Остров Харт

      Летом после второго курса Арчи уговорил меня провести несколько недель в Блэкторн-хаусе, уилтширском имении семейства Монтгомери. Перестроенный из средневекового замка, этот внушительный дом стоял в окружении столетних ясеней на холме неподалеку от местечка Милденхолл, по соседству с лесом Блэкторн. Поначалу я был против этой затеи: одно дело быть вместе в Оксфорде, где мы могли общаться хотя бы на том основании, что оба учимся на историческом факультете, и совсем другое — гостить в доме своего любовника, бок о бок с его семьей. Однако Арчи пресек мои возражения в свойственной ему манере. «Мне будет там смертельно скучно одному, — заявил он. — Так что соглашайся, Харт».       И я согласился.       Черный «моррис», принадлежащий Арчи, медленно тащился сначала по шоссе, потом по бесконечным проселочным дорогам, и в поместье мы прибыли поздно вечером. Встречали нас только слуги; с матерью и сестрой Арчи, леди Пенелопой и леди Аделаидой, я познакомился на следующий день, когда вся семья, не считая графа Гарольда Монтгомери, который в ту пору заседал в Палате лордов и большую часть времени жил в своем лондонском доме, собралась за завтраком.       — Мой сын часто упоминал вас в письмах, мистер Харт, — проговорила леди Пенелопа, когда Арчи представил нас друг другу. Это была высокая, рыжеволосая женщина, чью стать подчеркивало изумрудного цвета платье без малейшего намека на корсет. — Он утверждает, что вы выдающийся художник, и я была бы рада когда-нибудь увидеть ваши работы.       Я покосился на Арчи. Тот широко ухмыльнулся.       — Очень любезно с его стороны, но, боюсь, «художник» — это слишком громко сказано. Я пока еще учусь.       — В любом случае, я всецело поддерживаю вашу страсть. — Леди Пенелопа улыбнулась, но тут же посерьезнела и добавила, сдвинув темные брови: — На мой взгляд, это куда разумнее, чем бросаться под немецкие пули.       Ее заявление прозвучало неожиданно и даже неуместно, но Арчи быстро перевел тему, избавив меня от необходимости отвечать, и разговор за столом направился в иное, куда более безопасное русло.       — Не обращай внимания, — шепнул он мне позже, когда мы поднимались в его комнату. — Она сейчас только об этом и может говорить. Прозвучит дико, но чертова война как будто вдохнула новую жизнь в мою полоумную мамочку.       Действительно, как я узнал позже, с началом войны леди Монтгомери перепоручила дочери все дела, связанные с поместьем, а сама активно занялась волонтерской работой. Комитет, который она возглавила, собирал пожертвования и отправлял британским солдатам лекарства и теплые вещи. При этом леди Пенелопа искренне ненавидела войну и все, что с ней связано: она считала, что человеческая жизнь — это высшая ценность, и нет ничего постыдного в стремлении эту жизнь сохранить. Графиня прикладывала много сил, чтобы уберечь местных парней от отправки на фронт, причем это касалось не только слуг Блэкторн-хауса — лакеев, садовников, шоферов, — но и работяг из Милденхолла. Представительниц местного Общества белого пера леди Пенелопа ожидаемо презирала — и отнюдь не только потому, что эти настырные дамы смели намекать ей на отсутствие у Арчи стремления записаться в Корпус военной подготовки. «Мистер Милберн рассказал, что его младший, Генри, отправляется во Францию вслед за братом, — сокрушалась она, вернувшись из очередной поездки в Милденхолл. — Теперь у старика совсем никого не останется. Ну почему эти упрямцы думают о стране, но не о своих близких?». Горничные поддакивали ей, однако я видел, как они поджимали губы, стоило их хозяйке отвернуться; у многих воевали братья или сыновья, а старший внук дворецкого, мистера Франклина, пропал без вести и считался погибшим.       Размышляя об этом, я чувствовал стыд и все чаще ловил себя на мысли, что у меня нет права находиться здесь, среди роскоши и покоя старой Англии, пока мои ровесники — те, кому повезло в жизни чуть меньше или те, кто оказался более храбрым, чем я — рискуют собой во Франции. Мне повсюду мерещились косые взгляды, и то и дело я чувствовал, как белое гусиное перышко невесомо щекочет мне шею.       Арчибальду, конечно же, не было дела до моих душевных терзаний. В одну из душных ночей в начале июля я долго не мог уснуть и прокрался в его комнату, чтобы поделиться переживаниями: газеты всю неделю трубили о неудачном для союзников исходе битвы при Артуа и чудовищных потерях с нашей стороны.       — Пока не объявили всеобщую мобилизацию, волноваться не о чем, — лениво говорил он, поглаживая мой живот своими длинными, прохладными пальцами. — Для того, чтобы прослыть патриотом, британцу достаточно время от времени жертвовать деньги в различные комитеты и не признаваться, что ему нравится Вагнер.       — Но мне не нравится Вагнер…       — Вот и прекрасно!       — Сомнительная этика, — прошептал я, перехватывая его руку и направляя ее ниже.       ***       Великая война то и дело эхом отдавалась среди каменных стен Блэкторн-хауса, но я все равно прекрасно проводил здесь время, несмотря на все мои терзания. Старинное поместье покорило меня: кельтское прошлое этой земли соседствовало здесь с экзотическим ар-нуво, плавные линии на тканях Уильяма Морриса переплетались с остроугольными узорами витражей, а из ежевичных зарослей старой Англии дерзко выглядывали золотые головки подсолнухов. Я часами бродил по поместью, рассматривая резные дубовые двери и лестницы, фрески и развешанные по комнатам полотна. Когда мне казалось, что я увидел все, Арчи открывал еще одну комнату, или переход, или галерею.       Вскоре в доме не осталось ни одного уголка, который бы я не осмотрел, и мы выбрались в сад. Арчибальд показал мне фонтан, в центре которого возвышалась скульптура Геркулеса, борющегося со львом, пруд у подножия холма, а в дальнем конце парка, на противоположном берегу пруда, — увитую розами и плющом античную беседку со статуей Меркурия. Отсюда начинался дикий травяной луг, за которым темнел лес Блэкторн. В лес я отправился один и потратил на его изучение целый день. Я промочил ноги в ледяном ручье и исцарапал ладони, пробираясь сквозь заросли ежевики, я отыскал поляну, полную пахучей медовой таволги, и мне казалось, что я попал в сказку о фейри; я был свободен и счастлив, как никогда.       Позже, немного освоившись, я не раз выбирался в одиночку в тот или иной уголок поместья с этюдником, чтобы сделать наброски для будущей серии. К счастью, я догадался захватить с собой из Оксфорда несколько холстов, заранее загрунтованных и натянутых на подрамники, а леди Монтгомери предложила мне занять гостиную в северной части замка, куда дневной свет проникал через стрельчатые окна галереи, и я проводил в этой великолепной импровизированной мастерской по несколько часов каждый день.       Иногда во время работы ко мне присоединялась леди Аделаида — старшая сестра Арчи. Это была миловидная молодая женщина с зелеными глазами и вьющимися темно-рыжими волосами, однако в ее внешности, увы, в первую очередь привлекало внимание огромное родимое пятно цвета красного вина; оно огибало правый глаз и стекало по щеке, захватывая часть подбородка.       «Моя сестра — чертова ведьма», — обронил как-то Арчи еще в Оксфорде. Тогда он никак не пояснил свои слова, но после приезда в Блэкторн-хаус мне показалось, что я его понял. Леди Аделаида не считала нужным прятать родимое пятно под слоем пудры или за прядями волос, как сделала бы любая другая в ее положении, и оттого я поначалу чувствовал себя неуютно рядом с ней. Мне хотелось отвести глаза, когда она поворачивалась ко мне изуродованной щекой, мысленно я молил ее отвернуться, словно мое смущение могло хотя бы отчасти сравниться с тем, что испытывала она всю свою жизнь.       Да, я был тогда порядочным дураком. Мне с рождения дано было многое: приличное происхождение, стабильное, пусть и скромное финансовое содержание, и даже внешность моя, хотя и экзотичная по меркам Британии, все же была лишена явных недостатков. Но при том я отличался от остальных куда сильнее, чем эта девушка: я был мужчиной и любил мужчин. Кто еще, кроме меня, мог бы понять леди Аделаиду, понять ее боль? Кто еще мог бы сказать ей: я такой же, как ты, я тоже чужой, тоже отверженный? У меня, как и у нее, не было главного — уверенности в собственной значимости, которая многим дается по праву рождения. И вместо того, чтобы поддержать Аделаиду, я посчитал, что она должна подстроиться под меня и в моем лице — под весь окружающий мир, дабы не смущать этот мир своим несовершенством. Я посчитал, что она должна прятать свое уродство, скрывать его, как я скрываю свою тягу к Арчибальду, лишь бы мне было удобно рядом с ней.       Сейчас я смеюсь над тем, каким я был жалким в своей жестокой, наивной глупости.       Впрочем, Аделаиде, очевидно, было не привыкать общаться с теми, кого смущала ее внешность. Она вела себя непринужденно, с легкостью могла подхватить беседу, смеялась громко и заразительно и в целом весьма напоминала Арчибальда с его любовью привлекать к себе внимание. Однако, несмотря на схожесть характеров, брат с сестрой друг друга не выносили. Насколько я смог понять, Аделаида считала Арчибальда пустышкой и презирала его легкомысленное отношение к жизни. Что касается Арчи, то его, по-видимому, раздражала привычка сестры высказывать собственное мнение и оставаться на переднем плане при любых обстоятельствах. Иногда я замечал, как Арчибальд брезгливо морщится, стоит Аделаиде что-то сказать вслух. Думаю, в глубине души он предпочел бы, чтобы сестра выросла робкой, тихой, до смерти стесняющейся своего изъяна, более того — он был бы счастлив, если бы она вообще как можно реже покидала свою комнату.       