Искусство

— Знаешь, хорошо сосать — это тоже искусство, родная, — откуда-то сбоку доносится до Пчёлы женский голосок, а вслед за ним — заливистый, почти девичий смех. — Вить, ты так не думаешь? — смеётся уже раскрасневшаяся и пьяная Людочка. — Знаете, — улыбается он этой малочисленной, но такой важной части рабочего коллектива офиса на Цветном, — никогда не пробовал. Девочки опять заливаются смехом. Они сидят за своим столиком особняком. Местной братве не особо интересные, потому как успели взор замылить своим присутствием. Они свои. Зачем за своими ухлёстывать? Похихикать, пофлиртовать на досуге — это пожалуйста. Но на празднике жизни, когда хочется с кем-то уехать, продолжить начатое веселье, интересуются обычно совсем другим. Да и ревнивые жёны, подружки или просто залетевшие на огонёк бляди местных девочек близко не подпустят. Потому-то Витя к ним и подошёл, пусть не чувствуют себя обделёнными мужским вниманием. Новый год же. Этой комплимент отвесить, у той новое платье заметить, другую приобнять — и будет им счастье. А завтра ему первому минералочку принесут, даже без зова, а просто потому что он же для них Витенька. — Это сложнее, чем кажется, — продолжает смеяться Верочка — глава канцелярии, на которой так-то весь офис и держится. На ней и на документах в её кабинете. Витя деланно округляет глаза и заговорщицки шепчет: — Что ж, теперь буду больше ценить усилия. За что получает новую порцию смеха. Он стоит с ними ещё минут пять, напоследок целует звонко Людочку в щёку: — Ты — волшебница, так всё тут украсила. Люда смущённо кивает. Кто же ей ещё это скажет? Никто, наверное, и не в курсе, что вчера полночи снежинки на окна вырезала. На этом Витя считает свою миссию исполненной и отчаливает в другую сторону. Где этот доходяга длинный запропастился? «Хорошо сосать — это тоже искусство», — ухмыляется он, рыская по комнате глазами. Эта мысль как мячик для пинг-понга скачет в сознании, ударяясь о черепную коробку. Хорошо сосать — это тоже искусство. Пчёлкин, конечно же, не Рафаэль, ему и самому ближе Передвижники. Левитан или Куинджи. Витя подхихикивает собственным мыслям, чувствуя, как в груди зарождается странный порыв, который толкает его изнутри вперёд. В нём будто образуется пружина. Пока плотно сжатая, но рано или поздно, она, повинуясь закону Гука, выстрелит вперёд. Пчёлкин, конечно, не Достоевский. Но ему и самому ближе Довлатов или братья Стругацкие. Это же тоже искусство. Витя улыбается остро, не замечая, как на него с опаской косится рядом стоящий Шмидт. Улыбочка эта ему слишком сильно напоминает тот азарт, который нет-нет, да и проскользнёт на лице у Пчёлкина перед разборками. Пчёлкин, конечно, не ровня Кубрику. Но ему и самому ближе Кэмерон или очаровашка Спилберг. Витя ищет глазами знакомую долговязую фигуру. И где его доходяга пропадает? Ему сегодня на роду написано быть искусствоведом. Ведь хорошо сосать — это тоже искусство? А Витю с детства тянуло к прекрасному. Космос обнаруживается в углу. Пьяный, он восседает на столе, поставив одну ногу на стул, где сидит, вжавшись в спинку, Синичкин. Синичкин у них недавно. Вернее, как. Работает уже давно, но на такие тусовки его не звали. Пацан за последние пару лет здорово поднялся. Он быстро соображает, но труслив. Такую светлую голову лучше в тёплом офисе держать, решил Саша. Бедный Синичкин, видно, с Космосом общается вообще впервые. Вон, опасливо поглядывает по сторонам, не зная, что спасение от пьяных, разгорячённых речей Космоса Юрьевича уже совсем близко. Когда до них остаётся полшага, Витя уже весь в нетерпении. Чуть ли не вприпрыжку хочется пуститься. — О, Пчёла, — тянет к нему ручищи Космос. — Ты к нам на огонёк залетел? И всучивает собеседнику свой стакан. Вот это щедрость, конечно. Но Пчёлкину не до того. Не обращая на несчастного Синичкина никакого внимания, он кивает Космосу: — Кос, поговорить надо. Отойдём на минутку? — О делах или о житие-бытие? — смеются ему в ответ. — Там как пойдёт, пойдём, — машет рукой Витя, чувствуя, как