арбузные мармеладки

Сону просыпается в восемь утра под тёплым пуховым одеялом. На улице начало марта, сугробы превратились в комки чёрной от выхлопных газов слякоти, звериный вой зимних бурь стал звучать как тихое сопение; дома у Сонхуна было всё так же холодно, как в январе. Сквозняк бегал под ногами, холодный ветер лизал спину, и сырость забивалась в углы. В квартире Пака живёт костлявая тоска, которая ходит за вами и зеркалит все ваши движения. Иногда она становится вами и делает всё за вас, а вы будто смотрите за ней со стороны. Вы наблюдаете, как ваши ладони меняют положение в пространстве, как они берут и переносят вещи, и думаете, чьи же всё-таки это руки: её или ваши. Тяжелее становится, когда она начинает говорить за вас: слова вылетают из вашего рта, а в ушах звук, будто это она стоит рядом и общается с вашим собеседником вместо вас. В квартире Сонхуна невозможно было оставаться одному. — Одному? — Сону приподнимается на локтях, чтобы осмотреть комнату. Пустое место рядом с ним пытается заполнить свободный объём чем-нибудь газообразным. Надежда проснуться вместе с хёном, которую Сону выдыхал из больных лёгких, заполнила уже остывшее спальное место. Теперь Ким дышал обычным воздухом, а не любовью. — Хисын — хён? Ти — Тихо, слишком тихо. Сону просыпался под крики матери, засыпал под истерики сестры. Когда по перепонкам не били повышенные децибелы, удары приходили по расхлябанной менталочке. Тревожность выползала из конуры даже тогда, когда всё было устлано миролюбием и спокойствием. Друзья Сону хватали её за ободранную шкуру и туго затягивали тяжёлую цепь на её шее каждый раз, когда она забывала, где её место, но сейчас Сону был один, и он не знал, насколько крепко сварены прутья её клетки. Ши — Шины иногда свистели под окнами Сонхуна. Стритрэйсеры пользуются тем, что дороги субботним утром пустые и к 6 утра патрульные заканчивают ночные смены, оставляя свои участки без присмотра. Сону был на тусовке гонщиков только один раз, и ему не понравилось: весь центр масс этого праздника был смещён к этим дурацким кускам стали и перлитного чугуна. Сону не готов был делить внимание публики с металлом на колёсах. «Блять, я же просто хотел позлить Джея», — Сону сказал Джеюну перед тем, как уехать не к себе домой. Шим не слушал — в голове ревел двигатель пронёсшейся перед ним тачки. На — На тумбе лежала записка. Кривой почерк Хисына узнавал каждый. Писал он много и очень быстро — как и положено всем студентам медицинского. На его среднем и указательном пальцах были сухие мозоли с отстающими кусками мёртвого эпидермиса. Сону вчера почувствовал эту грубую кожу на своих щеках, когда Хисын с вселенской нежностью поглаживал лицо младшего. Сону поднимается с кровати. На стуле висит его стиранное розовое боди и цветочные брюки, которые он сразу натягивает на себя. Чтобы ходить в коротких шортиках, нужен особый настрой и любимый парфюм с нотками секса и фатализма. Пока у Сону есть только боль в мышцах, а из ароматов — спрей с карамелью на тумбочке Седжон. «Такая же блевота, что и раньше», — принюхивается Ким, ставит флакон на место и берёт мятую бумажку. «Я в универе. Завтрак на сковородке. Хисын — хён» — У него же шестидневка, — Сону ударяет ладошкой по лбу. — Пиздец. Рядом с запиской лежат арбузные мармеладки и наличка на такси: рабочая смена Сону начнётся через два часа, и он не успеет, если поедет на метро. Сону берёт телефон, спрятанный под подушку, и скидывает деньги на карту Хисына. Оба подрабатывали. Ким хотел немного независимости и «своих собственных» денег — Ли помогал семье и кормил двух больших детей — маму и папу. У последнего каждый месяц удавалось спиздить пару купюр на оплату квитанций. Однажды мама Ли спалила, как 14-летний Хисын вытягивает из кармана отца конверт с зарплатой. Никто в мире не смотрел на вора с такой любовью, с какой она смотрела на своего сына в тот момент. Сону выходит из комнаты, левитируя над полом, и направляется на кухню. По дороге Ким проклинает всех дизайнеров интерьера и ремонтников, которые укладывают паркет, прилипающий к босым ногам. Поворот влево, поворот вправо, бьём