Отчайся и спаси

Кэтсу не любил, когда люди врали прямо в лицо и чувствовал лёгкое раздражение, когда что-то умалчивали. Но принципы его на себя не работали: сам он, увы, делиться ничем не любил, скрывая многое или же просто недоговаривая. Причём распространялось это не только на людей посторонних, близким, — Накамура на секунду замялся в собственных мыслях, задумавшись, кого таковым он вообще может назвать, — рассказывать он тоже ничего не собирался, более того, он даже не смог вообразить ситуацию, где смог бы. Те проблемы, которые он мог бы поведать кому-то сейчас — его не то, чтобы чрезмерно волновали и мешали жить. Например, наплевательское отношение со стороны опекающих его взрослых, да, казалось неправильным, но их безразличие не заставляло его переживать как-то особенно сильно. Будь это тёплая американская семейка, ровно как в тех стареньких ситкомах, которые японец размыто припоминал — было бы даже труднее. Вроде вы близки, вроде и родственники всячески стараются быть самыми лучшими взрослыми, соблюдая все каноны… но ведь искренности он им дать никак не сможет, даже их ребёнком себя не ощутит, скорее, будто выкрал место нерадивого мальчика-Кэтсу. А вот унять тревогу от бегущего за ним прошлого, которое едва ли не наступало на его пятки в этой чреде догонялок, он бы не отказался. Только как же? Он прекрасно понимал, что за этим последует, а считаться сумасшедшим в японском обществе он желанием не горел. Да и воображаемая идеальная семейка не помогла бы. Никто не помог бы. Потому что он один. И даже если он ещё не полностью смирился с этим, то времени, чтобы принять неприятную правду, было с лихвой. Он один, и всегда таковым будет, поэтому подпускать к себе людей он не мог, даже если порой и хотелось поступить эгоистично. Накамура отчаянно пытался не обращать внимания на то, что казалось ему лицемерием и двуличностью в себе. Других осуждать он был горазд, — его же моральные столпы высоки. Он и в прошлом всегда представлял себя человеком высокого нрава, даже в те моменты, когда убивал товарищей руками, полными грязи и крови. Но углубляться в мысли об этом не сильно-то хотелось: Кэтсу излишне пугался возможности в одно мгновение переосмыслить всё, чем жил прежде. Иметь современные взгляды и пластичность мнения — вещь отличная, но пугающая сейчас до противных мурашек. Накамура размышлял над тем, что происходило с ним. Всё казалось совсем запутанным, непонятным и подобным болоту, в котором он тонул и тонул, уплывая на дно, откуда уже никто не мог его вытащить, протянув так необходимую руку помощи. Да и объяснить он случившееся был не в силах: любое объяснение выходило несуразным и неточным. Самое близкое к тому, что с ним осуществилось, можно было охарактеризовать, как «перерождение», о котором Накамура был наслышан… когда-то. Все воспоминания сбились в кучку, а разгребать их и вникать желания не было от слова совсем. Поэтому сейчас факт того, что память просто-напросто усвоила все знания из прошлого, его вполне устраивал. Без всяких дополнений. Вот только уйти куда-то дальше лишь на этом не получалось. Перерождение было сравнимо и с чем-то обыденным, вроде путешествия в другую страну, да просто резкую смену обстановки. И если воспринимать эту жизнь, как резкий и глобальный переезд, то становилось гораздо проще… ну, разве что за исключением моментов, когда прошлое резко наступало на горло, перекрывая ему воздух во всей этой беспорядочной неразберихе. Ощущалось это именно так. И, впрочем, всё было бы просто прекрасно, Накамура мог бы и дальше отгонять эти мерзкие мысли, саркастично сравнивая их с назойливыми мухами, а в перерывах пытаться отвлечься в обществе своего соседа. Эта странная жизнь как-нибудь, да продолжалась бы, если бы в школе все эти волнения не вспыхнули с новой силой. Звучало не очень. Кэтсу даже чувствовал слабый стыд от того, что волнуется по таким пустякам, когда есть в разы более важные проблемы. Не хотелось