внутри всё сжимается от нетерпения, а внизу живота скапливается горячее, тянущее чувство зарождающегося возбуждения. Космос разводит руками перед лицом Синичкина, а тот только и рад, видимо. Потом вскакивает, оказывает рядом с Витей и кладёт руку на плечи: — Что такое, Витенька, плохо отдыхается? — Да не, отлично отдыхается, а сейчас ещё лучше будет, — он поворачивает голову, заглядывая в блестящие тёмные глаза, в которых отражаются гирлянды и искры бенгальских огней, и обхватывает Космоса за талию. — Пошли, говорю. — Сдаётся мне, вы что-то задумали. Ещё как. Витя смеётся про себя, чувствуя, как от Космоса веет жаром тела и свежим, ещё не скисшим запахом перегара и веселья. Хватает по пути со стола бутылку, даже не удосужившись взглянуть, что за питьё в руки перепало, и тащит Космоса к выходу, сжимая бок. Краем глаза подметив, как к ним устремляется Фил, отбрехивается: — Нормально всё. Ща вернёмся. Космос лишь весело машет удивлённому Валере. В коридоре суетливо. Кто-то только подъезжает, кто-то уезжает прочь. Кто-то стремится попасть в туалет, а кто-то обрести уединение. Но смелости в Пчёлкине прибавляется, и он сжимает Космосу бок, притягивая к себе сильнее. — Витька? Ты куда меня тащишь? — начинает догадываться о чём-то Космос. Тащит он его в первый попавшийся на пути кабинет, заталкивает внутрь и захлопывает за ними дверь. Кабинет оказывается, по иронии судьбы, обителью той самой Верочки из канцелярии. — Витя, — тянет пьяно Космос, обхватывая лицо двумя ладонями и целуя звонко в лоб. — Ты чего хотел-то? Случилось что? Витя выворачивается из цепких лап, поворачивается спиной, чтобы в пару движений снять пиджак, а затем повесить на стоящий неподалёку стул. Хорошо сосать — это тоже искусство. Фраза больше не скачет внутри головы шариком. Она зависает в мозгу красной, пульсирующей надписью, прожигая изнутри. Пальцы одной руки крепко сжимают стекло бутылки, второй цепляются за спинку стула. Он замирает, ему хочется расхохотаться от факта того, что стоящий позади Космос не имеет ни малейшего понятия, что именно сейчас выжигает Вите мозг. — Пчёл, ты поговорить хотел? — Ага, — глухо соглашается Витя. Откидывает голову назад. В задумчивости приоткрыв рот, он проводит языком по внутренней стороне щеки и застывает, едва коснувшись верхних зубов. Да, в контексте мыслей в головушке выглядит так, будто бы он разминается. Мысль эта колючим смешком вырывается изо рта и погибает где-то на губах. — Эй, ты чего? Чё случилось-то? Хорошо сосать — это тоже искусство. Витя сжимает бутылку крепче, делает два больших глотка, чувствуя, как прожигает спиртовым духом горло до самого носа. Что же, пора начать свой тернистый путь к прекрасному. Ставит бутылку на стол и разворачивается к взволнованному Космосу в полумраке, скалясь белозубой ухмылкой недоделанного маньячины. Обернувшись, наталкивается взглядом на бледное лицо, с пьяным блеском любопытства на него взирающее. Тот стоит у двери, выжидая, когда Витя соизволит разъясниться. А Витя не соизволит. Вот такой он сегодня гад. Витя срывается с места порывисто и чуть ли не впечатывается всем телом в онемевшего от удивления Холмогорова, лишь в последний момент выставив руку ладонью вперёд где-то над правым плечом. Губами натыкается на приоткрытый рот. Это даже на поцелуй слабо похоже, какой-то сухой недоклевок, а не поцелуй нормальный. Но Витю всего колотит от предвкушения, идея в голове отзывается нездоровым куражом в груди. — Вить, Витя… Ты чего, родной? А если… Вите никуда не упёрлись никакие «А если…». Он одним движением щёлкает замком двери. Грубовато целует Космоса в шею, ослабляя пальцами узел галстука. — Заметят же, что нас нет. В сознании у Пчёлкина промелькивает лицо Филы их провожающего, но он его гонит прочь. — И что? Ебать невидаль. Мы вдвоём куда-то смылись. Как будто в первый раз. Космос замирает, прислушиваясь к покинутой жизни за дверью. Там музыка смешивается с пьяным гулом и громким смехом, мимо них, по коридору то и дело кто-нибудь, да и