В первые дни моего пребывания в Блэкторн-хаусе мы с леди Аделаидой общались исключительно за обедом или ужином, перебрасываясь ничего не значащими вежливыми фразами, но постепенно она начала проявлять особое внимание к моему увлечению живописью. По утрам, пока Арчибальд отсыпался, его сестра приходила в северную гостиную и усаживалась на софу, делая вид, будто погружена в чтение. Однако надолго ее не хватало — обычно уже через несколько минут она забывала о книге и заводила со мной непринужденную беседу, словно с давним приятелем. Для меня это было не в тягость — в конце концов, леди Аделаида была чуть старше меня, обладала острым умом, и мне, сказать по правде, даже льстило ее внимание, а вот Арчи наше общение неизменно выводило из себя. Каждый раз, обнаружив сестру в моей компании, он начинал грубить, и, конечно, их встреча непременно заканчивалась ссорой с взаимными — подчас весьма жестокими — оскорблениями. Я пытался его урезонить, но Арчи оставался совершенно глух к моим робким увещеваниям.       — Зачем ты так с ней? — спросил я, когда после очередной их стычки Аделаида выскочила вон из гостиной, обозвав Арчи «мерзким болваном».       — Эта дура меня злит, — ответил он с неохотой. — Ты не видишь, как она смотрит на тебя?       — Как?       — Как борзая на зайца.       Я только закатил глаза, но Арчи, кажется, это взбесило еще больше.       — Ты слепой, Харт, если не видишь этого. Моя дражайшая сестра только и думает о том, как бы извлечь выгоду из знакомства с тобой. — Он вдруг резко замолчал, делая вид, что прислушивается к чему-то. — Тише! Что это там звенит? Уж не свадебные ли бубенцы?       — Арчи, ты и правда болван! — вскипел я. — Почему ты не можешь просто оставить ее в покое?       — Ты путаешь, Харт. Это она должна оставить тебя в покое. — Он презрительно скривил губы. — Отец давно отчаялся выдать ее замуж даже за кого-то из младших сыновей, не говоря уже о старших. А мама... не знаю, заметил ли ты, но она просто не смотрит в сторону Ады, а если и смотрит, то с плохо скрываемым отвращением. Ты для моей сестры — просто шанс вырваться из всего этого.       Я покачал головой.       — При всем желании я не стал бы связывать с ней свою жизнь — как и с любой другой женщиной, — тихо сказал я. — И ты знаешь это лучше всех.       Несколько мгновений Арчибальд смотрел на меня с выражением крайнего удивления, а затем вдруг рассмеялся, запрокинув голову.       — Боже, какой же ты наивный! Думаешь, что сумеешь жить так, как тебе этого хочется? Думаешь, сможешь остаться холостяком, находить себе мальчиков и избежать при этом тюрьмы?       Я не стал ничего на это отвечать — собрал краски, снял рисунок с мольберта и вышел из гостиной, не глядя на Арчи.       Однажды утром леди Аделаида проскользнула в гостиную, но не стала садиться на софу, а направилась прямиком ко мне. Я смешивал на палитре оттенки розового для бутона плетистой розы, обвившейся вокруг головы Меркурия.       — Это из нашей беседки? — спросила Аделаида, рассматривая холст. — Какие необычные переливы цвета. Розы будто сияют. И они на удивление естественны. Вы стремитесь к реализму в своих работах?       — До некоторой степени, — признался я. — Чтобы обрести свой собственный, узнаваемый мазок, нужно для начала овладеть основами. Я хочу научиться изображать окружающий мир таким, какой он есть, а затем уже двигаться дальше.       Аделаида улыбнулась. Глаза ее искрились светлой зеленью, и я понял, что почти не обращаю внимания на родимое пятно — за эти дни и недели оно стало частью внешности Аделаиды, к которой я привык и теперь мог разглядеть за ним все остальное. Я даже подумал, что мог бы написать ее портрет — как есть, не пряча этот недостаток, а передав его со всей возможной точностью.       — На мой взгляд, вы уже добились в этом высокого уровня мастерства. Многие ваши рисунки вполне узнаваемы и весьма… натуралистичны. Что-то странное прозвучало в ее голосе, отчего я насторожился, хотя в тот момент, конечно же, не смог бы опознать причину внезапно вспыхнувшей внутри тревоги.       — Мне лестно это слышать, — осторожно ответил я. — Блэкторн-хаус и его окрестности — просто находка для любого, кто увлекается живописью. И, как я смог убедиться, особенно он хорош летом.       — О, в остальное время здесь тоже есть, чем вдохновиться. Возможно, вы вернетесь сюда осенью? Лес Блэкторн в конце сентября стоит того, чтобы его запечатлел такой мастер как вы.       Она льстила мне, причем льстила откровенно и без всякого стеснения, но я ничего не мог с собой поделать — мне это нравилось.       — С удовольствием. Обязательно приеду после первого семестра — если Арчибальд вновь меня пригласит.       — Разрешение Арчибальда для этого не нужно — достаточно моего персонального приглашения. Ну а когда этот кошмар закончится, я надеюсь, мы обязательно встретимся в Лондоне. — Аделаида помолчала. — Если наш дом не разбомбят немецкие цеппелины, буду рада пригласить вас вместе с вашей возлюбленной.       — С возлюбленной?       — А разве у вас ее нет? — быстро спросила она.       Я опешил, не зная, что сказать. Но леди Аделаида ждала ответа, и я, прочистив горло, выдавил наконец:       — Нет. Но… В моей жизни есть человек, который мне дорог.       — И вы ее любите?       Мы с Арчи не были любовниками в том смысле, который вкладывала в это слово леди Аделаида. Мы даже не были лучшими друзьями — для этого нам не хватало какого-то глубинного родства душ. Мы были слишком разными, но именно эта разница тянула нас друг к другу; нас связывало физическое влечение, одна на двоих постыдная тайна.       — Не знаю, — наконец сказал я. — Я не знаю, любовь ли это.       Аделаида склонила голову.       — А что такое любовь, по-вашему?       В памяти почему-то всплыл образ Арчи — как он лежит подо мной, обнаженный, мокрый от пота, как он стонет и дрожит. Была ли это любовь? Похоть — да, несомненно, но было ли в ней нечто большее? То, что делало меня счастливым и цельным, несмотря на стыд, грызущий изнутри?       — Кажется, я уделял размышлениям о любви недостаточно времени, — отшутился я. — Но хотелось бы узнать вашу точку зрения на этот вопрос.       Аделаида перевела взгляд на холст, где под моей кистью распускался розовый бутон.       — Я знаю лишь, что любовь может расцвести там, где мы ее не ждем, — проговорила она. — А может навсегда остаться сокрытой. Возьмем моих родителей. Тридцать лет назад они заключили союз, основанный на долге и выгоде, но никак не на любви и страсти. И что же мы видим сейчас? Брак, в котором все работает идеально — словно часовой механизм, где все детали подогнаны друг к другу с невероятной точностью. Какой мы можем сделать из этого вывод?       — Какой? — откликнулся я эхом.       — Очень простой. Только совсем юные девы могут верить, что в союзе мужчины и женщины возможны одновременно три сущности, как в христианской Троице — Любовь, Брак и Страсть. Мы же, взрослые люди, понимаем, что это практически недостижимо. Всегда приходится выбирать что-либо и жертвовать остальным. Исключения, конечно же, есть, но они встречаются так редко, что ими можно пренебречь.       Я растянул губы в подобии улыбки:       — Нужно запомнить эту мысль. Думаю, она послужит мне утешением, если когда-нибудь передо мной встанет вопрос о женитьбе.       — «Если»? — переспросила Аделаида, приподнимая брови. — Неужели вы не хотели бы заключить брак с подходящей вам женщиной?       — Разумеется, хотел бы, — поторопился ответить я, чувствуя себя так, словно вернулся в Итон и отвечаю самому строгому из наших учителей. — И полностью поддерживаю вашу точку зрения, леди Аделаида. А теперь… кажется, пора пить чай? Я слышу звонок. Пойдемте, а то нас потеряют.       Она сузила глаза, но возражать не стала — сказала лишь:       — Вы правы, мистер Харт. Пойдемте.       Несмотря на то, что леди Аделаида была со мной любезна и мила, этот разговор оставил у меня неприятный осадок. Я чувствовал, что у всего сказанного есть второе дно, я понимал: она намекает на наш с ней возможный союз, однако тогда я даже представить не мог, что именно скрывается за ее словами.       ***       Эта загадка разрешилась весьма скоро, жарким воскресным днем. С утра леди Пенелопа попросила Арчи отвезти ее по делам в Милденхолл, а я, по обыкновению, устроился с мольбертом в северной гостиной, которую подспудно уже считал своей. Я собирался сделать пару набросков головы Геркулеса в дополнение к тем, что нарисовал вчера, сидя у фонтана, но из-за томительного, предгрозового напряжения, застывшего в воздухе, все валилось из рук: линии уходили не туда, карандаш ломался и рвал бумагу, голова наливалась тяжестью. Можно было посидеть в библиотеке с книгой или отправиться на прогулку в лес Блэкторн, но и эти мысли не вызывали во мне привычной радости. В конце концов я решил, что дождусь Арчи — уж он-то придумает, как развеять мою скуку, — а назавтра поговорю с ним о возвращении в Оксфорд. Подумал я и о том, чтобы наконец записаться в Корпус, и мысль эта внезапно принесла мне долгожданное облегчение, так что я взбодрился настолько, чтобы заставить себя выйти в сад.       Воздух был тяжелый и теплый, густо пахло цветами. Я прошел сквозь арку, увитую розами, и наткнулся на леди Аделаиду — та сидела на скамье с книгой в руках, используя вместо закладки сложенный веер.       — Душно, правда? — спросила она. Глаза ее блестели, лицо раскраснелось.       — Да, кажется, будет гроза.       — Садитесь. — Она закрыла книгу, похлопала ладонью по скамейке, и я опустился рядом.       За нашими спинами монотонно гудели пчелы. Я чувствовал непонятное напряжение, но извиниться и уйти обратно в дом был не в силах — словно загипнотизированный, я сидел на скамейке и ждал, чем все это закончится.       Наконец Аделаида глубоко вдохнула и произнесла:       — Я хотела бы предложить вам сделку, мистер Харт. Дело в том, что я видела вас с Арчибальдом в библиотеке. Неделю назад. Я заглянула, чтобы позвать вас к ужину. Услышала шум за соседней дверью…       Я прекрасно помнил тот день. Арчи тогда зашел в гостиную, пока я работал. Настроен он был игриво, и так вышло, что мы утратили осторожность. Он затащил меня в библиотеку, примыкающую к гостиной, и там мы долго, яростно целовались и ласкали друг друга через одежду, потеряв счет времени и позабыв всякий стыд.       — Вы хотите сказать, что подсматривали за нами? — только и смог выдавить я. Во рту у меня пересохло, слова выходили скудные, пустые.       Аделаида заморгала, потом нахмурилась.       — Это вышло случайно! К тому же, я догадывалась об этом и раньше, но… Боже, получить столь явное свидетельство… Меня это покоробило и в то же время удивило. — Голос ее взлетел вверх. — Скажу больше: это во многом перевернуло мои представления о том, какой бывает страсть.       Я не мог произнести ни слова. Горло у меня словно сжала чья-то сильная безжалостная рука.       — Конечно же, я немедленно покинула гостиную. И потом, за ужином, наблюдала за вами. Вы двое были так спокойны, так неуловимо нежны друг с другом, что я подумала... — Аделаида сделала паузу, — подумала, что мы могли бы извлечь из этой ситуации пользу. Все трое.       Вот сейчас я наконец-то посмотрел на нее в упор.       — О чем вы?       — Я не шутила, когда сказала, что хотела бы предложить вам сделку. Женитесь на мне, мистер Харт. Возьмите меня в жены, и это решит все наши трудности.       — Наши трудности?       — Да, Стефан. Вы с Арчибальдом и дальше сможете оставаться любовниками — при условии, конечно, что будете соблюдать осторожность. Ну а я получу наконец-то долгожданный статус замужней женщины.       — Но почему? Что вам это даст?       — Вы не понимаете? — Она нахмурилась. — Вы правда не понимаете?       Я промолчал, и лицо Аделаиды словно застыло; глаза ее сузились, скулы остро проступили под кожей.       — Это даст мне свободу, — произнесла она громко и четко, словно разговаривала с ребенком. — Я смогу наконец заниматься собственными делами без оглядки на репутацию отца и на то чрезмерно раздутое самомнение, каким наделен каждый, кто носит фамилию Монтгомери. Я смогу строить свою жизнь так, как хочу. Смогу открыто поддержать движение суфражисток. Думаете, книги и вышивка — это все, чем я интересуюсь? — Аделаида покачала головой, на лице ее читалась жалость. — Вы все-таки живете в мужском мире, Стефан, несмотря на то, что в постели выступаете в роли женщины.       Я не стал ее поправлять — в этом не было никакого смысла.       — И вы готовы заплатить за это такую цену? Готовы вступить в брак без любви, без детей, без… плотских радостей?       — Боже, Харт, вы изъясняетесь как мой дядюшка! — Аделаида приложила ладони к пылающим щекам — этот разговор давался ей так же нелегко, как и мне. — Для того чтобы сделать пару детишек и тем осчастливить моего отца, много ума не надо.       — Ну а как же остальное?       — Что именно? Любовь? — Она скривила губы. — Я уже говорила вам, что любовью иногда приходится жертвовать, и я готова заплатить эту цену, чтобы купить себе — и вам, между прочим! — настоящую жизнь. Право, не думаю, что эта цена так уж высока. Что касается пресловутых «плотских радостей»… Харт, вы даже не представляете, на что способен обычный массажер для шеи!       В голосе ее звучали насмешка и вызов, но смотрела она на меня с надеждой.       — Я не могу, — выдохнул я. — Простите, Аделаида.       Она изменилась в лице, побледнела.       — Это из-за моей внешности? Из-за этого уродливого пятна? Нет, не надо это отрицать. Не надо притворяться, что оно ничего не значит, мистер Харт. — Она вздернула подбородок, губы ее печально изогнулись. — Оно определяет мою жизнь, определяет ее смысл и то, какая я и кем могу стать. Из-за него мне не быть ни женой, ни матерью. Мне двадцать девять, мистер Харт, и за мной никогда не ухаживал ни один мужчина. Но и вам не стать никогда мужем и отцом, раз вы тянетесь к противоестественной любви. Так почему бы нам не помочь друг другу?       — Потому что это неправильно! — Я не мог больше сдерживаться. — Неправильно скрываться, неправильно использовать других ради собственных целей…       — Можно подумать, сейчас вы с моим братом не скрываетесь. — В голосе Аделаиды послышалось отвращение. — Ох, какой же вы сентиментальный, нерешительный идеалист. Любая современная женщина в сто раз храбрее вас!       — Не буду с вами спорить, — ответил я. — Но я таков, какой есть. И поверьте, я с удовольствием отказался бы от своей природы, если бы мог.       — И вот он — ваш шанс! — Она схватилась за веер и принялась энергично обмахиваться. — Да поймите же, мы втроем могли бы жить в Лондоне. Вы продолжали бы видеться с Арчи, но при том стали бы художником, посвятили себя творчеству, не думая о деньгах. За мной числится приданое, Стефан. Да, всего три тысячи фунтов в год, но они принесут свободу нам обоим, вы это понимаете?       — Понимаю.       — И все равно говорите «нет»?       — Именно так.       Аделаида сжала в ладонях веер так сильно, что он хрустнул.       — В таком случае, я буду вынуждена рассказать всем о вас с Арчибальдом.       Я не успел ничего ответить — в этот самый момент послышался шум мотора, и на подъездной дорожке показался черный «моррис». Арчи остановился возле парадной двери, и леди Пенелопа, выбравшись с заднего сиденья, помахала нам рукой. Аделаида встала, отряхнула юбку. Я поднялся вслед за ней, до сих пор не веря, что весь этот разговор мне не привиделся.       — Прошу, мистер Харт, подумайте над моими словами, — пробормотала она, не глядя на меня, отвернулась и зашагала к дому.       ***       Следующие несколько дней стали для меня пыткой. Конечно же, я не верил, что Аделаида посмеет рассказать о нас кому-нибудь, но стоило мне вернуться мыслями в тот день, как я снова видел перед собой ее исполненное решимости лицо. Арчи я не стал ничего говорить — мне не хватило на это духу, — но неосознанно начал его избегать, ссылаясь то на вызванную жарой усталость, то на желание побыть в одиночестве. Леди Аделаида почти не выходила из своей комнаты, и в доме повисла тишина.       Наконец, на исходе третьего дня, Арчи не выдержал — он без стука вошел в мою комнату и заявил с порога:       — Пойдем, Харт, прогуляемся.       Я не знал, что соврать ему на этот раз, поэтому просто встал и пошел за ним. Было душно и влажно; на севере, над лесом, толпились тучи, в отдалении рокотал гром. Мы молча прошагали через сад, мимо теплиц с орхидеями и фонтана, и вышли к дальней части парка, где темнел пруд и стояла беседка, увитая розами. Внутри я сразу уселся на мраморную скамью. Арчи опустился рядом и положил ладонь мне на колено.       — Я соскучился, Харт, — протянул он недовольно. — Сколько можно меня избегать?       Я промолчал. Наконец Арчи вздохнул и спросил:       — Что случилось?       — Давай вернемся в Оксфорд, — сказал я вместо ответа. — Прямо сейчас.       — Тебя настолько утомила моя семейка? — он издал короткий смешок. — Что же, прекрасно тебя понимаю и потому даже спорить не буду. Правда, прямо сейчас сбежать не получится — папочка пригласил к ужину кого-то из своих приятелей. Разве что завтра утром.       — Да, уедем завтра же.       — Как хочешь, Харт. А сейчас встань.       — Что?       — Вставай, я сказал. Ну!       Я поднялся на ноги, и он притянул меня к себе, обхватив за бедра. Расстегнул мои брюки, спустил белье, взял в рот мигом отяжелевший член, и я охнул и застонал. Он вобрал меня почти полностью, сглотнул, выпустил, снова взял; губы его скользили сначала медленно, потом — все быстрее. В небе сверкнуло, гром загремел над нашими головами, и тут же обрушился ливень; резко стало холодно, но рот Арчи был таким горячим, и двигался он так нежно и умело, что я не в силах был остановить его. Запрокинув голову, я хватал ртом воздух, глядя прямо в слепые глаза Меркурия в венце из роз, а тот улыбался в ответ лукаво и безмятежно.       Потом мы сидели, глядя на то, как рябь танцует на пруду и ветер качает высокие травы. Все вокруг стало серебристым и серым, воздух наполнился влагой, розовые бутоны потяжелели и набухли. Арчи прижимался ко мне, точно искал тепла, — а может, так оно и было, — и я сказал ему: «Пойдем в дом», вытащил его из беседки под дождь, и мы побежали. Вымокли мы мгновенно, в ботинках у меня хлюпала вода, весь мир исчез, и все, что я видел, глядя под ноги, — мокрую траву и луговые цветы, чья пыльца оставляла длинные желтые следы на моих брюках, и все, что я чувствовал — ритмичные удары дождя и ладонь Арчи в моей ладони.       ***       Ужин в тот вечер и впрямь был особенным: из Лондона вместе с лордом Гарольдом Монтгомери прибыл граф Беллами из Суррея, член Палаты лордов. Впервые в жизни мне предстояло сидеть за одним столом со столь влиятельными персонами, и где-то на краю сознания мелькнула мысль о том, что, возможно, отец будет мной гордиться, когда я расскажу ему об этом. Я сменил костюм, причесался и вообще постарался выглядеть как можно более прилично. Спускаясь в гостиную, я чувствовал одновременно страх и затаенную радость. Мне было тревожно, и я досадовал на себя за то, что не уговорил Арчибальда сбежать в Оксфорд сразу же после разговора с Аделаидой, и в то же время я думал о том, как напишу домой письмо, в котором словно бы невзначай обмолвлюсь об этом ужине, и представлял себе, какое лицо будет у отца, когда он его прочитает.       — Мистер Харт, рад с вами познакомиться. — Лорд Монтгомери, высокий и крупный мужчина с военной выправкой, протянул мне ладонь. — Я хорошо знал вашего деда, мистера Уитакера. Британия запомнит его как весьма одаренного дипломата и очень умного человека. Надеюсь, вы пойдете по его стопам.       — И я на это надеюсь, — проговорил я в ответ.       От волнения я почти не мог есть, Арчи же смаковал закуски и вино и выглядел вопиюще беззаботным; волосы его, тяжелые и густые, не успели просохнуть и кудрявились от влаги. Аделаида, как и я, не притрагивалась к еде и не участвовала в общем разговоре — а тот, конечно, шел о войне: обсуждалась весенняя газовая атака немцев на Ипре и последовавшее за ней возмущение мирового сообщества.       — Невероятное варварство, — выговаривал граф Беллами, одышливый толстяк с выразительным, живым лицом. — Я, как и многие мои соотечественники, всегда безмерно уважал германский народ — их музыку, литературу, философию. Это была великая цивилизация, цивилизация рыцарей. Можно было ожидать от них честной игры — в том числе и на поле боя. И что мы видим сейчас?       — Рыцари превратились в военных преступников, — закончил его мысль лорд Монтгомери.       — Именно! — Беллами с силой воткнул вилку в закуску из лосося. — То, что они творили в Бельгии, было возмутительно. А их принципы ведения войны на море? Минирование проливов, нападение на торговые суда... Говорят, они не гнушаются бомбить со своих подлодок даже корабли под нейтральными флагами. Какая подлость с их стороны!       — Германия почти не имеет опыта морской торговли, в отличии от Британской империи, а потому считает, что может не соблюдать многовековые традиции морской войны, — заметил лорд Монтгомери. — Взять хотя бы недавнюю гибель «Лузитании». Даже наш маленький Милденхолл до сих пор гудит от этой новости, не так ли, дорогая?       Он посмотрел на леди Пенелопу, и та кивнула.       — Несколько недель назад в деревне напали на местного бакалейщика по фамилии Штраус, — объяснила она. — Тот возвращался из лавки, когда кто-то ударил его камнем по затылку, а затем избил до полусмерти. И все это только из-за его принадлежности к немецкой нации.       — Надеюсь, президента Вильсона гибель «Лузитании» задела так же сильно, как и жителей Милденхолла, — проговорил граф Монтгомери. — Пора бы Америке оставить свою позицию вечного миротворца и наконец-то поддержать союзников.       — Безусловно, мой друг! Баллоны с хлором на Ипре, тысяча погибших на пассажирском лайнере, бомбежка Ист-Энда… — Беллами в возмущении затряс головой, и темное вино задрожало в его бокале. — Что дальше?       — С другой стороны, каждый очередной акт бессмысленной жестокости со стороны Германии играет нам на руку, — добавил граф Монтгомери. — Количество добровольцев этим летом снова растет.       Граф Беллами горячо закивал.       — И это наполняет мое сердце гордостью! Скорее бы объявили всеобщую мобилизацию. — Он отхлебнул вина и уставился на нас с Арчи. — А вы, молодые люди? Когда намереваетесь пополнить славные ряды офицеров армии Его Величества?       Лорд Гарольд кашлянул, леди Пенелопа отвела глаза. Арчибальд громко фыркнул, но промолчал. Беллами перевел взгляд на меня, и мне ничего не оставалось кроме как озвучить принятое накануне решение:       — Думаю, что запишусь в Корпус сразу после возвращения в Оксфорд.       — Это чудесная новость, мистер Харт, — заулыбался Беллами. — Позвольте пообещать вам всяческое содействие с моей стороны. Вы ведь сын Джонатана Харта из Форин-офиса, насколько я знаю?       — Да, это мой отец.       — Превосходно. Я обязательно замолвлю за вас словечко перед своими приятелями из министерства. Если проявите усердие и талант, вас ждет блестящая военная карьера, мой друг.       — Если мистер Харт выживет на этой бессмысленной войне, его ждет совершенно иная карьера, — вмешалась леди Пенелопа. Она взглянула на меня с грустной улыбкой. — Печально, что я так и не смогла убедить вас остаться в тылу. Ваш талант заслуживает гораздо большего, чем случайная пуля.       — О каком таланте идет речь? — спросил лорд Монтгомери.       — Стефан прекрасно рисует. — Леди Пенелопа с готовностью повернулась к мужу. — Оправдывая войну, вы бесконечно говорите о защите интересов империи, о защите британских ценностей. И вот перед вами сидит молодой человек — начинающий живописец, который вполне способен в будущем прославить свою родину на весь мир. Но вы, вместо того чтобы поддержать этот талант, отправляете его умирать...       — О, вы преувеличиваете, — попробовал возразить я, совершенно смущенный, но меня никто не слушал.       — Дорогая, раз уж ты навязываешь нам подобную дискуссию, попробуй посмотреть на это с другой стороны. Что если из мистера Харта выйдет прекрасный офицер, и благодаря его умелым действиям на фронте мы сможем закончить войну раньше? — парировал лорд Гарольд. — Что, если его талант полководца спасет немало солдатских жизней? Разве не этого ты хочешь — чтобы как можно больше наших соотечественников вернулись домой живыми и невредимыми?       Его супруга поджала губы.       — Какой уж там из мистера Харта выйдет полководец, я не знаю, однако вижу, что художником он может стать великолепным, — она сделала паузу. — Если, конечно, немецкий снаряд не решит иначе.       Лорд Монтгомери покачал головой:       — Возможно, участие в войне благотворно скажется на творческом развитии мистера Харта. Новые эмоции, новые впечатления, наблюдения за человеческими характерами в их естественной среде...       — Ты называешь «естественной средой» мир, в котором каждое мгновение кто-то умирает? Мир, в котором на каждом шагу смерть, грязь, холод и вши? — Леди Пенелопа тяжело усмехнулась. — Отчего же тогда ты не посылаешь туда своего любимого сына, Гарольд? Почему не даешь ему шанс испытать новые эмоции и набраться новых впечатлений?       Лорд Монтгомери бросил на нее сердитый взгляд, но ничего не ответил — вместо этого он схватился за ножку бокала и одним яростным движением опрокинул в себя вино. Леди Пенелопа также не стала развивать дальше свою мысль, но на губах ее играла ядовитая улыбка, а щеки заливал темный злой румянец.       Первой нарушить повисшее за столом молчание отважилась леди Аделаида.       — Граф Беллами, вы упоминали своих приятелей в министерстве иностранных дел, — произнесла она негромко. — Думаю, всем здесь присутствующим было бы интересно узнать, нет ли каких-либо новостей по делу Рокстона?       Я поднял глаза от тарелки и увидел прямо перед собой застывшее, мгновенно выцветшее лицо Арчи. В ту же секунду я вспомнил, кто такой Рокстон и в чем именно его обвиняли. Подробности судебного процесса над ним смаковали папины сослуживцы на последнем званом обеде, где мне пришлось присутствовать.       — Леди Аделаида, эта история не для нежных девичьих ушей, поверьте! — Беллами затряс головой, однако тут же продолжил возбужденно: — Но если говорить откровенно, Рокстона казнят не позже конца лета.       — Казнят? — переспросила леди Пенелопа. — Напомните, в чем именно его обвиняют?       — Дэвид Рокстон — предатель и шпион. — Лорд Монтгомери отбросил салфетку. — Был одним из лучших консулов Британии, за работу в Конго награжден орденом Святого Михаила. Получил рыцарский титул! И в результате отплатил своей стране черной неблагодарностью.       — Подался в националисты, — пояснил Беллами в ответ на вопросительный взгляд леди Монтгомери. — Договорился с Германией о поставках оружия ирландцам, чтобы те подняли восстание и отвлекли британские военные силы. Снюхался с Циммерманом, обещал тому лояльность и поддержку в обмен на винтовки и пулеметы. К счастью, наша доблестная разведка знала о заговоре, и судно с оружием удалось перехватить.       — А что же Рокстон? — поспешила уточнить леди Аделаида.       — Сидит в Тауэре, ждет решения суда по обвинению в государственной измене, — ухмыльнулся Беллами. — За него, конечно, уже вступились представители так называемой либеральной общественности, всякого рода писатели и поэты, но я уверен, что приговор будет самым суровым. Тут какое дело… леди Пенелопа, прошу извинить, что поднимаю столь гнусную тему, но Рокстона подвела его собственная несдержанность в интимном смысле.       — О да, я что-то слышала об этой истории, — подхватила Аделаида. — Вы имеете в виду резонанс, который вызвали его дневники, так?       Беллами кивнул с самым важным видом:       — Именно. Суровый муж, овеянный славой, оказался содомитом. Более того — он не постеснялся описать свои то ли реальные любовные похождения, то ли отвратительные фантазии, в дневниках. Их, к слову, следователи также приобщили к делу, что, как вы понимаете, не добавило очков мятежному рыцарю.       Леди Пенелопа покачала головой, но промолчала. Лорд Монтгомери сидел со скучающим видом, словно давая понять, что эта тема ему нисколько не интересна. Беллами, полыхая пунцовыми пятнами на щеках, жадно глотал вино. На Арчи я боялся взглянуть даже мельком.       — Арчибальд, не правда ли, это был полезный урок? — Аделаида посмотрела на брата и улыбнулась ему с неожиданной лаской. — Судьба мистера Уайльда ничему тебя не научила, но, возможно, казнь Рокстона заставит вас со Стефаном быть более аккуратными в своих наклонностях.       Звякнул чей-то бокал, лакеи застыли, вытянувшись в струнку, лорд Беллами опустил вилку и кривовато ухмыльнулся. Арчи побледнел еще сильнее, лицо его стало цвета фарфора.       — Опять привлекаешь к себе внимание дурацкими выходками? — бросил он надменно, хотя я видел, что губы его дрожат. — Хотя бы в присутствии гостя веди себя прилично.       — Не тебе говорить мне о приличиях, — парировала Аделаида. — Это не я веду себя непристойно, пороча имя нашей семьи.       — Хватит. — Негромкий голос лорда Монтгомери заполнил комнату. Он сделал жест слугам, и те немедленно удалились. Когда за ними закрылись двери, лорд повернулся к дочери и сухо произнес:       — Ада, изволь объясниться.       — Я всего лишь хочу уберечь нас от опасности, которая грозит семье из-за Арчибальда и возможных обвинений в его адрес. — Аделаида смотрела на отца открыто и прямо, и я не мог не отметить ее выдержку.       — Бога ради, что именно ты имеешь в виду?       — Я видела их с мистером Хартом, — ответила она. — То, что они делали вдвоем, в полной мере подходит под определение, данное Лабушером. И один только бог знает, не перешли ли они уже ту грань, за которой их ждет кое-что пострашнее двух лет тюрьмы...       