по тормозам перед входом на кухню и прислушиваемся к шорохам. Дальше по плану мы разочаровываемся, что мы не сможем побыть в одиночестве, и заходим внутрь. Джей сидит за столом и пьёт кофе. Сону перед глазами видит сцену из киноленты, где он сидит голый на кровати, Хисын стоит перед ним на коленях, а в комнату влетает Джей. Хороший фильм. Сону не понравился. — Доброе утро, — Сону начинает нагреваться. Момент закипания пытается оттянуть и настойчиво вбивает себе молотком: «Субботнее утро. Все спят. Без ссор. Без скандалов. Без ссор. Без скандалов». Его печень, сотворённая из вторсырья и использованной туалетной бумаги, работает усерднее, чтобы любимый хозяин не страдал от последствий вчерашних пьянок. Голова умеет только болеть. — Доброе, — Джей не хочет поворачиваться к нему, разглядывает содержимое своей кружки. В голове играет та же кассета, что и у Сону. — Кофе? — Не против, — Сону садится за стол, напротив Чонсона. Сам Пак встаёт и идёт к плите, чтобы налить из турки кофе для младшего. Если бы Сону сейчас не следил за действиями Джея (Пак чувствует его взгляд в районе шейных позвонков), то Чонсон харкнул бы ему в кружку: вкус он не почувствовал бы, запаха — тоже. — Тебе чего не спится? — Чонсон не хочет слышать ответа. Он спрашивает по привычке. Режим «поинтересоваться жизнью и предложить помощь» всегда включался автоматически. Пак садится на своё место. — Выспался. К двум уже спал, — Сону делает глоток. Вкусно. Омлет Хисына на сковородке выглядит ещё вкуснее. Имя Хисына сейчас у обоих вертится на языке. Никто не знает, с какого фланга подступиться, чтобы загнать армию противника в ловушку. — Да? — Чонсон ухмыляется и смотрит в глаза Кима. — А я думал ты с Хисыном трахался всю ночь. Сону крепко сжимает край кружки и смотрит в пол. Топлива очень мало, Ким решает сжигать резервный остаток самоконтроля, который он сохранял для работы. Он же продавец-консультант, ему за дружелюбие деньги платят. — В душ вместе сходили, в спальне закрылись. Долго его уламывал? — Джей чувствует превосходство над младшим. Впервые. Чонсон помнит, как зашёл в ванную, где стоял пар и аромат геля для душа. На батарее висело мокрое боди, а, кроме него, у Сону больше не было одежды: его брюки продолжали валяться в гостиной. Пак решил, что паззл надо собрать до конца, и проверял все спальни в квартире Сонхуна, пока не наткнулся на комнату его младшей сестры. Он услышал, как умоляюще всхлипывал Сону, произнося имя Хисына, и затем вошёл внутрь. — Нет. А тебе какая разница? — Сону отвечает спокойно. Он разминает нежную кожу на своих костяшках и рассматривает свой светло-голубой гель-лак. — Мне? Никакая. Просто интересно, как такая шлюх.., — Джей не успевает договорить. Сону хватает свою кружку и швыряет её в сторону, расплёскивая горячий напиток. Керамика ударяется об нижний ящик кухонной гарнитуры и раскалывается на крупные части, не крошась. Джей аккуратно встаёт, стараясь не греметь стульями и обходя лужу кофе, и выглядывает из кухни, прислушиваясь к звукам из других комнат. Точнее, из комнаты родителей Сонхуна, где сейчас посапывал Чонвон. Джей смотрит на главного, по его мнению, зачинщика скандала и громко молчит. С немым призывом убраться из этой квартиры, пока Ян не проснулся. Сону и сам не против съебаться прямо сейчас, но к ногам привязаны гири уважения к Хисыну: Сону даже не попытался защитить его, просто слушая, как на Ли клевещут. Какое унижение слышать, что близкая связь с тобой, — это падение в грязь. «Давалка», — Сону смотрит на своё отражение в луже кофе и поджимает губы. Это слово сопровождает его везде. Сказать, что «хён ни с какой шлюхой не спал», — значит назвать себя шлюхой и, вместе с тем, отстоять честное имя Хисына. Моляры и резцы челюстей склеиваются друг с другом, Сону не может этого произнести. На кухне нельзя долго задерживаться. Пак не хочет, чтобы Чонвон видел Джея злым. Ким не хочет, чтобы Чонвон видел Сону слабым. — Оу, ты, наверное, расстроился из-за кофе, — Чонсон не выдерживает и подлетает к раковине, где берёт грязную половую тряпку. Киму не до этого: он закрывает сознание на замки и уходит гулять в