признавать, что нечто настолько обычное и посредственное вызывает в голове хаос и беспорядок. Но приходилось. Пусть и с трудом. Пусть и только в собственных мыслях Средняя школа. Это, в общем-то, начало всего: первой дружбы на долгие времена; первой любви, — влюблённости, если быть точнее; первой манги, купленной потными ладонями в магазинчике напротив; первого велосипеда, на котором можно было бы ездить в школу; да даже первых прогулов, к которым в Японии относились совсем строго. Однако Накамура не чувствовал этого нежного трепета в груди и приятного тягостного ожидания. Когда он был близок к радости, то она мгновенно утихала. И из раза в раз на смену ей приходила лишь пожирающая всё вина, о которой он и сейчас непрерывно думал. Люди из прошлого никогда не испытают этого. А он, не сделав ничего, чтобы это заслужить, проживает столь лёгкие дни, о которых те и мечтать не могли. Мир не был справедливым и сейчас это ощущалось особенно отчётливо. И вина за это будто бы лежала целиком на нём. Кэтсу даже желал быть обречённым на жизнь, полную проблем, из которых даже при усилиях, выбраться невозможно; чтобы она было подобна тине — такая же, тянущая на самое дно, но и так легче не становилось. Для большинства людей, которых он помнит, мечтой было спокойствие, но времени на это не было — все мысли были заняты тем, как же выжить. А Накамура прямо сейчас спокойно размышляет на такие сторонние темы часами, переключаясь с одной мысли на другую, теряя хронологию в одно мгновение, не в силах сосредоточиться. И пусть счастье от него находилось так же далеко, как звёзды на небе ночном, Накамура должен был признать: времяпровождением в компании Ягами он наслаждался. Но он до последнего надеялся, что их с Лайтом распределят в разные классы, как бы наивно и глупо оно не звучало. Не в один. Это оказалось для него чем-то, вроде грома среди ясного неба — сравнение настолько же банальное, как и произошедшее. Ягами не вызывал негативных чувств. Мальчик казался интересным и Кэтсу должен сказать, что после того, как он вспомнил всё, — «всё» было трудно охарактеризовать как что-то определённое из памяти, ведь сразу оно мешалось лишь в странно-грязную лужу, — вся жизнь после переломного мгновения пошла наперекосяк. Лайт же малость спасал. Накамура понимал невозможность дать себе расслабиться и каждый день проводил на иголках. Социофобией он навряд ли страдал — ну, быть может, в совсем маленькой степени, сам больше на социопата походил, — Но в прошлом это испытал. И живя в этом мире со своим именем, но сохраняя в памяти тысячи других своих прозвищ, Накамура ощущал нечто схожее с теми днями. Оставалось чувство, будто все психические расстройства, обретённые однажды, преследовали его до сих пор. Про это думать не хотелось, но вся эта мерзотная мешанина чувств заставляла ощущать тошноту и заставлять панически-нервно оглядываться каждую секунду, превращая его в параноика. Кэтсу понимал, что с ним не всё в порядке, но признавать этого не хотелось. Да и забот хватало и без того. Школы в Японии, как он успел убедиться ещё раз, нагружают детей даже слишком. Он взрослый, он вообще не имеет ничего общего с этой малышнёй, но почему-то выматывает этот темп и его. Усталости хватало и от собственной паранойи, и от объёма учёбы, и от непростых отношений с окружающими. Ещё и дитя из дома напротив, с которым он не мог придумать правильную модель поведения. Накамура боялся сблизиться с людьми, — взрослыми так точно, — по многим причинам. Но когда это ребёнок, то всё хорошо. Далеко от идеала, но сойдёт. Да и с Лайтом время проводить ему почти что нравилось. Но быть с этим мальчиком так часто? Так много? Он к этому не готов. Он и без того чувствует этот груз на плечах от вечного беспокойства с давящей виной по скидке, готовых в подарок сколиоз отдать, и надеется, что очередной кошмар будет скоро забыт. Накамура медленно приходил к осознанию того, что сны, — те, что он не успевал полностью