пройдёт. Космоса риск быть пойманным со спущенными штанами в компании Виктора Пчёлкина вообще не заводит. От слова «совсем», как говорится. Но вот сам Витя ещё как заводит. Особенно такой. Пьяный, шальной, лезущий к нему, прижимающийся всем телом и руки распускающий. Да и сам Космос поднабухаться знатно успел и уже минут как сорок только и думал о том, удастся ли им, вдвоём с Пчёлой незаметно с этого праздника жизни ускользнуть в шуме всеобщего веселья или придётся досиживать до утра, в компании Фила с Саней печень убивая за разговорами задушевными. Только в его мыслях они смывались несколько дальше, чем в первый попавшийся тёмный кабинет. Но тут, в полумраке, где единственным источником света оказываются едва пробивавшиеся сквозь шторы голубоватые пятна, рождённые уличным фонарём, глаза Витины уж больно маняще поблёскивают, увлекая за собой пьяные мысли Космоса. Эх, везёт этому паршивцу, что Космос Юрьевич порядком подшофе. И в тот момент, когда он уже почти решается дать себя утащить в пучину нечаянного гейского разврата, Витя вдруг резко отстраняется, глядя на него насупившись из-под бровей. — Кос, не муди, а? И хватает за член между ног, цокнув недовольно языком. — Я сегодня решил приобщиться к прекрасному. Не порти настрой. — Подожди, — улыбается Космос ему в ответ. — Это ты мой член имеешь ввиду под «прекрасным»? И тянется к нему губёхами. Но Витя уворачивается и зыркает на него насмешливо. — Не мешай деятелю искусства. Рука на члене не даёт несчастному Космосу вникнуть в услышанное заявление. Оно, может, и к лучшему. Ещё вопросы начнёт ненужные задавать. А Вите вот этого сейчас совсем не надо. Вите не терпится заслужить великое звание творца. Он не опускается, а скорее падает на колени, где-то краешком сознания отмечая про себя, что, наверное, не стоит так делать, потому что боль до сустава гвоздём пробивает. Но это плевать. Он молодой, ревматизма нет, а синяки пройдут. — Витя… Ты…? — начинает подозревать что-то Космос. Но, видно, счастью своему поверить не может. Пчёлкин своим мыслям громко усмехается. Ему сейчас не до терзаний Холмогорова. Хорошо сосать — это тоже искусство. Но тут, внизу есть занятия поважнее, да и поинтереснее. Пчёлкин занят. Он вытягивает из брюк полы рубашки, чтобы, задрав тёмную ткань, прижаться носом под пупком, коснуться губами горячей кожи мимолетно и выдохнуть, чувствуя, как сердечко заходится в приступе волнения, по ощущениям, где-то в районе горла. Затем опускается к ремню, подбородком чувствуя чужое возбуждение в брюках. Мысли смешиваются в кучу. Хочется всего и сразу, а чего конкретно — непонятно. Собственное возбуждение затягивается тянущим узлом желания, не давая думать. Руки сами собой опускаются вниз в эгоистичном желании удовлетворить хоть на каплю собственные потребности. Но в последний момент Витя останавливается. Это всё потом. С чего вообще начинаются великие шедевры? Разве, не должна его посетить муза вдохновения? И вообще думать не надо. Чё тут думать-то вообще? Не высшая математика вроде. Уткнувшись лбом в живот, Витя с досадой осознает неприятный факт: чтобы расстегнуть ремень, а вслед за ним ширинку, понадобятся руки, их придётся вновь поднять, но те как будто отяжелели на тонну. В молчаливой злобе он прикусывает пряжку ремня. Хочется больше и сейчас. Воображение уже рисует соблазнительные картины того бесчинства, которое он собственно собирается сотворить. Не сказать, что не думал об этом раньше. Более того, думал, наверное, слишком часто. По крайней мере мысли об этом посещали его грешную голову каждый раз, когда он видел член Космоса. Но до этого вечера отсос был просто отсосом. В эту же волшебную ночь он превратился в акт искусства. А это уже совсем другое. И вся эта подготовительная возня раздражает, она мешает, отвлекает от главного. Когда главным в жизни Вити Пчёлкина стал член его лучшего друга, он предпочитает лишний раз не думать. Продолжая крепко сжимать ремень в зубах, он в каком-то трансе оттягивает его на себя и кладёт ладони