Тишина, охватившая комнату после этих слов, рассыпалась звоном — это графиня выронила нож, и тот ударился о край тарелки. Арчи вскочил на ноги, едва не опрокинув стул.       — Мы со Стефаном сейчас же уезжаем, — объявил он. — И пока эта ненормальная не отправится в лечебницу, ноги моей здесь не будет.       — Арчибальд, хватит! — Графиня выглядела потрясенной, но голос ее звучал твердо. — Аделаида, я не знаю, для чего тебе это нужно, но ты испортила нам ужин. Я попросила бы тебя выйти из-за стола.       Аделаида улыбнулась. Глаза ее сверкали, родимое пятно на щеке горело.       — У меня есть доказательства, мама. Думаю, суд примет их без каких-либо возражений.       Леди Пенелопа застыла. Арчи метнулся взглядом ко мне, в глазах его бился страх. В полной тишине Аделаида встала из-за стола, подошла к одному из окон, отвела в сторону бледно-желтую портьеру и взяла с подоконника папку, которую, очевидно, спрятала там до начала ужина. Мою папку — темная кожа, алая тесьма: я узнал ее мгновенно. Она швырнула папку на стол; скатерть смялась, серебро и фарфор печально звякнули, один из бокалов опрокинулся, и вино расплылось по скатерти.       В полной тишине лорд Монтгомери протянул руку. Развязал тесьму, проглядел несколько набросков. Вытащил один — обострившееся до предела чутье подсказало мне, что на нем Арчи изображен голым, связанным, пойманным в сеть из собственных спутанных рыжих волос. Монтгомери всматривался в рисунок мучительно долго, потом захлопнул папку и сухо проговорил:       — Дорогая, ты была права. Мистер Харт и правда прекрасно рисует.       Нам велели разойтись по комнатам. Арчи, не глядя ни на кого, быстрым шагом направился к лестнице, я поспешил следом. У выхода из столовой дежурил лакей — он глянул на нас с любопытством. На втором этаже я догнал Арчи и дотронулся до его плеча, но он резко сбросил мою ладонь.       — Не приближайся ко мне, Харт!       Я остановился — словно налетел на невидимое препятствие.       — Какого черта, Арчи?       Он обернулся ко мне:       — Ты понимаешь, что это конец?       — Да, ситуация неприятная, но если держаться вместе и все отрицать…       — Ты называешь это «неприятной ситуацией»? — перебил он меня. — Да это чертова катастрофа!       — Но в Оксфорде…       — Что в Оксфорде?       — Там ты не особо скрывался. — В моем голосе зазвенела обида, и приказал себе успокоиться. — Все студенты знали, что ты любишь мужчин.       — Какой же ты… идиот! — Арчи закатил глаза. — Пока тебя не поймали за руку, ты можешь развлекаться хоть с мужчинами, хоть с продажными женщинами, главное — делать это не напоказ. Никого не волнует, что ты творишь за закрытыми дверями. А тут… граф Беллами, подумать только! — он схватился за голову.       Я сделал еще одну попытку дотронуться до него, но Арчибальд отступил на шаг.       — Это ты виноват в случившемся, — глухо проговорил он.       — Арчи, она видела нас, — заторопился я. — В библиотеке. Мы оба были неосторожны…       — Да, но именно из-за тебя и твоей мазни у нее появились доказательства! — рявкнул он, влетел в свою комнату и захлопнул дверь.       ***       Поздним вечером, почти ночью, один из слуг пригласил меня пройти в кабинет лорда Монтгомери. Граф сидел за письменным столом, перед ним стоял графин с виски и два полных стакана.       — Присаживайтесь, мистер Харт. — Он кивнул на кресло. — Выпейте.       Я сел. Наплевав на приличия, сделал большой глоток.       — С Арчибальдом я уже говорил, — начал лорд Монтгомери. — Ему хватило ума не отрицать случившееся, однако он полностью перекладывает вину на вас. Утверждает, что именно вы были инициатором этой связи и совратили его, а он пошел на это из страха, что вы будете его шантажировать. Но я знаю своего сына, мистер Харт. И хотел бы выяснить, как все обстояло на самом деле.       Я пожал плечами. Проговорил, поражаясь тому равнодушию, что звучало сейчас в моем голосе:       — Мы действительно были любовниками, однако никто никого не принуждал. Это было нужно нам обоим.       Граф долго молчал.       — Ваша версия гораздо больше похожа на правду, — наконец сказал он. — Я знаю вас меньше суток, однако прекрасно вижу, что вы не из тех, кто пошел бы на шантаж. В отличие от моей дочери.       Я не сразу осознал смысл его слов.       — Да, мистер Харт, я осведомлен о том, какую роль в этой истории сыграла Аделаида. Сначала она все отрицала, но в конце концов рассказала мне о своем безумном плане стать вашей супругой. Учитывая случившееся, я хочу принести вам свои извинения вместо нее. Это вопиющая ситуация. И, даже несмотря на обстоятельства, мне жаль, что оба моих отпрыска повели себя с вами не лучшим образом.       — Спасибо, — пробормотал я.       — Теперь о том, что будет дальше. — Лорд Монтгомери плеснул себе еще немного виски. — Увы, не могу гарантировать, что новости о вашем с Арчибальдом проступке не выйдут за пределы этого дома. К несчастью, слуги успели кое-что услышать. Лакеи и горничные отличаются особой наблюдательностью, если речь заходит о чем-то... нетривиальном. Наверняка многие из них уже сделали соответствующие выводы, однако я не в силах заставить их молчать — это лишь укрепит их подозрения. Да и Беллами… как бы тепло я к нему ни относился, поручиться за него я не могу.       — И что это означает? — спросил я.       — Это означает, что уже завтра к вечеру о вас будет говорить вся Англия, мистер Харт.       Я кивнул. Внутри по-прежнему было пусто.       — Вероятнее всего, вас немедленно исключат из Оксфорда. От вас отвернутся друзья и родные, — продолжал граф. — Но ваши потери — ничто по сравнению с тем, какой ущерб этот скандал нанесет репутации нашей семьи. Надеюсь, вы это понимаете.       — Понимаю.       — Хорошо. Именно по этой причине я вынужден сделать так, чтобы вы приняли весь удар на себя. Имя Арчибальда не появится в газетах, его не будут называть на официальном уровне.       — А мое?       — Не могу вам ничего обещать. Однако я сделаю все, чтобы не дать ход уголовному делу. Вы не попадете в тюрьму, мистер Харт.       — Благодарю, — снова проговорил я.       — Но есть два условия.       Я поставил пустой стакан на стол. Комната едва заметно покачивалась, в голове мягко, убаюкивающе гудело.       — Какие?       — Первое. Вы никогда больше не подойдете к Арчибальду и не станете интересоваться его жизнью. Думаю, это не потребует от вас больших усилий, учитывая, как он повел себя с вами. Второе. Я настоятельно советовал бы вам записаться добровольцем сразу же после возвращения в Лондон. Думаю, ваша поездка во Францию — именно то, что нужно в сложившейся ситуации. Тем более что, по вашим словам, вы и сами так решили.       Я встал.       — Это все?       — Нет. — Он открыл верхний ящик стола, достал мою папку и протянул ее мне. — Можете забрать ваши рисунки. Надеюсь, по ту сторону пролива вы получите богатый опыт для своего будущего творчества, мистер Харт.       Утром шофер отвез меня на станцию, где я сел на ближайший скорый поезд до Лондона. Однако скандал, как и предсказывал граф, опережал меня на несколько часов. Когда я прибыл в столицу, мое имя уже было в газетах, в разделах светских сплетен. Фамилия Арчи не называлась — вместо нее газетчики использовали обезличенное «юный отпрыск одного из влиятельных семейств». Отец встретил меня молчанием, в котором мне почудилось скрытое злорадство — словно он давно ждал, когда же его никчемный младший сын выкинет нечто этакое. Мой изъян доказал отцу, что я не достоин ни его любви, ни его внимания, а значит Бенджамин Харт поступил верно, когда выбрал из нас двоих Малкольма и именно в него вложил все свои силы и время. В него, а не в этого извращенца, воспитанного под юбкой матери в ее пропахшей цветочным маслом комнате.       Письмо из Тринити-колледжа пришло через две недели, и на следующий день я сжег один за другим все рисунки из папки, собрал вещи и отправился на призывной пункт. В ряды офицеров путь мне теперь был заказан, и я вместе с сотнями таких же новобранцев попал в учебную часть в Олдершоте. Осенью пятнадцатого года, после двух месяцев муштры, ранних подъемов и бесконечных марш-бросков, меня и остальных рядовых из нашего выпуска отправили во Францию. Восемнадцатого октября мы прибыли в Кале.       ***       Тишина после боя — страшнее всего остального. Затишье калечит: оно возвращает к жизни, и ты начинаешь осознавать происходящее и вспоминаешь, в какой заднице находишься. С этим сложно справиться, если не отупеть, и потому мы тупеем. В окопах мы превращаемся в животных: жрем консервы прямо из банок, ходим по нужде в наспех выкопанную яму, походя давим на себе вшей, так же походя убиваем себе подобных, и все это — по кругу, день за днем, ночь за ночью.       Тишина после взрывов губительна не только для рядовых. Последние несколько недель, пока мы медленно движемся вперед, выдавливая гансов к северу, сержант Макферсон так же медленно проваливается в безумие. В начале февраля, когда мы отбиваем очередную линию укреплений, и фронт снова сдвигается, Макферсон совсем съезжает с катушек. Он ловит кого-то из наших, хватает за воротник и грозно рявкает:       — Доложите о потерях на вашем участке, рядовой!       Рядовым этим оказывается Уилли — фермерский сынок из Лестершира.       — Тридцать… тридцать убитых с нашей стороны, сэр, — мямлит он.       — Оч-чень хорошо! — Макферсон одобрительно кивает. — А сколько из них съедено?       Повисает тишина. Уилли хлопает глазами и таращится на сержанта.       — Простите, сэр? — бормочет он.       — Я спрашиваю, сколько из них съедено. — Макферсон угрожающе сдвигает брови. — Что вам непонятно, рядовой?       Мы смотрим на эту сцену и молчим. Нам жалко Уилли — никто не хотел бы оказаться на его месте, — но мы молчим. Мы ждем, что вмешается начальство, однако, как назло, вокруг одни рядовые — живые и мертвые.       — Съедена половина, — пищит наконец Уилли, видимо, решивший, что это будет самым безопасным ответом. — Пятнадцать человек, сэр.       