забыть, — мало отличались от пережитого в предыдущих жизнях. Он не понимал, что из того взаправду было, а что вообразил его разгорячённый фантазией мозг, но он отгонял мысли про это, боясь, что потеряет контроль и точно вот-вот сойдёт с ума. Но мысли что-то не отгонялись. Голова болела от пустых размышлений. После очередного кошмара, когда Кэтсу просыпался среди ночи весь в поту, он ещё некоторое время размышлял о том, что происходит. Разглядывая комнату, где светом служила лишь неполная луна из окна, он вновь задавался вопросом о происходящем. И, неизменно не находя ответа, вновь пытался заснуть, стараясь всеми силами не думать о смысле проживания этого ада день за днём. Желание жить то ли угасало, то ли отсутствовало первоначально. Накамура посмотрел в отражение своего обнажённого тела чуть более внимательно, чем минутами до. Взгляд, смотрящий прежде сквозь всё, сосредоточился и стал осмысленным. Протянув руку, лёгким касанием мальчик дотронулся до зеркала. Всё казалось нелепой бессмыслицей, поэтому, рассматривая ещё некоторое время себя, Кэтсу одернул руку и отошёл в сторону. Он выглядел чересчур обыкновенно, в точности, как самый типичный школьник-японец. И чувство, что это подозрительно походило на вымысел-сон, так и завопило, и Накамура вновь задумался о реальности происходящего. Пометив в голове обязательно почитать про психически нездоровых людей, где симптомом заболевания является уверенность в проживании прошлой жизни, он твёрдо решил думать о чём-то простом. И вернуться к переодеванию. Не успеет же. Мысли медленно возвратились к началу. Даже звучит иронично, что они попали с Лайтом в один класс, только вот родители, — тут же исправляется мальчик, — семья Ягами была так счастлива, что на душе становилось то-ли по-невинному радостно, то-ли до омерзения тошно. Либо всё вместе, ощущения оставались двоякие. И сегодня, в первый день учёбы средней школы, Кэтсу чувствовал себя совсем неловко и дискомфортно, будто выкрутив в характеристиках своего тела эти ощущения на максимум. Так и хотелось убежать, да спрятаться где подальше. Пережив столько, он был озадачен, как самый настоящий школьник. Что ему делать? Накамура понятия не имел. Показывать, что они с Лайтом знакомы? А как? Лёгкий кивок головой при встрече, полное игнорирование или пародия на закадычных друзей? Хочется обговорить всё с соседом, но такой разговор представляется смущающе-неловким. Хотя больше тревожило ощущение, что теперь от Ягами никак не скрыться. Что ребёнок найдёт везде, если ему будет необходимо. Навряд ли Лайт мог сотворить что-то ужасающее, но изредка казалось, будто глаза мальчика смотрят отовсюду: из каждого угла, да каждой щели. И это пугало. Карие глаза даже снились в кошмарах, отливая там пугающим кроваво-красным, нагоняя ужас. Однако решать ничего не хотелось. Сейчас хотелось лишь зарыться головой в подушку и забыться. Не слышать и не видеть этих жутких криков, которые напоминают собой вой раненых животных, ещё и чувствуя напрягающий взгляд кровавых глаз. Исчезнуть бы. С концом. Чтобы из книги, где записаны все имена живых, его стёрли ластиком, чтобы он исчез, ничего не помнил и не нёс бы на себе вину сквозь века. Кэтсу вздрагивает, растерянно смотрит на отражение в зеркале, думая о том, насколько происходящее реально и с трудом сглатывает. Не стоит задерживаться. И раздумывать над таким тоже. Раздражает. Почувствовав укол стыда за то, что напрасно напрягается из-за каких-то банальных проблем школьника, Накамура делает резкий вдох и крепко сжимает кисти в кулаки. Толку от них совсем нет — дрожащие руки даже не в силах застегнуть пуговицу. Цвет пуговиц едва ли не вызывал рвоту: золотисто-красный цвет по-своему прекрасный, однако в памяти всплывали лишь мерзкие вещи. Кэтсу вновь прикрывает глаза и присаживается на корточки, — голова кружится слишком сильно. Делает глубокий вдох, приоткрывает глаза и, смотря в зеркало, медленно поднимается. Как