на тазовые кости, замирая в нерешительности. Космос, первоначальное удивление в котором уже давным-давно смыли чувства более приземлённые и плотские, кладёт руку Вите на затылок. Ему теперь тоже не терпится. Не дай Бог этот передумает в последний момент. Ишь, устраивает какое-то пиздопредставление. Пальцы путаются в зализанных гелем волосах. Он сжимает ладонь, чувствуя, как они натягиваются у корней и направляет упрямую голову вниз. Скорее инстинктивно, чем осознанно, тазом вперёд подаваясь. Зубы Вити с ремня соскакивают, и он открытым ртом в член, всё ещё прикрытый одеждой, утыкается. Жар дыхания влажно просачивается через ткань, словно касаясь внутри. Это заставляет Космоса как-то по-дурацки неестественно охнуть. От неожиданности он тут же захлопывает рот, пока Витя там, будто за сотни метров от него, в другом мире, но одновременно слишком близко, трётся бесстыже лицом, дышит рвано. Рука на затылке сама собою сжимается ещё сильнее. Где-то за его спиной, по ту сторону тонкой деревянной двери, взрывается хлопушка, а вслед за этим слышится громкий смех и весёлый визг какой-то барышни. Тут же, в комнате, становится, как ему кажется, невыносимо тихо. Космосу нестерпимо хочется посмотреть на Витю, опустить глаза вниз, но в тоже время что-то останавливает. Ему кажется, что, допустив это, он потеряет остатки самообладания и сделает что-то такое, чего так сильно хочется, но что может всё только испортить. Поэтому застыв и глядя остекленевшим взором перед собой, он тихо произносит: — Давай уже. Ты же хочешь. Это то ли отрезвляет Витю, то ли раззадоривает, то ли просто злит. Чёрт его знает. Но он дёргает головой в попытке вывернуться. И Космос тут же руку убирает, а сам лицо всё же опускает. А там взлохмаченный и насупившийся, аки воробей на ветке, Пчёлкин сидит, и смотрит вверх, хитро глазами поблёскивая. И Космос чувствует, как внутри всё обрывается вниз, туда, к Вите. Рука вновь дёргается, но на этот раз не чтобы потянуть за волосы и направить, нет. Хочется просто коснуться, совсем легонько, до щеки, чёлки, выбившейся его стараниями из укладки, или кончика носа. Но Витя, заметив движение, дёргает головой в сторону. — Я сам. Ах ты, упрямая… Мысль до конца не формулируется. Потому что Пчёлкин как-то чудовищно быстро расстёгивает ему и ремень, и брюки, и стягивает их вместе с трусами одним движением, царапнув короткими ногтями по бедру. Видеть свой собственный член прямо перед знакомым с детства лицом непривычно и как-то до пугающего возбуждающе. Витя тоже взгляд опускает. Ага, член, значит, больше лица интересует. Зафиксируем. А потом эта падла облизывается. И это выметает одним махом из головы Космоса всё, подчистую. Нет там больше ничего. Ноль. Чистый лист. Абсолютно глухо и звонко. Космос больше не думает, не мыслит, только чувствует. Он весь превращается в одно большое, несуществующее доселе чувство. Витя пододвигается ближе, садится на пятки и проводит щекой вдоль ствола, касается носом, пока головка не упирается в чуть влажные губы. И тут мысли к Космосу всё же возвращаются. Вернее, одна, единственная. «Охуеть», — думает Космос. Если бы Витя умел читать мысли, он бы точно сейчас с ним согласился. Действительно, охуеть. Член перед его лицом ему хорошо знаком, если можно так выразиться. Витя его держал, трогал не раз, в себе чувствовал. Но так близко ещё никогда не видел. Поэтому это точно тянет на «охуеть». Это самое «охуеть» распирает изнутри, воздушно щекочет нервы и подначивает к действию. Последние сомнения у Витьки пропали, когда над ухом прозвучало это уверенное «ты же хочешь». Да, Витя хочет, но то, что Космос озвучивает его желания за него, уязвляет, а потому вызывает желание сделать назло. Ну, что ж, путь творца тернист и сложен. Витя ещё раз облизывается, когда головка легко трогает губы. Приоткрывает рот и тянется навстречу, чувствуя, как рот наполняется слюной. Касается языком опасливо, почти случайно, будто температуру чая проверяя перед глотком. Открывает рот шире и берёт, примеряясь. Член