заинтересованно дёрнулась в сторону входа, случайно ударив кудрями дядюшку в лицо. Орион только закатил глаза, но с не меньшей заинтересованностью уставился прямиком на вошедшего товарища.       — Что случилось, Чарльз?       — Дамблдор случился. — на вопрошающий взгляд жены, мужчина поспешил объясниться, попутно передав той в руки пергамент с письмом.       — Что-то серьёзное? — предприняла попытку Юфимия Поттер, встревоженно выпрямляя спину.       — Он просит собрать вне пленарное заседание Визегамота. — ответил нахмурившийся Лорд Малфой, подглядывая в краткое, однако впопыхах написанное, содержание письма через плечо кузины.       — С чего такая радость? — Флимонт Поттер отложил в сторону кусок черничного пирога и с подозрением переглянулся с Орионом. — Не по этой ли причине Леди Крауч столь скоропалительно собрала нас здесь?       — Всё возможно. На собрании Ордена, Дамблдор ничего подобного о своих планах не сообщал.       — Да и не стал бы. Делать старикашке нечего, как трепаться со всякой челядью, кои ему в рот заглядывают.       — Беллатрикс, угомонись. — холодно осадил Орион, и бывшая Блэк послушно успокоилась, отклонившись на спинку дивана, сложила руки на груди. Но не отказала себе в удовольствии оскалиться в сторону младшей сестры. Андромеда на подобный выпад только хмыкнула.       — Нам ещё нужно решить, что делать с Рождественским балом. Министерство уже начинает составлять список приглашённых, а у нас не шибко большие сдвиги вперёд.       — Зато без отклонений назад. Как по мне, так тоже показатель, если не успеха, так стабильности.       — Орион прав. Мы не можем действовать слишком поспешно, поскольку рискуем попасться на крючок Реддлу или Дамблдору, но и медлить более нельзя, так как они находят всё новых союзников, заводят полезные связи.       — Эйлин, мы на тебя рассчитываем. — Андреа, впервые за всё время, обратилась к бывшей любовнице мужа и склонила голову в сторону, словно любопытная сова. — Минчум должен быть очарован.       — Может для достоверности ему подлить приворотное в стакан?       — Есть шанс, что по запаху поймёт. Рядом с ним постоянно ищейки рыскают, могут и за руку поймать, тогда весь план насмарку. — Августа Долгопупс пригубила горячий кофе, зорко глянув на собравшихся.       — У нас же есть запасной план. Да…? — Эйлин заправила отросшие чёрные волосы за уши, оглядываясь на окружающих её волшебников.       — Конечно есть. Но это крайний случай. — Абраксас встал с места, опираясь на драгоценную трость, и зашёл за спинку дивана, облокачиваясь ладонями о чужие, угловатые плечи. — Иначе, можешь выдать нас в момент паники. Женские ногти царапнули чужую ладонь и с возмущённым шипением, мужчина отнял руку прочь, вперившись ненавистным взглядом в худощавую ведьму.       — И что Чарльз в тебе нашёл такого, интересно? — на ухо шепнул ей змей с платиновыми волосами и усмехнулся, слегка дёрнув за тёмный локон.       — Абраксас. — предупреждение в голосе миссис Мракс было не занимать. Она мотнула глазами в сторону, когда как мужчина тут же подчинился с поднятыми вверх ладонями.       — Не нагнетай, и без тебя тошно от всего этого абсурда.       — Брось, Чарльз. Разве мы не выстоим? У нас объективно самая выигрышная и не кровопролитная позиция, мы всего то требуем допускать до власти лиц, сведущих магии, а не пропихивать всяких неучей, кои едва палочку а руке держать научились.       — Что Вы, мистер Малфой. А как же бесправные домовые эльфы и бедные сквибы, вроде нашего бывшего завхоза в Хогвартсе?       — Нарцисса…       — Цисси! Фу, нашла кого вспомнить. Сёстры Блэк синхронно скривились, одинаковые на манер и причину презрения, даже Андромеда, вышедшая замуж вопреки традициям чистой крови, абсолютно не поддерживала привилегии для низшего социального класса. Такими темпами и тролли скоро воссядут на министерские кресла. Камин полыхнул ярче, и перешагивая через полы деловой мантии, Эмилин Крауч вбежала в гостиную, миновав небольшую перегородку, стуча крошечными каблуками, и сжимая в руках, обтянутых белыми перчатками, два свитка пергамента.       — Добрый день, я невероятно прошу прощения за опоздание. Бартемиус никак не хотел уходить из дома, всё разбирался с чьим-то делом. — пытаясь отдышаться произнесла женщина, следом закашлявшись. Флимонт Поттер подал ей кубок с водой.       — Благодарю за учтивость, Флимонт. — женщина расстегнула мантию, тут же сбросив её на первый попавшийся столик, откуда она ловкой змеёй соскользнула на начищенный до блеска пол.       — Дейзи! — хлопнула в ладоши миссис Мракс, и приказала, поклонившейся до самого пола эльфийке. — Повесь мантию миссис Крауч.       — Разумеется, Леди Мракс! Сейчас же Дейзи всё выполнит, господа, Хозяин! — эльфийка вновь склонилась пополам, опять едва не утерев пол носом и хлопнув розовыми ушами, исчезла с мантией прочь.       — Почему эльфы зовут тебя «Леди Мракс», Андреа? Всё никак не представлялось возможным спросить, прошу прощения, если поставила в неловкое положение.       — Всё в порядке, Августа. Эльфы Мраксов такие же консервативные, как и сами хозяева, посему попросту не принимают за хозяев особей «не мраксовской крови». — миссис Мракс откинула платиновые локоны за спину и уложила подбородок на ладонь. — Нечто вроде смертельной преданности крови больше, чем людям. Верно, дорогой?       — Верно. Близкородственные браки на протяжении многих веков сделали своё дело, поэтому домовики за целые поколения успели привыкнуть к подобному распорядку дел.       — Но Кэтрин в рот смотрят. Щенячья преданность. — блондинка любяще закатила глаза, пока вернувшаяся из ванной комнаты Эмилин с извинениями не вернулась в гостиную.       — У меня для вас всех вести… Боюсь, что далёкие от хороших, едва ли не пренеприятные.       — Не тяните, миссис Крауч. Что стряслось?       — Полюбуйтесь, миссис Тонкс, пока я в краткости изложу общую суть сих документов. В виду начавшейся толкучки за право одним из первых ознакомиться с содержанием пергаментов, Лорд Мракс поднял первое письмо и разделил на количество, кратное всем присутствующих в данный момент. Каждому в руки упал документ, и глаза самых разных цветов сосредоточенно забегали по тексту.       — Наш дорогой Верховный Чародей разработал законодательный акт, гарантирующий маглорождённым волшебникам и сквибам свободу деятельности, право замещать и занимать верховные должности магического мира, и никто не в праве их ограничить в сроках. — в общих чертах описала миссис Крауч, от нервов больно дёрнув серёжку в ухе.       — Ересь! Ахинея! Бред, самодурство, произвол! — первые эмоции от прочтения озвучила Леди Блэк, вовсе не скупившись на нелицеприятные эпитеты. Понимающий взгляд Августы Долгопупс выдал полное согласие со всем вышесказанным. Орион Блэк в негодовании поджал губы, чета Мраксов скривила губы в абсолютно идентичном выражении чистого презрения на лицах, сёстры Блэк отреагировали совершенно разнородно: Лестрейндж разорвала копию на мелкие кусочки, Андромеда сжала переносицу, прикрыв глаза, а Нарцисса сморщила нос, словно от пергамента дурно пахло. Лорд Малфой, мисс Принц и чета Поттеров предпочли воздержаться от комментариев в растерянности поглядывая на чернильные буквы, словно с немым вопросом — «а не посходили ли там все с ума?».       — Дать власть сквибам! Какая нелепость. Чего ради мы должны отдам столько власти в руки существ, не умеющих даже колдовать!       — Отца удар хватит, когда узнает. — с ноткой истеричного веселья прокомментировала мисс Принц, складывая бумагу пополам. — Никто из буржуазного общества не станет голосовать «за», на что старик вообще рассчитывает?       — На конференцию магов. — мрачно изрекли Малфой и Мракс в один голос, даже не взглянув сторону друг друга, а замерев каменными изваяниями на своих местах.       — Какой умалишённый позволит безродным управлять целой страной? Грязнокровки должны знать своё место. — Андреа скрестила руки в замок, и без сожаления швырнула пергамент в горящий камин, поправив спавшую с одного плеча шаль.       — Дамблдор переносит идеалы своего факультета на целую страну, а то и заграницу метит. Шармбатон, например, Франция слишком немощна в политическом плане, Жак Франсуа марионетка в руках премьер-министра.       — Юбер Сегюр — вот с кем нужно иметь дело, Августа права. — Леди Блэк придвинулась ближе, приложив указательный палец к губам и над чем-то крепко задумавшись.       — Говори, Вальбурга, я вижу у тебя есть идея. В данной ситуации любая инициатива уже сыграет на руку. — Чарльз подошёл ближе, присаживаясь на кофейный столик напротив черноволосой ведьмы, и сталкиваясь глазами.       — У Сегюра две дочери, да?       — Теоретически одна. Вторая внебрачная, от какой-то грязнокровки, а потому по крови полукровка. — вставила миссис Крауч, а на удивлённые взгляды попросту пожала плечами, не даром жена политика.       — Старшая Изидора уже замужем, ей миновал двадцать седьмой год, а вот младшая… Как же её звали?       — Гвендолин. — учтиво подсказала миссис Поттер, сидя по правую руку от Вальбурги, и с тем же напряжением глядя на Чарльза.       — Ты же не собираешься...? Вальбурга!       — Что? Орион, почему бы и нет? Временное решение, нам не обязательно сразу соблюдать все договорённости, мало ли какие обстоятельства могут встать на пути. — волшебница уставилась мужу в глаза, нахмурив тёмные брови и далее общаясь с ним без лишних слов.       — Мы снова наступим на те же грабли. Так и знай, что бумеранг нам вернётся втройне. — Лорд откинулся на спинку дивана и устало помассировал переносицу. Беллатриса легла ему на грудь, робко обхватив руками, в совершенно не свойственном ей публичном проявлении какой-либо привязанности. Руки мужчины принялись поглаживать вьющиеся кудри, понимая, как рискует и сама племянница каждодневно, а потому не имея ничего против минуты небольшой слабости в семейном кругу.       — Поделитесь домыслами? — мистер Поттер и сам поднялся с места, трижды перечитав каждую строку на признак наличия лазейки. К сожалению, таковой не нашлось.       — Гвендолин Сегюр одного возраста с Регулусом, а он до сих пор не был ни с кем помолвлен. После побега Сириуса этот вопрос пришлось отложить на неопределённый срок, по понятным причинам. — лукавые серые глаза столкнулись с ледяными голубыми, когда Мракс презрительно дёрнул головой. Своё мнение он высказал Блэкам на следующий же день с рассветом, монолог крайне далёкий от понятия «цензурный» и едва не переросший в драку между двумя Лордами благороднейших фамилий.       — Хотите выдать сына за полукровку?! Что это с тобой, Вальбурга? — Эйлин распахнула глаза, словно ведьма сморозила абсолютную чушь. — Куда делась вся решимость, касаемо представителей не благородной крови?       — Как отнесётся к подобному раскладу дел сам Регулус? Он ведь ещё ребёнок совсем, четырнадцать лет всего.       — Посмотри на меня, Юфимия. — Абраксас махнул на себя рукой, словно призывая оценить его облик целостно. — Мы с Лукрецией были помолвлены с четырнадцати лет, и ничего, вполне уживались. Произвели на свет сына.       — Договор о нашей с Рудольфусом помолвке тоже заключили, когда мне было четырнадцать. Пока причин для жалоб не находилось. — юная Лестрейндж хихикнула на груди у дядюшки, и Орион вторил ей усмехнувшись.       — Регулус более покладистый, если ты на это намекаешь. Он не взбунтуется, как Сириус, за это можем ручаться.       — Не будь уверен, Орион, ох не зарекайся. — миссис Мракс мрачно усмехнулась, кутаясь в тёплую шаль, вечно замерзающая снежная королева.       — Тем более, мы предложим Юберу идею заключения помолвки, попросим перевести девчонку в Хогвартс на тройку оставшихся лет, и оговорим, что только после выпуска сыграем свадьбу. Якобы, разумеется, я не отдам своего сына в руки низкорождённой плебейки. Женщина скривила полные губы в выражении чистого отвращения, но игра требовала свеч, а значит пришло время делать рисковые шаги, иначе прижатые с двух сторон, они рисковали проиграть.       — Представляешь, что начнётся, стоит вести разлететься по верхушке? Минимум потеря былого авторитета. Куда уж ниже, казалось бы? — Чарльз ядовито усмехнувшись, принялся загибать длинные пальцы. — Племянница сбежала с грязнокровкой, первенец бежал из отчего дома, а теперь второй сын женится на бастарде, к тому же полукровке. Скандал на весь белый свет, уже предвижу заголовки: «Семья Блэк теряет былую хватку».       — Чарльз. — вновь вступила в игру Андреа, приподняв светлую бровь в укоре. — Прекрати злорадствовать за Кэтрин, даже она перешагнула через эту историю.       — А знаете… Это будет справедливо, как моего ребёнка опустили меж грязных строк Пророка, так и за вашими не станется.       — Чарльз! Прекрати немедленно. — прошипела женщина, беспомощно обратившись за помощью к портрету, куда перешёл свёкр, дабы послушать. — Мистер Мракс.       — Сын, успокойся.       — Отец. — с нажимом повторил мужчина, начиная распыляться, как случалось каждый раз стоило простому смертному затронуть единственное слабое место чудовища.       — Сядь на место, Чарльз, я не желаю повторять более. — мужчина с портрета, как две капли воды похожий на сына, нахмурил густые брови и скривил уголок губ.       — Идея с мальчиком здравая. Если продумать всё до мелочей, то Сегюр не заметит обмана, знался я с его отцом, толковый волшебник, хотя и доверчивый к «своим». Впрочем, оно злую шутку и сыграло, не даром собирался на Андрее жениться.       — Салазар, не напоминайте об этом аспекте моей жизни.       — Он тебе в отцы годился, Андреа, разве нет?       — Едва ли не в деды, Эффи. Возомнил о себе невесть чего, будто ещё молодой жеребец, кровь бьёт, а когда женился в обход меня на молодухе, на год меня старше, так и помер в первую брачную ночь. Что там по официальной версии? — обратилась белокурая волшебница к свёкру, наклонив голову вбок, борясь с готовым вырваться смешком.       — Сердце не выдержало.       — Конечно, когда на седьмом десятке женишься на девятнадцатилетней кобылке, будь готов и к такому исходу. Старый гном. Тишину нарушил не шибко приглушённый смех Беллатрисы, ей вторили младшие сёстры, усиленно попытавшиеся укрыть смех в рукавах, но следом сдались и взрослые, позволив себе минуту отсмеяться над чужими похождениями. Ничто в мире не забавляло настолько, как сплетни среди своих же кругов.       — Нам нужны ещё союзники, по сравнению с Реддлом и его пожирателями, нас слишком мало.       — Не расстраивайся, у нас ещё полно непомолвленных детей. — язвительно отметил Малфой и усмехнулся, глядя точно на мужа кузины. — Кэтрин не в счёт, разумеется.       — Джеймс вряд ли согласится на подобную авантюру… Он уже прикипел к девочке, а зная Поттеров, не отлипнет без скандала.       — Эффи права. Джеймс не того поля ягода. Если в чём другом, то в бой ринется, но в политические расприи не полезет — недостаточно рационален.       — И того, у нас есть Бартемиус, Северус, Фрэнк, Кэтрин и Сириус. — на возмущённый взгляд Августа спокойно пояснила. — При условии, если дети сами согласятся участвовать. Уверена, Кэтрин умная девушка, поймёт что к чему.       — Посмотрим. — единственное слово Мракса поставило в обсуждении точку. Использовать дочь, как разменную монету, он больше не собирался точно.       — Муж не поймёт откуда внезапное желание связать сына узами брака, да и сам Барти может упереться, если невеста по вкусу не придётся. Как запасной план можем оставить, но прибегнем только в том случае, если иные варианты себя исчерпают. Эмилин Крауч неловко улыбнулась, всегда обеспокоенная судьбой сына гораздо больше собственной. Имелось ли в её жизни нечто более ценное, чем Барти? Определённо нет, и никогда уже не появится. Когда становишься родителем, все убеждения о том, что главное в жизни любовь, деньги и путешествия отходят на второй план, когда в твоих руках лежит маленькое существо, чьим смыслом существования отныне являешься ты, и ровно наоборот. Единственное, о чём миссис Крауч не пожалеет никогда в жизни, так это о сыне. Ведь, это совсем иная любовь, которую невозможно описать никакими словами.       — Как на счёт Абботов? Мне казалось, они до сих пор не определились со стороной.       — Здравая идея, там куча девушек.       — Дорогой супруг, а я не о девушках. — Андреа коварно улыбнулась, и некоторые в комнате невольно провели между матерью и дочерью параллели. — Я про Стефана, кто может быть выгоднее прямого наследника?       — Дочь ему не отдам. Не дорос ещё.       — У меня есть племянница, помнишь? Убьём двух зайцев одним выстрелом, кузен Манро может обеспечить нам все слухи, гуляющие по Франции. Если Дамблдор или Реддл неведомым образом вздумают затесаться во французских рядах, то мы узнаем об этом едва ли не вторыми. Держи друзей близко, а врагов под боком… Муж и жена переглянулись, общаясь друг с другом на немом языке, пока Абраксас не обратился к кузине с достаточно прямолинейным вопросом.       — С чего вы взяли, что мальчишка захочет брать в жёны юную Макмиллан? Без обид, Андреа, но твои двоюродные племянники — то ещё испытание на прочность.       — Разумеется, Абраксас, только вот… — женщина легонько моргнула, нарочито медленно, использовав кошачью грацию. — Мальчик был влюблён в нашу Кэтрин какое-то время назад, едва ли Абботы откажутся от второго шанса породниться с Чарльзом. Мистер Мракс провёл пальцами по волосам, растрепав завившиеся концы. И с подлой, знающей ухмылкой закатил глаза.       — То, что кто-то пытается подобраться к сейфу Мраксов через моего ребёнка — истинно гнусно.       — Чарльз… Ты такой дочкин папа, будто тебя уже не представить отцом сына. — отметила Эйлин и усмехнулась. Когда-то давно, они расстались из-за этой прочной связи меж отцом и ребёнком, а сейчас связь эта стала по-своему умилять.       — Он просто ревнивый, как чёртов Сатана. Кэтрин, когда была совсем ещё крошкой, стала меня кликать папой, а что-то объяснять ребёнку бесполезно, ни сей гремлин не поймёт, потому оставил всё как есть.       — Не вспоминай об этом. Мерлин...       — Так вот. — Абраксас бархатно рассмеялся, и утёр воображаемую слезу с щеки. — Когда Чарльз узнал, то пришёл в такое бешенство, что весь замок от вспышек проклятий мелькал. Каким чудом я унёс ноги и отделался только сломанным носом, одной Магии известно…       — Это тот случай, после которого ты у нас дома ещё четыре месяца не появлялся? — искренне забавляясь, осведомилась Андреа, желая отстоять честь мужа. Кузен чуть покраснел от неловкости, когда его собственный рассказ обернули против него же.       — Посмотри на своего мужа, женщина! Он же ужас воплоти, люди от его тени уже шугаются.       — Только не надо из меня монстра делать, я никому ничего вопиющего не сделал, дабы обо мне говорили, как о новом Грин-де-Вальде. Одного преемника хватает уже, благодарствую. — отозвался мужчина, тоже взяв себе чашку с крепким кофе без сахара. Андреа скривилась, как и каждый раз, когда он пил «горькую дрянь».       — Ты знаешь, что нас в школу завтра вызывают? — ненавязчиво осведомилась ведьма, уложив голову на плечо мужа. Тот взял чашку в другую руку, дабы не беспокоить плечо на которое Андреа облокотилась.       — Что случилось? Надеюсь, наша девочка прибила отпрыска Блэков?       — Нет. — на лице женщины возникла ласковая улыбка от чужой шутки. — Она прокляла девчушку Гринграсс одним из родовитых заклятий Мраксов, и теперь Дамблдор пытается выяснить кто из студентов это был. Но, уверяю тебя, это была Кэтрин.       — Ты слишком плохого мнения о Кэтрин.       — Это было проклятье без контрзаклинания.       — А вот это уже больше на неё похоже. — отметил мужчина, сделав неторопливый глоток обжигающего напитка, и оскалился. — Моя девочка. Этот ребёнок постоянно даёт поводы для гордости.       — Полно, Чарльз. Нам ещё предстоит её выгородить, иначе директор всех собак на Кэтрин спустит… — Андреа ласково провела губами по чужой щеке, а затем поцеловала в уголок губ, пока окружающие были заняты своими делами.       — Я его с окна потом спущу.       — Было бы триумфально. Его борода бы красиво развевалась при падении, есть в этом какой-то шарм… Маг рассмеялся, приобнимая осиную талию супруги, теперь уже свободной рукой, и они присоединились к остальным за дальнейшими обсуждениями.       — Эмилин, что во втором письме?       — Ещё один закон. Только теперь уже о повышенной лояльности к оборотням, о праве допуска их детёнышей до обучения с остальными студентами школ магий по всему волшебному миру. В общем, гарант оборотней на такие же права, кои дарованы нашим детям по праву рождения.       — Час от часу не легче. Дамблдор совсем из ума выжил? Собирается притащить в школу животное? — Нарцисса Малфой поджала в неудовольствии тонкие губы, и нахмурила идеальные брови. Истинная наследница Блэков и Малфоев в одном лице, она умудрилась безупречно влиться в семью мужа с присущей леди грацией и манерами.       — Есть дети, которых обратили насильно ещё в детстве. Разве не могут они учиться вместе с остальными детьми? — Флимонт оправил воротник клетчатой рубашки, и устремил взор карих глаз на Лорда Малфоя.       — Почему взор твой остановился на мне? Люциус закончил обучение уже как два года.       — При этом, ты это сих пор глава попечительского совета родителей в Хогвартсе. — не преминул уколоть Орион, по-блэковски знакомо усмехнувшись.       — Как только Кэтрин выпустится, сразу ухожу. Меня эта должность как таковая никогда не цепляла. — мужчина скривился, но вместе с тем как-то обольстительно сверкнул глубокими глазами. Не даром до сих пор ведьмы табунами заглядываются на статную фигуру Лорда Малфоя вдалеке.       — Тем не менее. — слово взяла Андромеда. — Да, безусловно, детей, подвергшихся насилию со стороны оборотней и принудительному обращению жаль, это факт. Но… Позволять чудовищу бегать по территории замка, где ни сегодня, так завтра любопытные второкурсники захотят наведаться в Запретный лес, что тогда? Как детям спастись?       — Андромеда права. Их отродьям не место в школе. Чета Мракс переглянулись, синхронно обернулись на Ориона, тот благоразумно сохранял молчание, однако у всех троих в памяти всплыл один и тот же мальчишка с лицом, исполосанным шрамами. Бывший друг их дочери и нынешний лучший друг его старшего сына. Римус Люпин.