сильно он изменился с момента прошлой жизни? А позапрошлой? Да плевать. Ведь иначе он сойдёт с ума. Ему страшно и это доводит до неприятных вещей: до омерзения от самого себя; до неприятных мурашек, стадом пробегающих по позвоночнику; до трупного холода на кончиках пальцев. Накамура застёгивает последнюю пуговицу на выглаженной рубашке и рассматривает остальную часть школьной формы. Это, конечно, та ещё морока, но ненавидеть систему обязательного вида одежды для всех, он не мог — плюсы есть даже там. Да и ему полезно было полностью слиться с одинаковой серой толпой, которая словно создана группой школьников-задротов, мечтающих создать игру, которую и правда делают, ровно как и толпу на фон через незатейливую комбинацию из «Ctrl + C» и «Ctrl + V». Сразу вспоминаются эти главные герои любой сёнен-манги, которые так выделяются среди всех своей исключительностью. Накамура хотел бы и был бы массовкой в такой истории, обязательно корявый и безликий. Он и рад был оставить место главного героя ещё кому, оно — лишняя морока. Кэтсу закрывает за собой дверь, готовясь встретить первый день средней школы. Школа находится почти что близко, так что можно дойти и пешком, даже не рискуя жизнью ради этого. Накамура спускается по лестнице вниз, понимая, что звук шагов сливается с биением сердца. Наконец, ступив на последнюю, он оборачивается и замечает родителей, сидящих за столом. Непомерно длинным для их семьи, слишком острым по углам. Нагнетает и без того мрачную атмосферу. Мать, завидев его, тут же встаёт. Ему никто ничего не говорит, лишь женщина в годах холодно обвела его лицо взглядом прежде, чем уйти. Впрочем, ожидать чего ещё — странно. Кэтсу странно понять их требования к нему, как к собственному чаду, если он живёт, будто посторонний. Хотя слово «будто» было лишним. Посмотрев на циферблат часов и недолго подумав, Накамура проходит к плите, готовясь сообразить себе чего-нибудь быстрого на завтрак. Кэтсу знает, что у него уже всё плохо с желудком, но пропуская приём пищи уже который день — угробит его лишь сильнее. Да и не позавтракав, он, как растущий организм, может и сознание потерять. Такое уже случалось и Накамура успел понять, что это людей пугало, они суетились рядом, любопытно поглядывая, пока другие дрожащими руками вызывали скорую помощь. Он же чувствовал лишь раздражение от лишней возни, да просто окружения людьми, что так и норовили назойливо подлезть. Потеря сознания — вещь неприятная, но факт того, что происходило это не просто в каком-то тёмном и тихом месте, где был бы лишь он сам, а на виду у всех — вызывало сильное, до мурашек мерзкое раздражение, которое Кэтсу едва мог унять. Хотя мало кто с ним согласится, ведь всякое может произойти с тобой после: осложнения различной тяжести и с разным исходом, в том числе и летальным; злые люди, которые не упустят возможность использовать тебя в своих грязных помыслах. Он осознавал всё это, но ему легче было бы без лишнего внимания разгребать проблемы, нежели беспомощно валяться на глазах у всех. Накамура не сильно морочится над едой — делает что-то из того, что было под руками и нелепо перекусывает, торопясь. Лучше ведь, чем на пустой живот. Он уже был вполне себе одет, причём, — самодовольно подмечает паренёк, — очень даже неплохо. Поэтому оставалось лишь покинуть стены чужого-родного дома, несясь навстречу неожиданностям. И Кэтсу поступает именно так. На языке ещё отдаёт вкусом недавно съеденного завтрака; тёмные волосы чуть лохматятся от ветра и топорщатся в разные стороны; глаза щурятся, то ли от яркого солнца, то ли от слабого холодка. Приятно. Подумать только: ему тринадцать. И Ягами столько же. Соседскому мальчику он бы дал лет шестнадцать — дал бы больше, даже лишней десятки не пожалел бы, но слишком в Лайте взыгралось обострённое чувство справедливости. Себя же воспринимал где-то в разбросе от сорока до сотни, не определился пока. Но физиологически-то телу всего тринадцать. Странно