проскальзывает внутрь, вдоль нёба, и почти сразу же, как кажется Вите, упирается. «Это сложнее, чем кажется», — звучит в голове голос Верочки — владычицы сего кабинета. Витя её злобно посылает на хуй про себя. Ему раньше никогда в голову не приходило соизмерять вместимость собственного рта с размерами члена, потому тот факт, что он не смог взять целиком, Витю даже расстраивает. Не такой уж у Космоса и выдающийся размер, чуть больше Витиного. А сам Космос, вон, какой здоровый. Разочарованный в возможностях собственного бестолкового организма, Витя головой вновь двигает, но уже в другую сторону, и член рот покидает, мазнув напоследок по нижней губе. Сосать «насухую» все равно оказалось не слишком удобно. Пчёлкин член рукой обхватывает, вверх приподнимая, а сам, внизу примостившись, языком широко ведёт от мошонки до уздечки, оставляя влажный след. Там замирает, наклоняет голову вперёд, упираясь макушкой в живот, и даже не сплевывает, а скорее пускает нить слюны с языка, размазывая её по члену. Он дрочит размашистыми быстрыми движениями, вылизывает, целует, прижимается лицом, вдыхая чужой запах. И всё ещё не может определится с чего бы начать, а из-за этого только суетится напрасно. Космос же даже пошевелиться боится, только смотрит вниз, широко глаза открыв. То, что делает Витя, кажется ему чем-то почти нереальным. Главным образом, конечно, потому что это Витя. И к этому новому, нереальному, но всё же происходящему, ему необходимо привыкнуть. Это же с этим потом жить придётся. Не дай Бог, акция вообще разовой окажется. Поэтому Космос почти не дышит, пока Витя возится у его ног. Он щедро даёт время себе и ему обвыкнуться, приспособиться. Тело-то гонит вперёд, требует продолжения, но внезапно вернувшийся здравый смысл тормозит. Две минуты ничего не решат. Верно же? Но, когда Пчёлкин вновь поднимает взгляд, Космос оказывает к этому совершенно не готов. К тому, что на него будут так смотреть, так вызывающе спокойно. Оксюморон в чистом виде. И ощущения от этого взгляда в нём просыпаются самые, что ни на есть, противоречивые. Тихое и почти трогательное обожание смешивается с ошеломляющим желанием схватить, притянуть и взять. И он совершенно не понимает, что ему-то делать сейчас, вот конкретно в этот момент. Вновь тянет руку, будто спрашивая разрешения. Витя даже не дёргается, всё так же смотрит упрямо. И тут Космос понимает. Да они же оба ссыкуны последние! Ничего ж себе. Ебаться в жопу — это пожалуйста, с этим мы знакомы, это пережили. Но вот минет — это уже что-то более интимное, близкое и даже уничижительное, а потому оба без понятия, что нахрен делать. И хочется, и колется, как говорится. И штаны мы уже стянули, а что дальше делать не решили. Причём оба. Один пошевелиться боится, а другой, не видя никакой реакции на свои действия, стесняется — да-да именно так, не боится, а стесняется — продолжить начатое. И оба ждут от другого, что тот борзее окажется. Ладонь сама собой ложится на щеку, большим пальцем он проводит вдоль скулы, будто стирает какую-то невидимую грязь с лица. И кивает. Как тупо, если подумать. Кивает. Будто у него разрешения кто-то спрашивает. Или как будто Вите хоть раз в жизни было нужно разрешение хоть на что-то. Витя же в этот момент голову поворачивает, но ладонь не сбрасывает, не уворачивается. Нет. Он делает то, чего Космос, право, вообще не ждал. Он её целует, быстро, мимолетно, как целуют жену или мужа на прощание в щёку прежде, чем захлопнуть дверь и полететь по делам. Но от этого жаром прожигает аж до локтя. Одной рукой Пчёлкин держит ему член, а второй хватает за запястье, сжимает сильно, не давая возможности даже дёрнуться. Мысль, которая буквально только что посетила Витину голову, Космосу недоступна. Но Витя своей задумкой крайне доволен, а потому улыбается широко, пряча свое довольство в тени огромной лапищи. «Необходимо создать правильное настроение», — так всегда говорила бабушка Пчёлкина прежде, чем тащить маленького внука по выставкам и галереям