Один из наших громко фыркает, и Макферсон как будто приходит в себя. Он разжимает ладонь, отступает на шаг.       — Очень хорошо, рядовой, — говорит он уже гораздо тише. — Половина — это прекрасно. Так держать. И проследите, чтобы они были довольны. Мясо должно быть свежим.       Он разворачивается и уходит. Мы переглядываемся. Кто-то пожимает плечами, кто-то посмеивается. Я украдкой смотрю в небо — не покажутся ли там те, о ком говорит Макферсон?       Удивительно, как сильно война меняет тебя, как ловко и умело она вычищает из твоего нутра все, что ты считал в себе важным — словно акушер, выскабливающий неродившегося ребенка из женского чрева. Я мнил себя художником, мне казалось: я живу в мире сотен оттенков. На войне же все смешалось в один цвет — грязно-серый. Солдатская форма, набитые землей мешки, небо, воздух — все одинаковое. Грязь тут везде, даже летом, даже если неделю не было дождей, и иногда мне кажется, что она течет у меня по венам вместо крови, что я — ходячий голем, слепленный из здешней глины. Я не уверен, что когда-нибудь смогу отмыться от нее до конца.       Удивительно, как быстро война приучает тебя к мысли, что смерть неизбежна, она везде и всегда. Она блестит на кончиках немецких штыков, разрывается у тебя под ногами огненным штормом, проникает в легкие вместе с газом или той новой инфекцией, что, расползаясь от окопа к окопу, в считанные дни убивает молодых, сильных мужчин. Эти солдаты уходят с обидой и недоумением в глазах; да, они примеряли на себя смерть, но смерть — бравую, полную почета. А столь жалкий и нелепый конец — умереть от кашля под безразличными взглядами полковых медиков — они не могли представить себе даже в самых страшных снах.       И мы тоже несем смерть: мы продвигаемся вперед, прижимая немцев к реке, и оставляем за собой мертвую землю — воронки, полные мутной воды, обугленные стволы деревьев, засыпанные землей блиндажи с похороненными внутри врагами, тянущиеся на мили окопы и остатки укреплений, изуродованные тела, на которых возятся крысы. Вокруг нас нет ни травы, ни листьев, ни цветов, и небо лежит совсем низко, опутанное колючкой, и тучи — вспухшие, отечные — истекают гноем вместо дождя. Один год сменяется другим, наступает зима, и мы стоим в ледяной воде по пояс, вычерпываем ее из окопов ведрами, откачиваем насосами. От холода мы ничего не соображаем, и в сознание наше не проникает ни единой мысли, кроме самых простых: время жрать, время спать, время идти в атаку. После зимы приходит весна, но и ее мы почти не замечаем; разве что становится теплее, да во время перехода я вдруг останавливаю взгляд на расцветающих перламутром яблонях за каменной стеной заброшенной фермы.       Потом нас перебрасывают из одной части Пикардии в другую, и на какое-то время все меняется, возвращаясь к довоенной оптике. Я начинаю снова различать цвета. Желтые облака сурепки. Алые маки, цветущие недолго, но ярко. Изумрудная глубь затянутого ряской водоема. Охряные ремни солдат, латунные пуговицы и пряжки, блестящие, как галька на морском берегу. Розовые губы и розовые щеки новобранцев.       Мы радуемся переходам — без них мы бы окончательно забыли, что пока еще находимся на этом свете, а не на том.       Мы ненавидим переходы — с ними так легко представить, что каждый из нас когда-нибудь вернется домой.       Позади шестнадцатый и часть семнадцатого, а я все еще жив и относительно здоров, хотя на завшивленной голове под волосами запеклись коросты, а от обеззараженной хлорной известью воды, которую мы пьем в окопах, у нас бесконечный понос. Во время атак я себя не берегу, но пули и снаряды словно не видят меня, и кто-то считает меня трусом, кто-то счастливчиком, а кто-то — демоном, злым духом, пробравшимся в британскую армию откуда-то из диких земель на окраине империи.       Но везение заканчивается: осенью семнадцатого, на берегах широкой серой реки, нас накрывает прицельной бомбардировкой, выбраться из-под которой мы не успеваем. Снаряд рвется рядом со мной, меня отбрасывает в глубокую воронку, оглушает и обездвиживает, а следующий взрыв с головой засыпает волной черной, рыхлой земли. Секунды растягиваются в бесконечность, в голове тишина, я пытаюсь барахтаться, я отчаянно хочу назад — обратно в огненный ад. Я открываю рот прямо в этот плотный мрак, внутри все громче стучит обезумевшее от ужаса сердце, и тут кто-то кричит мне в самое ухо: «Жив? Харт, ты жив?», и я понимаю, что могу дышать. Меня откапывают, я выползаю из воронки, не обращая никакого внимания на тех, кто меня спас, не слыша их голосов, встаю на ноги и, шатаясь, бреду куда-то, размазывая по лицу сопли и грязь.       Затем, как-то сразу, — лето восемнадцатого: переброски и переходы на много миль, наступления и отступления, и наконец, в июле, мы входим в Реймс. Идем хромающим маршем по заваленной обломками улице, я поднимаю голову к небу и вдруг натыкаюсь взглядом на собор, Нотр-Дам де Реймс. Отхожу в сторону, делая вид, что поправляю обмундирование, и долго смотрю, не в силах оторвать глаз от его кружевных стен — когда-то цвета шампанского, но сейчас закопченных, искусанных войной, — от его высоких арочных окон и едва различимых ликов святых, выстроившихся в шеренгу. Мимо меня нескончаемой рекой текут однополчане, город воняет гарью, и дома стоят выпотрошенные, лишенные стен. Я шарю взглядом по фасаду собора и наконец нахожу его: безголовый Улыбающийся ангел, ставшим символом этой войны, стоит в одной из чудом уцелевших ниш — по-мальчишески тонкий, в белоснежных одеждах, не тронутых копотью, он возвышается над всем этим кошмаром как обещание чего-то прекрасного, что ждет меня по ту сторону ада.       А потом я встречаю Пола Форрестера.       Мы тащимся по пыльной дороге среди выцветшей травы — спешим на помощь французам, атакованным к востоку от Реймса. Перевалило за полдень, и солнце печет немилосердно, по лицу течет пот, воротник мундира натирает шею. Перед поворотом с обгоревшим указателем, отправляющим нас на Париж, мы вдруг слышим за деревьями топот и мерный человеческий гул. Он приближается, и через несколько минут из рощицы, с боковой дороги, наперерез нам выходят американские солдаты. Мы встаем по команде, чтобы пропустить их, и смотрим неотрывно, жадно. Янки словно не замечают нас — они жизнерадостно скалятся, громко разговаривают, перебрасываются шуточками и вообще выглядят так, будто заглянули сюда в перерыве бейсбольного матча, чтобы разбить врагов одной левой. Это чертовски раздражает и одновременно вселяет надежду.       Перед заходом солнца командуют привал, нам выдают паек и отправляют на ночевку в ближайшее селение — покинутое местечко без названия, где сохранилось несколько десятков домов. Их занимают офицеры, солдаты же разбредаются по окрестностям. Я карабкаюсь на какой-то холм под огромным черным небом, полным звезд, и наконец натыкаюсь на амбар. Внутри пахнет сухой травой, тут и там устраиваются на ночлег мои сослуживцы. Я пробираюсь мимо них в дальний угол, нахожу свободное местечко, скидываю с себя лишнее — потяжелевшую за день винтовку, каску, полупустую флягу, боеприпасы. Сооружаю из рассыпающегося в труху сена подобие подушки, снимаю мундир и кладу его сверху. Ложусь, вытянув ноги, закрываю глаза. Из щели между досок тянет прохладой, вокруг переговариваются невидимые в темноте пехотинцы. Я почти засыпаю, когда кто-то вдруг пихает меня в бок.       — Эй, тут свободно? — шепчет он. Судя по говору, янки.       — Да, — бросаю я в ответ.       Он бесконечно долго возится, устраиваясь на сене, брякает чем-то и сопит, но затихает ровно в тот момент, когда я наконец теряю терпение. Несколько минут блаженной тишины — и его шепот:       — Тебя как зовут?       Мне не следует с ним разговаривать — куда важнее потратить оставшиеся до рассвета часы на сон, но я понимаю вдруг, что чем скорее я усну, тем скорее наступит завтрашний день, а за ним — еще один, и бой, в котором я имею все шансы отправиться на тот свет, а потому, наплевав на правила, шепчу в ответ:       — Стефан Харт.       — Пол Форрестер. — Он тянется ко мне, и я, перехватив его руку в дюйме от своего носа, пожимаю ее. От него пахнет чем-то резким, незнакомым — наверное, мазью от насекомых.       — Ты ведь американец?       — Да, приехал сюда прямиком из Нью-Йорка, — он произносит это с гордостью, но тут же фыркает и добавляет уже куда более нормальным тоном: — Хотя родом я из Канады — моя семья перебралась оттуда в Вермонт, когда я был совсем маленьким. У нас там ферма, прямо на берегу озера. Но сейчас я живу в Нью-Йорке.       «Сейчас ты лежишь в заброшенном амбаре где-то во Франции и ждешь смерти», — хочется сказать мне, но я, конечно же, молчу.       — Давно тут? — спрашивает Пол.       Этот вопрос мы постоянно задаем друг другу. Все надеются услышать в ответ «С самого начала». Так можно представить, что и ты способен стать таким же — неуязвимым, почти бессмертным.       — Скоро три года, — говорю я.       — Ничего себе. — Пол тихонько присвистывает. — И как, ни одного ранения?       Я не отвечаю. О таком не принято говорить, таким не принято хвастаться, чтобы не спугнуть удачу. Форрестер, очевидно, очень быстро это понимает, потому что тут же переводит тему:       — А ты откуда?       — Из Лондона.       — Прям из самого Лондона?       — Я вырос в доме возле Гайд-парка.       В том доме мне больше не рады, а сам я давно забыл, сколько в нем комнат и какого цвета портьеры висят в гостиной, но и в моем голосе слышится нотка тщеславия.       — Звучит так, будто ты один из тех богатеньких мальчиков с Пятой авеню. — Кажется, Пол улыбается. — Но мне есть, что на это ответить. Я, между прочим, жил на Манхэттене и снимал квартиру в Гринвич-Виллидж.       — И чем же ты занимался?       — Учился в медицинской школе, в Колумбийском.       — Если ты должен был стать врачом, то как попал в призывные списки?       