так ощущается. Биологический возраст все равно на задворках сознания мелькает. Натянутый поверх рубашки чёрный гакуран, — типичная мужская школьная униформа, — был идеально выглажен, подстать ребёнку рода Накамура. Но по более свободной одежде из начальной школы он малость скучал. Сейчас же единственным отличием от других школьников его возраста служила лишь прицепленная к груди эмблема учебного заведения. Но это было даже в радость. Средняя японская школа начиналась с седьмого класса, в который Накамура и поступил в этом году. Начальная ступень образования, средняя и старшая — делились разными школами, так что перейдя в новый класс, пришлось искать и другое место для продолжения учёбы, к счастью, хоть не в другой префектуре. Повезло. Жаль, не с Лайтом. Надежда оставалась лишь на то, что при ежегодной перетасовке учеников, следующий класс радостно откроет двери без Ягами внутри. Ну, — думает Накамура, — И не такое стерпел. Кэтсу много не прошёл: уютный дом соседей оставался всего в паре метров за спиной, потому понимание длительности этой пешей прогулки заставляло тяжело вздохнуть. Какие-то школьники добирались в первый учебный день на машинах, ведь родители сегодня не скупились покатать своих детей до школы. Накамура же добирался пешком. Авто в распоряжении опекунов было, вот только навязчиво упрашиваться в ногах, чтобы его подвезли — идея такая себе, сильно бьющая по самолюбию. А так идти было даже приятно. Но желание ходить так ежедневно с каждой секундой всё уменьшалось и уменьшалось. — Эй! — негромкий крик за спиной справедливо казался обращённым к кому-то другому, так что Кэтсу не оборачивается. Хотя, на всякий случай чуть перестраховывается: темп шагов сбавляет. Когда чужое сбитое дыхание становится слышным, Накамура машинально хмурится и, напрягаясь, наконец поворачивается. На улице почти никого, зато, точно в насмешку, — будто не хватило самого его нелепого существования, — на Кэтсу глядел знакомый сосед. В голове всплыло целое многообразие матерных слов и прочей брани. — А? — непонятливо отзывается Накамура, косясь на Лайта, будто увидал призрака из японских баек. — Мы ведь в одну школу теперь ходим, — насупившись, проговаривает к чему-то этот факт мальчик, — Ещё и в один класс. Мама как узнала, то только и говорила, что мы вместе будем ходить. Кэтсу оплошал. Ягами становилось совсем много в его жизни, так что о совместном походе и мыслей не было. Да и Накамура ожидал, что Соитиро сам подвезёт сына. Ну или ещё как. Не пешком же в первый день идти. — Я думал, мы опять в разных. — Ну конечно, — довольно хмыкает японец, забыв про все недовольства, — Я ведь уже взрослый, мне почти четырнадцать, так что я всё знаю. Даже папе дело одно распутать помог, а он бы без моей помощи никогда-а не справился. — Ого. — Удивлён, да-а? — польщённо усмехается мальчик и горделиво продолжает хвалиться, — Хе-хе, ну конечно, — кивает головой, — Ничего, мы какое-нибудь дельце вместе расследуем. Тебе до моего уровня ещё долго расти, конечно, но ты поумнее этих, — закатывает глаза, — Так что мешаться не будешь. — Планируешь стать полицейским, как отец? — задумчиво говорит Кэтсу, слегка расслабившись под привычный трёп соседа. Вряд ли он будет столько же болтать, когда подрастёт. Но Накамура надеется, что он всегда таким будет: самоуверенным, по-детски наивным, с обострённым чувством справедливости и представляющим, будто он герой детектива. — Ага, — легко соглашается Лайт, — Я в этом уже профи, даже папа это говорит. И преступники ещё, — грустно вздыхает и отвращённо кривится, — Чем больше будет полицейских, особенно таких умных, как я, тем меньше будет их и преступлений. А ты кем будешь? — Родители хотят, чтобы я был врачом, — тянет Кэтсу и сам начинает задумываться о будущей профессии. Раньше на это как-то времени всё не было, казалось не больше, чем мелочью. — А я думал ты тоже хочешь стать полицейским. Ты даже с моим папой говорил об этом