Москвы. Поэтому, как она считала, необходимо принарядиться, послушать хорошую музыку и прогуляться по парку, так сказать, пропитаться атмосферой прекрасного. Что же, Витя будет создавать настроение. Языком он трогает место поцелуя, проводит им вдоль указательного пальца, чувствуя у ногтя запах и привкус табака, вжившийся под кожу намертво за годы курения. Открывает рот. Пальцы твёрже, менее гладкие, но с ними оказывается проще. Они живее, реагируют на каждое движение языка острее. Он посасывает две верхние фаланги, проводит влажно между ними там, где обычно зажимают сигарету, двигает губами, прикрыв глаза. Рукой возобновляет движение на члене. И слышит, чувствует, как Космос начинает реагировать вместо того, чтобы стоять безжизненным истуканом, как минуту ранее. Он выдыхает изумлённо, сам проталкивает пальцы глубже. Двигает ими в такт с Витиными движениями. Скользит подушечками пальцев по языку. Витя не открывает глаз. Растворившись в своём занятии, он посасывает пальцы, будто в каком-то трансе. Монотонные движения успокаивают, почти убаюкивают. И где-то в подсознании Витя, кажется, слышит, как веселится старичок Фрейд. Но так же, как и Верочку до этого, Витя шлёт его на хуй. И берёт глубже, проскальзывая языком до самого углубления между указательным и средним. Отпускает запястье, чувствуя, что держать его уже не имеет никакого смысла, никуда от него пальцы Космоса не денутся. А потом проходится в обратном направлении, слегка царапая зубами и прикусывая в районе ногтей. Каждое своё движение он ощущает проносящимся гулким эхом ото рта к паху, где оно оседает тянущимся возбуждением. Свободной рукой, сам того не замечая, он начинает поглаживать свой, напряжённый член через брюки в такт движениям головы. И понимает, что может кончить прямо так, даже не спуская брюк, от простого посасывания явно нестерильных, горьковатых на вкус пальцев. Это осознание почему-то приводит Витю в состояние прежнего куража. Он распахивает глаза и тут же замечает, что второй рукой все ещё держится за обнажённый член Космоса. Не выпуская пальцев, он теряется в нерешимости. Чего ж ему сейчас больше хочется? Благо с выбором ему помогают. Космос заводит пальцы за щеку и подушечками оттягивает её в сторону, завороженно всматриваясь в распахнутый рот. Толкает бёдра вперёд так, что головка вновь мягко касается блестящих в полумраке губ. Витя в этот момент, кажется, ухмыляется этим растянутым чужими стараниями ртом. Двигает головой, освобождая его, и вновь сначала касается языком. А потом… В это раз Витя даже не задумывается над тем, что делает, просто повторяет всё то же, что только что вытворял с пальцами, разве что без укусов. Он же не изверг, в конце концов. Двигает головой, крепко обхватив ствол губами, ласкает языком уздечку, время от времени описывая им круг. И вновь закрывает глаза, погружаясь в процесс. Не так уж сложно, девочки. На мастера он, конечно, ещё не тянет. Так, подмастерье. Ладонь Космоса мягко ложится на затылок. Он ей почти не двигает, только слегка поглаживает, словно подбадривая. Не в силах смотреть вниз (потому что ёбаный ж ты на хуй Витя) он поднимает лицо, прижимаясь затылком к двери и тоже закрывает глаза. Кажется, он что-то говорит, но слова: «Витя», «ещё», «охуеть», «давай» и «да» сливаются в неясное бормотание, переплетаясь с еле слышными стонами. Во рту у Вити тесно, влажно и невыносимо жарко. Так, словно у того температура внезапно подскочила. Рука на затылке сама собою в отрыве от сознания хватает за короткие волосы, натягивая их. К тому моменту Витя уже чувствует, как челюсть начинает затекать, а слюны во рту скопилось столько, что он не успевает её сглатывать, и та тонкой нитью свисает из уголка рта, оставляя мокрое пятно на вороте рубашки. Он больше себя не трогает. Это только отвлекает. Не даёт сосредоточиться на процессе полностью, мешает. Руки он кладёт Космосу на бёдра и чуть сжимает, отрезвляя то ли себя, то ли его. Открыв глаза и подняв взгляд, он смотрит на Космоса, который, задрав подбородок