астрал. Пак вытирает разлитый кофе с паркета, хлопок впитывает в себя целую лужу напитка вперемешку с крошками и волосами. Джей подходит к Сону и выжимает тряпку на футболку Кима. Младший не успевает среагировать, горячее мокрое пятно на его груди застаёт врасплох; всё случилось слишком быстро. Сону выскакивает из кухни, громко хлопая дверью, чтобы «ебучий Пак Чонсон» поперхнулся со злости. Пак следует за ним. В коридоре они натыкаются на сонного Чонвона в его жёлтом свитере и шортах до середины бедра. Детское личико Яна немного оттекло, щёки припухли, и глаза блестели, как у детсадовца в магазине игрушек. -Хён, у тебя пятно, — встревоженно Вон говорит Сону, когда тот пытается пройти мимо него, в комнату Седжон. — Да? Я не заметил, — язвит Ким и бросает взгляд на шею младшего. Засос около сонной артерии. «Давалка», — думает Сону, усмешка скользит на лице. Он заходит в комнату и с грохотом закрывает дверь перед лицом Джея. Он открывает шкаф Седжон и забирает выстиранную и выглаженную худи. «Это все равно моё, — Сону снимает с себя испорченную футболку, натягивает боди и белый худак поверх него, — могу себе забрать». Грязную вещь он тоже берёт с собой. — Эй, что случилось? — Чонвон спрашивает Пака, когда Сону закрывается в комнате Седжон. — Пустяки, — Джей берёт ладони Чонвона в свои, поворачиваясь спиной к двери. — Он вечно драму разыгрывает. — Что правда, то не ложь, — Ян улыбается Чонсону. — Сону любит такое. Ким резко открывает дверь, ручка врезается в поясницу Джея, и тот шипит от боли. — Прости, блять, — Сону выходит и не закрывает за собой. Он очень торопится. — Ты ещё шмотки пиздишь? — Джей замечает, что на Киме не его розовое боди, а кофта из гардероба сестры Сонхуна. Пак улыбается: издеваться над человеком вдвойне приятно, когда он осознаёт, что над ним издеваются, но не может ответить. Джей видит, как Сону рвётся дать сдачи, но он сам себя оттягивает за шкирку. Влезть в драку за Хисына = получить пару ударов по лицу и остаться в унизительном положении, потеряв контроль над страхами и слабостями Джея. «Я не могу, — думает Сону и с ужасом смотрит, как с шеи Чонсона исчезает воображаемый ошейник, а из рук Кима ускользает поводок. Пришло время узнать, как много Сону может сделать ради Ли. — Я не могу пожертвовать этим ради Хисына». Ким молча накидывает на себя свою белую куртку и надевает кроссовки. Чонвон знает, кому по правде принадлежит толстовка и как она оказалась в гардеробе у Седжон. Знает и молчит. — Да пошёл ты нахуй, Пак Чонсон, — Сону швыряет в руки хёну футболку, на которую Пак выжал половую тряпку, и выходит на лестничную площадку, закрывая входную дверь. — Хён, что это? Напоминание о том, что хён тоже может быть жестоким и хочет власти не меньше, чем Сону. — Я кофе нечаянно разлил на футболку, вот он и закатил истерику. Чонвон цокает и закатывает глаза. «Нашёл повод, — Чонвон берёт руку Чонсона и ведёт обратно в комнату родителей Сонхуна, — кинь её в стирку и пошли валяться». Джей открывает ванную и кидает футболку в корзину с грязным бельём. Чонвон лежит, раскинувшись на кровати звёздочкой. Шорты задираются, обнажая гладкие ноги юношы, торс выглядывает из-под свитера. Он смотрит на своё отражение в маленьком зеркальце. — Хён, что ты наделал? — раздражённо скулит Ян, кидая зеркало на подушку. — Что? — Чонсон стоит рядом с кроватью. — Посмотри на мою шею, — Чонвон приподнимает подбородок и проводит подушечками пальцев по красному пятну под линией челюсти. — Прости, я не хотел, — Джей говорит с нотками сожаления. Совесть давит на затылок и склоняет его голову к земле. Ему не стоило заходить так далеко, тем более Чонвону только 18. По паспорту он, конечно, совершеннолетний, но Чонсон видит в возрасте большее, чем циферки на бумажке, и для него Чонвон был несмышлёным мальчишкой, а не сознательным взрослым парнем. — Ну нет, ты меня очень даже хотел, — смеётся Чонвон и поджимает к себе ноги, приглашая сесть рядом с ним. — Эй, я сумел остановиться, — Джей опускает колени на край кровати и хватает Чонвона за щиколотки, чтобы притянуть к себе. — Ты первый меня поцеловал! — Чонвон улыбается, когда