Пол делает крохотную, почти незаметную паузу.       — Меня исключили.       — За что?       — Скажем так: нашему ректору мои политические взгляды показались чересчур радикальными. — А вот теперь его тон совершенно бесстрастен. — Он обвинил меня в симпатиях к социалистам. Не скажу, что беспочвенно, хотя я не входил в партию и уж тем более не поддерживал безумцев вроде тех, что были на левом крыле.       — В чем тогда дело?       Он хмыкает:       — Некоторые мои приятели поддерживали профсоюзное движение, кто-то даже ходил на выступления Хилкуита. Мы часто обсуждали это на наших попойках. Как-то раз один из наших высказался против вступления в войну, и об этом узнали наверху. Ректор Батлер заявил, что в сложные времена его университет должен быть оплотом патриотизма. Ну и...       Пол молчит, то ли пытаясь справиться с эмоциями, то ли подбирая слова. Я же чувствую удивление и… горечь, наверное. За годы, проведенные в окопах, из моей головы вымело все, что имело хоть какое-то отношение к международной политике. К чему эти тонкости, если ты и так точно знаешь, кто твой враг?       — Одним словом, меня вышибли, — наконец продолжает Пол. — Я мог вернуться на ферму, мог остаться на острове и найти работу. Но решил записаться в добровольцы.       — Почему?       — Наверное, думал, что война перечеркнет все остальное. Мое позорное исключение. Скандал, разразившийся на факультете. То мерзкое письмо, отправленное моим родителям. Потом уже я сообразил, что сделал это в пику Батлеру: хотел доказать ему, что… что я не такой трус, которым он меня считает.       Его история так похожа на мою, так повторяет ее в каждом своем изгибе, что внутри у меня становится холодно и пусто.       — А знаешь, что самое смешное? — продолжает Пол, и шепот его становится все яростнее. — Батлер, старый мерзавец, оказался прав насчет меня! Пока мы плыли через океан, у меня было много времени подумать. И чем больше я размышлял, тем сильнее сочувствовал левым. Все только и говорят, какая богатая у нас страна, но все ее богатства распиханы по трастовым фондам промышленников и банкиров типа Моргана. Слышал о нем?       — Кажется, нет… не помню.       — Думаешь, он хоть раз бывал в Нижнем Ист-сайде? Видел своими глазами, как живут обитатели тамошних многоквартирных домов — его же собственные рабочие? Наши богачи до смерти боятся революции — вроде той, что произошла в России, — но при этом не желают смотреть в будущее и поддерживать свой же народ… Черт, я тут разошелся, хотя ты, наверное, не очень-то разбираешь, о чем речь, раз вырос в богатеньком доме возле Гайд-парка.       Последняя его фраза звучит как издевка, и, конечно же, я не могу такое проглотить.       — Между прочим, я учился на историческом в Оксфорде, — ядовито шепчу я. — Должен был стать дипломатом.       — Но вместо этого ты отправился на войну, да еще и рядовым. — В голосе его вдруг прорезается сочувствие. — Значит, тебя тоже исключили. Что случилось?       Теперь молчу я. Врать мне не хочется, а как Пол воспримет правду, я не знаю. Но мой невидимый собеседник ждет ответа — кажется, с искренним интересом, — и вдруг я понимаю, что вряд ли увижу его снова, а значит, терять мне нечего. И я очень тихо и очень быстро, — чтобы не передумать, — говорю:       — Меня выгнали из Оксфорда за то, что я связался с сыном одного лорда из Уилтшира.       Пол не двигается, хотя, по моим расчетам, он вот-вот должен вскочить на ноги и отправиться искать другое место для ночлега. Вместо этого он переспрашивает спокойно:       — И что это значит?       — Только не надо притворяться, что ты ничего не понял.       — Я правда не понял, Стефан, — мягко говорит он.       Хоть в темноте этого и не видно, но я закатываю глаза.       — Ладно. Тебе объяснить на пальцах или как?       — Можно и на пальцах, — отвечает Пол.       Мне хочется скорее покончить с этим, я бормочу: «Ты сам напросился» и протягиваю к нему руку. Мои пальцы ложатся на его живот, и Пол отчетливо вздрагивает. Жду, что Форрестер начнет протестовать, но он отчего-то медлит, и ладонь моя скользит ниже, к поясу бриджей, потом еще ниже, и наконец натыкается на выпуклость под брюками. Пол по-прежнему молчит. И тогда я легко сжимаю его член через два слоя ткани — едва касаясь, не различая ни формы, ни размера, ничего. Пол не издает ни звука, он замер и застыл в камень, но я слышу его дыхание рядом с собой, совсем близко.       Я убираю ладонь, понимая, что Пола не будет здесь утром, когда я проснусь.       — Теперь понял?       — Да, — отзывается Форрестер.       Голос его чуть осип, или мне это только кажется?       Хочется сдохнуть. Впервые за три года я был так близок — по-особому близок — к другому мужчине. Внутри у меня все наливается тяжестью от желания, и я понимаю вдруг, что все эти годы старательно давил в себе подобные чувства — с тех пор, как в последний раз был с Арчи. Но этой ночью все мои внутренние приказы и запреты полетели к черту, стоило мне прикоснуться к другому солдату.       — Нужно было выбрать — тюрьма или война. Я выбрал войну.       — Я бы поступил так же, — говорит он после паузы. И добавляет:       — Спокойной ночи, Стефан.       Он так и не сбросил мою руку, думаю я.       Я просыпаюсь поздно: солнце высоко, в воздухе стоит густой травяной запах. Хватаю винтовку, вскакиваю на ноги и нос к носу сталкиваюсь с Полом Форрестером. Тот никуда не ушел: стоит прямо передо мной и неторопливо застегивает горчичного цвета мундир. Смотрит на меня, улыбается и говорит:       — Доброе утро, Стефан.       Молчу, рассматриваю его в упор. Он крепкий, плечистый, выше и тяжелее меня. И весь какой-то чистенький, словно только что из ванной, и весь полный света и цвета: волосы темно-русые, вьющиеся, уже успевшие слегка отрасти, кожа гладкая, загорелая до позолоты, смеющиеся голубые глаза. Внезапное воспоминание о том, что я сделал ночью, бьет меня под дых, и я мгновенно наливаюсь холодным, липким стыдом. Пол ничего не замечает — только улыбается еще шире и вдруг протягивает ко мне руку.       — У тебя тут трава. — Он касается пальцами моих волос и отнимает ладонь, демонстрируя засохший стебель.       — Спасибо, — говорю я и наконец-то отворачиваюсь. Нагибаюсь за мундиром, стряхиваю с него пыль, хватаю винтовку, рассовываю по карманам боеприпасы, снова смотрю на него — теперь уже с вызовом.       — Мне пора.       — Постараюсь отыскать тебя вечером, — отвечает он так, словно мы договорились заглянуть вдвоем в паб пропустить по кружечке, и от легкости, с которой он это произносит, у меня внутри все сжимается, так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. И тогда я просто киваю и ухожу прочь.       Мы тащимся среди заросших сорняками полей от одного покинутого селения к другому, и по истоптанным обочинам нас то и дело обгоняют янки — они полны сил и выглядят свежими, словно не маршировали несколько часов кряду под обжигающим солнцем.       — Ишь какие! — Дылда Крэг из Саутгемптона глядит вслед американской колонне и сплевывает себе под ноги. — Ну ничего, гансы с них спесь-то собьют...       Воздух раскалился, он теперь такой же горячий, как и кровь внутри нас, и мы ничего не соображаем и только шагаем четким строем, пока кто-то не командует привал. Сначала я не могу сообразить, куда все несутся, но потом вижу в нескольких десятках ярдов впереди реку, слышу шутливый приказ капрала «Рота, купаться!» и тоже бегу. Скидываю обмундирование на прибрежную гальку, торопливо снимаю форму и все, что под ней, долго вожусь с задубевшими от пота и грязи обмотками и наконец влетаю в воду с разбега, словно выпущенный на волю гусь. Окунаюсь сразу с головой, и контраст между холодной водой и горячим воздухом столь огромен, что тело реагирует на эту перемену стихий словно на чью-то ласку — соски твердеют, по коже бегут мурашки, восхитительное чувство зарождается в глубине живота, спускается к паху, и вот у меня уже стоит, так крепко, как давно не стояло. Я ухожу на глубину, задерживаю дыхание, стараясь успокоиться, а когда выныриваю, то натыкаюсь на прямой взгляд ярко-синих глаз. Форрестер стоит на берегу, в толпе радостно галдящих американских солдат, и смотрит на меня.       — Харт! — кричит он. — Как водичка?       — Получше, чем в вашей Миссисипи! — ору я в ответ. Я возбужден, я счастлив, я впервые за черт знает сколько дней чувствую себя живым, и Пол, кажется, готов разделить эту радость со мной.       — Отлично!       Он кладет винтовку на гальку и начинает раздеваться. Я хочу отвернуться, но вместо этого пожираю его глазами. Какой он — высокий, гибкий, длинноногий. Он входит в воду, идет мимо меня туда, где глубже, и я смотрю на его спину, на золотистый изгиб поясницы, на покрытые мурашками плечи, а потом он отталкивается ногами от дна и плывет — прочь от всех, к дальней заводи, где на зеленой воде горят желтые огоньки кувшинок. Я приказываю себе стоять на месте, чтобы не ринуться за ним, — вместо этого снова окунаюсь и долго соскребаю с себя засохшую грязь и вшей. Потом выхожу на гальку и какое-то время обсыхаю, стоя на ветерке. Незаметно поглядываю на Форрестера: тот вернулся из своего заплыва и, забрав у кого-то из сослуживцев кусок мыла, идет туда, где помельче. Он моет голову, трет плечи, грудь, намыливает подмышки, затем спускается ниже, и я слежу за движениями его ладони среди темных влажных завитков. Отворачиваюсь, чтобы не выдать себя, прикрываю пах скомканной рубахой, но уже через минуту, не выдержав, снова смотрю на реку. Пол передает мыло дальше, смывает пену и грязь, окунается напоследок и наконец выходит на берег. Взгляд его скользит по моему телу, поднимается выше, на короткий миг замирая у меня на лице, и мне хочется прочесть в этом взгляде нечто важное для себя — обещание или интерес, — но Пол быстро отводит глаза, проходит мимо и идет к своим.       Мы одеваемся, звучит отрывистая команда — и наш взвод снова в строю, и вновь тянется под ногами пыльная дорога.       