когда-то. И детективы только читаешь. И от всех преступников избавиться хочешь, — огорчённо перечисляет Ягами, вздыхая под слабую улыбку приятеля, — Хотя врач — это круто. Престижно, ага-а. И стабильно. Ты хирургом будешь? — Кто знает, — кидает Накамура, но, подумав пару секунд, вспоминает кое-что и хитро сверкает глазами, риторически спрашивая, — Может, судмедэкспертом стать? — Я про них почти ничего не слышал, — неторопливо отвечает японец, не желая признавать, что есть что-то, чего он не знает, — Расскажешь? — Хм-м, — облизывая обветренные губы, размышляет, как лучше сформулировать и начинает говорить, провожая взглядом чёрную Тайоту 1992 года, — Профессия в области судебной медицины. Расследуешь причины смертей и травм, совершённых при подозрительных обстоятельствах. Что-то вроде этого. — О-о, — удивляется мальчик, — Мне нравится эта профессия. Ты же им станешь, да-а? — Ну-у, нам ещё лет пять учиться. Поглядим, что будет. — А-а, точно, это же отличительна черта взрослых — уверенность в будущем. Забыл, что не все из нас такие — самодовольно усмехается Лайт, задрав подбородок чуть выше. — Ничего, я тоже иногда забываю, что ты совсем ещё ребёнок, — улыбается Кэтсу самую малость, отмечая между тем в голове, что даже не соврал. — Несмешно, — бубнит приятель, — Я же правда старше. — На один день, — замученно уточняет Накамура. — Ну и что? Вечно ты так, — вздыхает Ягами и, вспомнив предыдущую тему, размышляет дальше, — Это получается, если я пойду в полицию, а ты станешь этим судмедэкспертом, то мы будем вместе работать? — Может быть. Лайт, посмотрев в упор на друга, переводит рассеянный взгляд куда-то прямо вдаль. — Ты иди либо туда, либо в полицию. — Чего? — Пожалуйста, — поджав губы, тихо просит мальчик, — Не хочу терять связь после того, как закончим учёбу. — Я подумаю, Ягами, — не желая споров и пустых обещаний, со вздохом даёт ответ. Виснет неуютная тишина. Накамура, то смотря куда-то перед собой, то провожая взглядом проезжающие машины исключительно отечественной японской марки, не имеющих всяких приставок «ино-», ничего не произносит, но нарушает появившуюся между ними тишину громким вздохом. Соседский ребёнок же, кажется, только этого и ждал. Чуть вздрогнув, он оглянулся и, прокашлявшись, исправил: — Лайт. — М? — задумчиво отозвался Накамура, витая в своих размышлениях. — Ну-у, — тянет японец, чуть растерявшись, но упрямо желая закончить свою мысль, — Мы ведь уже достаточно близки для того, чтобы не использовать фамилии. Ты вот напоминаешь занудного старшего брата, а в семье ведь все друг друга по именам зовут. — Но у нас-то фамилии разные, — справедливо подметил Кэтсу, качнув головой, но увидев, как мальчик недовольно закатывает глаза и тихо цокает, со вздохом соглашается, — Ладно. Счастлив, Лайт-кун? — Пф-ф, — бесцеремонно насмехается маленький Ягами, — Твоя попытка в иронию даже не забавная, Пафос-сама. — Когда наш старый сосед станет маразматиком и изо дня в день будет повторять один и тот же анекдот, то это всё ещё будет остроумнее твоих шуток, наисветлейший создатель юмора. Эти мелочные перебрасывания любезностей были такими глупыми, но как же забавляла реакция Лайта на них: он пока что оставался эмоциональным ребёнком, пусть со взрослыми и пытался вести себя по-взрослому спокойно, поэтому обиженно засопел и слегка ускорил темп. Почти что очаровывает. — Только маленькие дети обижаются на это. — Я не маленький, — тихо бубнит. — Зато любят приврать рядом со взрослыми. — Вот сам с собой и разговаривай, взрослый. Больше не буду тебе ничего рассказывать, — Накамура лишь огорчился, что его сосед не высунул язык и не топнул ножкой. Минут через десять Ягами сдался и начал болтать, но не забыл выпросить перед этим у соседа в обмен на это крутую книгу. Когда мальчики приближаются, школа выглядит пафосно-величественно, возвышаясь огромным белым корпусом над всяким проходящим рядом. Волнительно. Кэтсу чувствовать такое не прельщает. Зелёный