чувствует, как руки старшего скользят по ногам. Как сильно Джей не хотел бы быть ближе, он не гладит выше середины бедра. — Ну, это уже мой косяк, — Пак прижимает ноги младшего к матрасу, чтобы они свисали с края кровати по обе стороны от Чонсона, и склоняется над Чонвоном, — обстоятельства были странные. — Го харкнём в ладони и пожмём руки, прям как в мультике? — пьяный Чонвон мурчит. — Давай, — Джей не удивляется идеям Яна. Младший пьян в стельку, а Пак вовсе не брезглив. Почему бы и нет? Чонвон плюёт на свою ладонь. Джей делает тоже самое и смыкает их руки. — Бляяяять, — тянет Чонвон, выгибая спину назад, и смеётся, — а я думал, ты заднюю дашь. Джей придерживает младшего за талию. Кажется, что Чонвон даже моргать стал медленней, его взгляд расфокусирован, и рот слегка приоткрыт. Хочет что-то сказать, но сомневается. — А если я те в рот плюну, ты проглотишь? — Чонвон приближает своё лицо к хёну и слегка задирает голову, потому что Чонсон был выше, и рядом с ним надо было тянутся и вставать на носочки. Ян такой сладкий и липкий, когда напивается. — Да. «Блеф», — Чонвон ухмыляется и ведёт Чонсона в комнату предков Хуна, чтобы испытать Пака. Он закрывает дверь и усаживает Джея на кровать, а сам пристраивается между его ног. — Открой ротик, — Чонвон обхватывает руками челюсть старшего и тянет её. Ян смотрит на него сверху вниз, тяжело выдыхая остаток разума, и пододвигается, чтобы случайно не промахнуться. Слюна медленно спускается в открытый рот Чонсона, тянется как жидкая карамель и падает на поблёскивающий от влаги язык Пака. Джей громко сглатывает и открывает рот, чтобы доказать Яну, что на языке больше ничего нет. «Нихуясе, — у Чонвона расширяются глаза, — я…». Он не договаривает: Джей поднимается с кровати и целует младшего, ступая вперёд. — Прикольные обстоятельства. Я бы повторил. Чонвон опрокидывает Джея на кровать и запрыгивает на него сверху, опуская таз на уровне его диафрагмы. До конца не садится, чтобы старший не задохнулся под ним. — Чонвон.., — у Чонсона перехватывает дыхание. Прикасаться к младшему без страха сделать больно — мечта. Джей не умеет рассчитывать силу, он не чувствует, когда переходит грань; если в нём просыпался гнев, то он не останавливался, пока не замечал на жертве либо слёзы, либо кровь. Его гнев верит только в физическое проявление эмоций и не понимает вежливые просьбы прекратить или успокоиться. Так, Джей бесперебойно кормит его снотворным, и терпеливо носит на себе мешки недовольства и разочарования, боясь навредить другим. Телефон Пака загудел над головой Чонсона, и Чонвон тянется к нему, перехватывая его из рук старшего. «Хисыни — хён» светится на дисплее. Ян улыбается, ему по душе Ли: он заботливый и милый, а ещё Чонвон слышал, как старший назвал его котиком. Чонвон привстаёт, меняя положение в пространстве так, чтобы голова хёна была между его бёдер; пах нависает над лицом Джея, и Пак отворачивает голову, смотря в стену напротив кровати. Он отчаянно пытался не выдавать своей страсти, потушить этот костёр, плавящий его смертную плоть, а Чонвон подливал бензин в огонь, и вообще ему было забавненько. Чонвон включает громкую связь. — Алло? — Ой, привет, малой. А где Чопорный? — Джей — хён? — Чонвон хватает волосы на макушке Чонсона и сжимает их, когда замечает, что Джей хочет откликнуться и приоткрывает рот, чтобы поздороваться. — Он ушёл в магазин. — У него же карточка привязана к телефону, — Хисын чувствует неладное. Хисын всё чувствует. — Я дал ему свою, — Чонвон хихикает, наблюдая, как Джей пытается воротить головой, зажатой между бёдер Яна. Кончик его носа трётся об пах Чонвона. — У детей есть деньги? — Ли так же, как и Пак, видел в нём смешного подростка. — Конечно, хён, я же большой мальчик, — Чонвон широко улыбается и опускается пониже, прижимая член к закрытому рту Джея. Сейчас между ним и Паком только два слоя ткани. Грудь Чонсона тяжело вздымается и опускается; руки, обхватывающие икры младшего немеют, хватка слабеет. — Когда он вернётся, попроси его перезвонить мне? Хорошо? Нам надо поговорить. — Угу-м, — Чонвон дует щёчки. — Пока, сахарный. — Пока-пока!