Под вечер мы слышим канонаду; она пока очень далеко, но я понимаю, что уже завтра, не позже полудня, нас бросят в самое пекло. Когда небо наливается синевой, мы встаем на ночлег, и на этот раз я не столько ищу укрытие, сколько высматриваю Пола. В сумерках заокеанские пехотинцы кажутся совершенно одинаковыми, но в какой-то момент я слышу его голос и иду на него, как корабль идет на свет маяка в гавани. Пол стоит возле дороги в окружении нескольких сослуживцев, они весело переговариваются и даже смеются. Я останавливаюсь поодаль, стараясь не привлекать к себе внимание. Мне следует уйти и поискать другое место для ночевки, подальше от этих чертовых янки, но я медлю, переминаясь с ноги на ногу, и через пару минут Пол меня замечает.       — Стефан. — Он улыбается мне, и я подхожу. — Знакомьтесь, парни, это Стефан Харт, солдат Его Величества. Опытный вояка — не то что мы.       Они по очереди пожимают мне руку, почти не прерывая болтовни, и очень скоро я снова оказываюсь с краю: разговор идет о каких-то девушках, которых я, конечно, не знаю, о новостях из-за океана, о повадках и скверных привычках американского командования.       Небо становится совсем черным, когда Пол наконец желает всем хороших снов, берет меня за руку и буквально тащит к ближайшей поляне.       — Все приличные места уже заняты. — Он словно бы извиняется. — Но здесь, кажется, неплохо.       Мы снимаем мундиры, бросаем их прямо на землю. Ложимся, и трава поднимается вокруг нас как вода. Я смотрю вверх, на высокие звезды. Пол устраивается куда дольше — возится, чем-то брякает, чертыхается вполголоса, но потом затихает и он.       Нежно стрекочут цикады. С востока слышится глухое ворчание пехотных орудий, минометов, винтовок, взрывы гранат — все это сливается в один монотонный, неутихающий шум, идущий словно бы из-под земли. Я поворачиваюсь и смотрю на Форрестера. Он жует травинку, глядя в небо. Потом говорит легко и свободно, как будто продолжая прерванный только что разговор:       — Завтра будет мой первый бой.       И я тут же понимаю, отчего эти янки кажутся такими свеженькими, почему они шутят и зубоскалят, почему выглядят едва ли не счастливыми — словно они бессмертные боги, спустившиеся с Олимпа, чтобы помочь людям в их бесконечной Троянской войне.       Просто они еще ни разу не воевали.       Я крепко зажмуриваюсь, чтобы не видеть больше эти мирные, привычные звезды, заставляющие забыть о завтрашней резне. Все, на что меня хватает сейчас, это спросить:       — Могу я тебе как-то помочь?       Он поворачивает голову, и я чувствую на себе его взгляд.       — Все будет настолько плохо?       — Хуже, чем ты можешь себе представить.       Пол молчит.       — Расскажи, как это было у тебя, — наконец просит он, и я вдруг понимаю, почему Пол связался именно со мной, почему он искал моего общества, хотя мог бы остаться со своими приятелями из тренировочного лагеря.       — Ладно, — говорю. — Я тогда проблевался от страха. Лейтенант Макферсон орал как резаный, потому что он как раз проходил мимо нашего строя, и я забрызгал ему сапог. Левый.       Я улыбаюсь и слышу смешок Пола.       — Отпустило меня после того, как я понял, что не один такой. Все боятся. Все дрожат перед атакой, как зайцы, и молятся, и блюют. Если оглядеться по сторонам за минуту до наступления, то ты поймешь, что никакой ты не трус — особенно на фоне того новобранца, что на твоих глазах наложил в штаны и теперь рыдает, размазывая по лицу сопли.       Пол слушает меня очень внимательно, и я продолжаю:       — Когда все начнется, это будет похоже на конец света. Все куда-то бегут, орут, ругаются. Падают снаряды, земля взрывается, неба больше нет, и ты уже не понимаешь, где верх, а где низ, но продолжаешь бежать. Если повезет, ты доберешься живым до чужих окопов, и здесь главное ударить первым. Если повезет, ты прикончишь достаточно врагов прежде, чем они достанут тебя. Потом мы победим, и когда вокруг не останется ни одного немца, ты сядешь прямо в грязь, выдохнешь и закроешь глаза.       — Три года, Стефан, — шепотом говорит Пол. — Сколько у тебя их было? Десятки? Сотни?       Я не сразу понимаю, о чем он.       — Не важно, сколько, — отвечаю я через силу. — Ты очень быстро перестанешь считать.       Он снова молчит — на этот раз еще дольше. Я почти уверен, что он заснул, но проходит какое-то время, и Пол находит мою ладонь и сжимает ее в своей.       — Война скоро закончится, — обещает он. — Стефан, осталось совсем немного. Завтра мы вместе убьем столько немцев, сколько сможем, а потом отправимся домой.       — У меня больше нет дома.       — Ах, точно, — откликается Форрестер. — Ты связался с сыном лорда.       — Да.       — Это нестрашно, Стефан. Ты всегда можешь приехать в Нью-Йорк и пожить у меня.       Я громко фыркаю в ответ на это заявление, а потом начинаю смеяться и не могу остановиться. Он то ли не понимает меня совершенно, то ли — наоборот — понимает слишком хорошо.       Когда смех иссякает, я понимаю, что все это время машинально поглаживал его пальцы. Я резко убираю руку. И, хотя Пол молчит и ничем не выдает своей неприязни, мне стыдно. Мне вновь стыдно — так, словно это не последняя ночь в моей жизни, словно мне есть что терять.       Нас будят еще до рассвета, и Пол уходит к своим, на прощание похлопав меня по спине в неловком подобии дружеского объятия. Я стараюсь не думать о том, что больше его не увижу. Мы наскоро перекусываем, строимся и идем вперед в сером полумраке, идем молча, как звери, и когда солнце поднимается совсем высоко, мы приходим куда надо. Глотаем воду из фляжек, истерзанные жарой и дорогой. Строимся. Совсем рядом копошится враг. Пахнет дымом, и дым этот заволакивает небо, и солнечный свет становится мягким, размытым, как после дождя. Неглубокие окопы на нашей стороне вырыты наспех, стенки у них светлые, почти кремовые, и я слышу, как кто-то бормочет: «Мергелевая почва, боже, вы только посмотрите, и известняк... Отменный, должно быть, тут растет виноград, самое то для белого вина», — и это столь нелепо звучит сейчас, что я вскидываю голову и шарю взглядом вокруг, но так и не могу понять, кто из этих усталых, безлицых парней мог сказать такое.       В поле зрения появляется полковник Бартон — он оглядывает строй, поправляет и без того идеально сидящую каску, потом набирает воздуха в легкие и грохочет:       — Солдаты Его Величества!       Мы вытягиваемся в струнку, замираем, почти не дышим. Юнцы, только накануне прибывшие с севера, смотрят испуганно и вытягивают шеи — точно олени в зоологическом саду.       — Два дня назад немцы атаковали наших союзников и форсировали Марну. Ваша задача на сегодня — оттеснить этих гадов обратно за реку. — Бартон скуп на слова, и оттого каждое из них попадает точно в цель. — Это будет сложный бой. Сложный и важный. Возможно, самый важный в вашей жизни. И надо сделать так, чтобы весь мир запомнил этот день. — Он делает паузу и добавляет почти тихо, но, кажется, будто его слышно на мили вокруг. — Британия в вас верит, сынки. Вы уж ее не подведите, ладно?       — Ура-а-а! — тянем мы хором, и я вижу, как на лицах пехотинцев расцветает ярость и гордость, как распрямляются их спины, а ладони крепче сжимают винтовки: старина Бартон такое умеет. Еще одна, последняя команда, и мы бежим вперед по изрытой земле, и в голове у меня сейчас одна только мысль: где-то здесь — может быть, совсем рядом со мной, а может, на дальнем краю этого бесконечного поля, — должен быть Пол Форрестер, и только бы его не убили.       Его не убили.       Мы находим друг друга в центре урагана, среди грохота, крови и копоти. Я стреляю, потом размахиваю штыком — машинально, словно в сотый раз репетируя выученную назубок роль, взгляд же мой блуждает вокруг в поисках Пола, я всматриваюсь в каждое мелькнувшее рядом со мной лицо. И наконец нахожу его: я не верю своим глазам, но это он — в форме цвета горчицы, в круглой каске, с винтовкой в руках. Он видит меня, он смотрит мне прямо в глаза, лицо его искажается в непонятной гримасе, и он вдруг идет ко мне — пробирается среди наваленных трупов вдоль стенки окопа, словно бредет по плечи в густой болотной воде. Я опускаю руки, опускаю измазанный в крови штык и смотрю на Пола, забыв обо всем.       Он подходит совсем близко, ладонь его сжимает мое плечо.       — Это точно как ты описывал! — кричит он мне в ухо, и я киваю.       — Конец света! — ору я в ответ.       Теперь уже кивает Пол. Он смотрит в упор, смотрит пристально, но я не отвожу взгляда, потому что сейчас, в этом аду, мне уже ничего не страшно, ведь будущего у меня нет.       — Стефан, — говорит он очень тихо, и я не слышу ни звука, но вижу его губы и читаю на них свое имя. — Стефан, — повторяет он. — Найди меня, слышишь? Найди меня в Нью-Йорке, когда это закончится. Чарльз-стрит. Чарльз-стрит, сто тридцать один. Квартира на втором этаже.       Глаза у него бешеные, лицо искажено, и я вдруг понимаю, что не выберусь отсюда — все, Харт, кончилось твое везение, хватит. Никакого Нью-Йорка не будет, ты останешься здесь, тебя похоронят в этих окопах, в земле, что так хороша для белого вина, и когда сюда снова придут люди — люди без оружия — они посадят здесь виноград, и он прорастет сквозь твои кости — янтарно-зеленый, налитый соком, полный солнца и жизни. Я вижу это так четко, так ясно, что меня пробирает дрожь. Я слышу вой снаряда, который меня прикончит, и в последние свои мгновения наконец делаю то, о чем мечтал все эти дни — подавшись вперед, нахожу его губы.       Пол замирает на секунду, а затем отвечает — жарко, яростно, — и мне хочется кричать от боли из-за этой неслучившейся любви и от того, сколь многого я хочу и сколь мало мне позволено.       Спустя мгновение нас накрывает взрывом, мир вокруг трясется и грохочет, как слетевший с путей паровоз, и я проваливаюсь в черноту, где нет ни звуков, ни запахов — ничего.