вверх, с силой кусает губы, стараясь погасить рвущиеся наружу звуки. Это Витю не устраивает. Хочется, чтобы за процессом создания его первого в жизни шедевра наблюдали. И он сжимает ладони на бёдрах сильнее, привлекая к себе внимание. Космос опускает лицо, шипя сквозь зубы: — Пчёлкин, блядь. Рука с затылка соскальзывает на шею, для этого приходится слегка нагнуться, и их лица оказываются ближе. Обхватив рукой, гладит слегка кадык большим пальцем и сжимает шею. Витя едва не давится и, кажется, перестаёт на миг дышать, когда вторая ладонь ложится с другой стороны на лицо. Теперь Космос практически трахает его в рот. И, забывшись, толкается всё глубже, вновь давя на затылок. Внезапно член проскальзывает почти до горла, и Витя обнаруживает, что его чуть ли не вжимают в лобок. Пчёлкин закономерно всё-таки давится и клянётся про себя, что припомнит это двухметровому, как только окажется без члена во рту и на ногах. Как именно припомнит он ещё не решил, но что-нибудь обязательно придумает. Он со слезящимися глазами зло ведёт головой назад, выворачивается, стряхивая с себя тяжёлые ладони. И, выпуская блестящий член изо рта, тяжело дышит, утирая манжетой налившиеся кровью, а потому чуть тёмные в полумраке губы. — Придурок, — злобно шепчет он охрипшим голосом. И, не давая Космосу хоть как-то реабилитироваться в сложившихся обстоятельствах, упрямо качает головой, игнорируя перекошено виноватый ебальник. «Нашёл себе тут профессионалку с Ленинградки, блядь», — зло думает Витя, выцеловывая и вылизывая скользкий от собственных слюней член. Жмётся к нему лицом, приподнимая вверх, к пупку, дышит горячо и быстро, словно только что закончил школьный марафон на три километра в ближайшем парке. Космос тихо матерится себе под нос, извиняюще гладит этого недовольного придурка по макушке, но, когда Витя от основания члена языком переходит ниже, не выдерживает и вновь вжимает его за затылок к себе между ног. — Что ж ты делаешь-то? — вопрос скорее риторический, потому что и так понятно. Только вот откуда это всё в Пчёлкине взялось — загадка. Витя и сам без понятия. Витя не анализирует. Вите запредельно хорошо сейчас стоять на ноющих коленях в темноте с лицом у Космоса в паху. И анализировать он это не собирается. Ибо нахуя? Вите нравится запах, вкус и само ощущение. А аналитика тут ни к чему хорошему не приведёт. Когда член вновь оказывается в уже знакомом рту, рука с затылка не пропадает, а потому Витя, дабы обезопасить себя, помогает одной рукой, придерживая у основания. Сам же двигает головой быстрее, реще и грубее. В темноте комнаты теперь слышны только характерные звуки, да тихие полувсхлипы, полустоны Космоса. Тому кажется, что ещё немного, и он сползёт вдоль двери вниз, повалит Витю на пол… И дальше фантазия рисует размытые и разрозненные картинки того, что именно можно сделать с Пчёлкиным на полу. Но вместо этого в очередной раз оттягивает за волосы назад, приподнимая мордаху чуть вверх, скидывает руку с члена прочь, сам его обхватывает и замирает. У Вити во рту остаётся только головка, с которой тот, засранец такой, делает языком всё, что заблагорассудится. И смотрит вверх, взглядом с Космосом встречаясь. А встретившись, медленно и согласно прикрывает глаза на секунду, уже понимая, что тому надо. Получив согласие, Космос порывисто и быстро дрочит, с силой фиксируя голову Пчёлкина на месте и не спуская глаза с этого, он готов поклясться, самого охуительного в его жизни вида внизу. Сперма горячими потоками выстреливает Вите в рот. Тот не сразу соображает проглотить, а потому успевает, как следует распробовать, и недовольно морщится от резко ощущаемой горечи на языке. Такая она, оказывается. Расплата за приобщение к прекрасному и великому. — Сука, — тянет Космос в оргазме. В каком-то слепом бессилии опускает руки вдоль тела и ударяется головой легонько о злосчастную дверь. У него натурально едва ноги не подкашиваются. Витя же упорно член после разрядки не отпускает, обсасывает его до конца и лишь