газон у здания выглядит уже дружелюбнее, чем сама постройка, но постриженный настолько идеально, будто прямо тут ползал специально нанятый садовник с линейкой в руках, и это разом выбивало весёлый ветреный настрой. Даже жаль слегка. Дремотное жужжание пчёл, то пробивавших себе дорогу над скошенной травой, то с однообразной настойчивостью кружившихся над цветами, как будто дополняло шум, исходящий от детей и взрослых. Снаружи всё было пропитано пряным ароматом роз, и, когда легкое дуновение весеннего ветерка проносилось меж деревьями, в открытую дверь школы вплывал удушливый запах сирени или тонкое благоухание розового шиповника. Приятно. Накамура следил за этим со странным вниманием к ничтожным вещам, которое обычно люди стараются вызвать в себе, желая заглушить волнение или смутные ощущения, когда какая-нибудь страшная для них мысль вдруг осаждает ум и принуждает сдаться. Он не то, чтобы спешит, — он проходится по новой школе всего лишь быстрым шагом, но всё равно вырывается вперёд от других учеников, хотя почему-то настойчиво оглядывается на Лайта и подстраивается под него. Они все японцы, а, значит, с рождения приучены к строгой дисциплине, так что в глаза не кидаются подростки, совсем лениво идущие вразвалку, но темп у основной массы остаётся более медленным и спокойным. И ладно, главное, что не толпятся в коридорах и у любых проёмов. Накамура осмотрелся боковым зрением в коридоре, не ворочая головы, приметил небольшую толкучку у стены. Ну, — подумывает он, — Скорее всего, что-то про распределение. — Глянем? — Не-е. — Полезно будет глазами пробежаться. Вдруг изменили за это время что. — Не хочу я. Подожду тебя. Кэтсу вздыхает, кивает Ягами и быстро идёт в нужную сторону, махнув соседу рукой. Довольно хмыкает, поняв, что угадал, рассматривая сбоку белёсую таблицу про классы. Идти осталось недолго. Пока шагает, лёгкие надежды не угасают в слабых мольбах о хорошем классе и таких же учителях. Маленькая ведь просьба? Не хотелось бы лишних беспокойств, ведь у него их уже с головой, да так, что было бы неплохо проскользнуть на высокую крышу здания, резво прыгая. Тут хоть на нежно-розовой сакуре вешайся. Полно. Школа — хороший шанс отвлечься, едва ли не последний в его запасе, ведь нужно наладить отношения с ровесниками, учителями; подтянуть трудную учёбу, которая едва оставляет тебе свободное время; записаться в секции-кружки. Этого должно хватить хотя бы на время, чтобы мысли не грязнились в мерзком прошлом. — Я решил подождать рядом, — оповещает знакомый голос у самого уха, пока его владелец по-искреннему заинтересованно смотрит то ли на сероватую стену школы, то ли на белую табличку. Лайта тоже стоит добавить в этот воображаемый список. Или, напротив, в тот, где собраны все причины для романтического повешения на цветущей сакуре. Кто знает, к чему ещё его Ягами приведёт в конце. Мальчишка-то был гением, а такие всегда граничили между высшим проявлением ума и безбожным безумством. Тут и гадай, протянет он руку помощи или ею же завяжет гордиев узел на шее товарища, доведя до мрачной виселицы. — Идём? — уточняет Накамура коротко и, дождавшись молчаливого снисходительного кивка приятеля, тащится к нужному классу, поглядывая, чтобы мальчик медленно плёлся следом. Обязательное скорое знакомство с ровесниками, которого нельзя было избежать, оставляло какое-то тошнотворное ожидание, волнующее и беспокоящее настолько, что разгорячённая кровь ходуном начинала мотаться по жилам. Стены, выкрашенные в светлые тона, напоминали собой то ли государственные больницы, то ли частные клиники, и от этого становилось так плохо, что заставляло ощущать слабость в ногах. Отговорки про недоедание и бессонницу начинали исчезать с каждым шагом в сторону класса, окончательно развеявшись, точно неумелый номер фокусника, когда раздвижная дверь открылась, позволяя поглазеть на шумное сборище одногодок. Всё же, Кэтсу умел пугаться и таких банальностей. Непривычно.