затем, наконец, отстраняется, жадно облизнувшись. Этих нескольких секунд Космосу оказывается достаточно, чтобы более-менее ощутить хоть какую-то точку опоры в этом, слегка слетевшем с оси за последние минуты мира. Он хватает Пчёлкина за плечи, помогая подняться. И не давая тому ничего сказать, а он уверен, что Вите точно есть, что сказать, но это что-то явно ничего хорошего, прижимает к себе, целует крепко, а затем одним движением меняет их местами. Витя оказывается прижатым к двери, а она от столько резкого обращения деревянно стонет под тяжестью тел, этим тихим звуком отрезвляя мужчин. Они замирают, прислушиваясь к звукам снаружи. А там веселье продолжает набирать обороты. И никому нет до их пропажи никакого дела. Фил не устраивает обыск в офисе, братва не прошаривает окружающую территорию в поисках двух затерявшихся идиотов. — Надо Сане сказать, что нам двери в офис нормальные нужны, — шепчет Пчёла. — А то придут к нам гости незваные. Даже таран не потребуется. — Ну да, они ж сразу в канцелярию ломанутся. Куда ж ещё? — смеётся ему в губы Космос, руками тем временем расстёгивая ремень. — К документам, Космос Юрьевич. Документация, она… — Завались. Холмогоров сейчас, как никогда, осознаёт, что Виктора Пчёлкина, действительно, только хуем заткнуть и можно. Расстегнув ремень, он спускает брюки и одним пальцем проводит по липкому от смазки члену. Витя вздрагивает о прикосновения и подаётся вперёд, сжимая чужие плечи со всей силы. — Кос… — тянет Витя, глаза пряча. — Что? — Космосу не терпится, наконец, доставить удовольствие, да и Вите тоже не терпится. Он это чувствует, видит и ощущает. Так чего его опять не устраивает? Не отвечает. — Что? — уже напряжённее спрашивает Космос, чувствуя неладное. Сейчас этому как какая-нибудь моча в голову очередная ударит. Но тот упорно взгляд отводит, пялится себе под ноги. Свободной рукой приходится подхватить за подбородок и к себе повернуть. — Что, блядь? А Витя улыбается. Ну, конечно… — Кос… — Да, что, блядь? До Вити внезапно доходит, что он с годами совсем не изменился. Искусство — это, конечно, прекрасно. Оно развивает душу, не даёт ей заржаветь в сером унынии мира. Но Вите в их с бабушкой походах за очередной порцией того самого, прекрасного всегда больше нравились часы, проведённые в создании правильного настроения, чем само путешествие в музеях. И с годами, кажется, ничего не изменилось. Но сказать об этом напрямую Пчёлкину, конечно, не судьба, потому он лишь лыбится нагло и взгляд в сторону скашивает. — Да что с тобой… — Космос договорить не успевает, прослеживает за взглядом, ускользающим под бледными ресницами, и натыкается на собственную руку, лежащую на подбородке. — Пожалуйста. Космос не знает, что в эту минуту его поражает больше: «пожалуйста» из уст Виктора Пчёлкина, который, кажется, ему это последний раз ещё в школе говорил, или осознание, что собственно Витя желать изволит. — Что? Понравилось? — ухмыляется Космос, сжимая в трусах ладонь. Витя рефлекторно выдыхает, распахивая рот. Витю Пчёлкина можно было заткнуть, конечно, хуем, а можно пальцами сына академика Холмогорова. Пока Космос дрочит ему в темноте, Витя прямо перед его лицом посасывает и вылизывает, играет языком с чужими пальцами во рту, иногда еле слышно постанывая. Он то берёт глубоко, почти как член заглатывая, то просто водит губами вдоль, прикрыв глаза, а иногда, не в силах сдержаться, прикусывает почти до боли. Космос двигает рукой в одном с ним ритме и ловит себя на мысли, что теперь ему просто необходимо будет каждый раз лицезреть свои пальцы во рту у Пчёлы, чувствуя с каким удовольствием тот проводит языком по каждой фаланге, и как сильно хочется проделать всё это в другом месте, подальше от толпы пьяных братков, чтобы ещё и услышать, насколько сильно ему это нравится. Витя тепло кончает ему в руку, давя стон где-то ещё на подходе к голосовым связкам. А после оргазма даёт предновогодний зарок не отказывать себе в простых желаниях. В конце концов, как оказалось, сосать — это тоже искусство.