Остров Харт

      Жизнь на ферме в Зеленых горах — бесконечно вращающееся колесо, которое делает круг от одного января до другого. Зимнее утро в стылом доме и острый, щекочущий ноздри дым. Первоцветы под пологом леса. Немая песнь обмелевшего от июльской жары ручья. Огненные кроны кленов и блеяние овец в сумерках. И снова зима, и звезды, дрожащие в черном небе над Вермонтом.       Колесо крутится, ты привыкаешь к его размеренному ходу, и вдруг оно останавливается — резко, с размаху, едва не слетая с оси, — когда в почтовом ящике ты находишь письмо. Конверт из плотной бумаги, а внутри кремовый прямоугольник — приглашение на выставку молодого нью-йоркского художника по имени Стефан Харт.       ***       Ида ушла, и я готов был бежать за ней, но остановил себя сразу за порогом квартиры. Разглядывал чугунный узор перил, прислушиваясь к стуку ее каблуков, стихающему в глубине лестничной клетки, рассматривал запыленные потолочные светильники, темно-синюю плитку под ногами, по центру стершуюся в блеклую бирюзу. В соседней квартире кто-то приглушенно спорил на два голоса, этажом ниже плакал младенец. С улицы доносились резкие гудки автомобилей.       По полу тянуло холодом.       Далеко внизу хлопнула дверь, и на лестнице раздались шаги. На последнем пролете Пол поднял голову, увидел меня и замер на мгновение, а затем в три шага преодолел оставшиеся ступеньки.       Остановился, словно не решаясь приблизиться. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. На нем была грубая куртка с подкладом из овчины и высокие ботинки на шнуровке, через плечо был перекинут ремень холщовой сумки. Пол оказался гораздо выше и шире в плечах, чем я запомнил, и лицо его было одновременно знакомое и чужое. Он загорел, на скуле его белел старый шрам, появившийся уже после того, как мы виделись в последний раз, на подбородке лежала светлая тень щетины.       Он сказал:       — Здравствуй, Стефан.       Я кивнул в сторону двери:       — Входи.       Он прошел мимо меня, очень близко. От него пахло холодом и мокрой шерстью. Я запер за нами дверь, а затем, чуть подумав, задвинул засов, которым обычно не пользовался. Пол оставил куртку на вешалке, и я, проходя мимо, украдкой провел ладонью по грубой теплой коже.       Когда я вошел в комнату, он внимательно разглядывал «Полдень на Марне». Обернулся, спросил:       — Это тоже я?       — Да.       — Ты не говорил, что профессионально занимаешься живописью.       Я пожал плечами.       — Тогда это не казалось мне важным. Виски?       — Не откажусь. Сто лет не пил ничего крепче сидра.       Я достал чистый стакан и налил нам обоим выпить. Кивком указал ему на диван, сам сел в кресло напротив. Какое-то время мы молчали. В высоких черных окнах отплясывала метель. От ветра стекла звенели, как лед над ручьем, снаружи едва слышно гудел металл пожарной лестницы.       — Очень рад за тебя, Стефан, — наконец проговорил Пол. — Те картины, что я успел увидеть сегодня, производят невероятное впечатление. Как и огромное количество гостей на выставке.       Его фразы — правильные, выверенные — казались чужими.       — Между прочим, это твоя заслуга. — Я отсалютовал ему стаканом. — Не знаю, в курсе ли ты, но вся эта толпа пришла исключительно для того, чтобы полюбоваться на твою задницу.       Пол негромко рассмеялся. Мне понравился его смех.       — Да, я видел афишу, — сказал он. — Пожалуй, мне стоит гордиться тем, что мою задницу обсуждает весь Манхэттен.       — Я бы на твоем месте точно гордился, — усмехнулся я.       Пол огляделся.       — Это твоя мастерская? — спросил он.       — Да. Я решил, что не стоит снимать отдельное помещение. Света тут достаточно, соседи приличные. Ну, и арендная плата в Гринвич-Виллидж куда ниже, чем на Парк-авеню.       — Это хороший район. Раньше я жил буквально в паре кварталов отсюда.       — Дом сто тридцать один на Чарльз-стрит.       — Ты помнишь?       — Конечно. Я был там. Искал тебя, когда только перебрался в Нью-Йорк.       Пол смотрел на меня, не мигая. Дружелюбно-вежливое выражение исчезло с его лица — словно треснула гипсовая маска, и под ней проступило что-то живое и настоящее.       — Ты меня искал, — медленно повторил он. — И ты меня не нашел.       — Как видишь, нет. Для этого мне понадобилось четыре года и помощь старой знакомой.       — Значит, тебе не передали письмо?       — Письмо?       — Я оставил его для тебя, когда уезжал из города.       Внутри у меня что-то противно заныло.       — Не было там никакого письма, — сухо ответил я. — Была женщина, на втором этаже. Она сказала, что не помнит тебя. Я возвращался несколько раз, чтобы застать других жильцов. Они тоже не смогли мне помочь.       — Когда ты ходил туда?       — Сразу после того, как перебрался сюда. В декабре девятнадцатого.       — Значит, прошло больше года. Я уехал в Вермонт поздней осенью восемнадцатого.       — Может, мне извиниться за то, что не приплыл из Англии раньше? — резко спросил я.       Пол покачал головой.       — Пожалуйста, не воспринимай мои слова как упрек. Если бы я мог остаться тогда в Нью-Йорке… — Он вздохнул. — Но я даже не был уверен, что ты жив. Слышал только, что тебя отправили в какой-то госпиталь на юге. Писал письма вашему командованию.       Я вскинул на него глаза.       — Зачем?       — Хотел узнать твой адрес в Лондоне. Я надеялся, что тебе еще нужно место, куда ты можешь вернуться после войны.       — Тогда почему ты уехал? Почему не дождался меня?       — У меня не было выбора, — ответил он так, что я сразу понял: дальше расспрашивать его об этом бессмысленно.       — В Вермонте я тебя тоже искал. Точнее, пытался. Отправил запрос в медицинскую школу Колумбийского, но они ответили, что у них не сохранился адрес твоих родителей. Написал лично ректору, однако и это не помогло… И в какой-то момент я бросил эти попытки. Решил, что постараюсь тебя забыть.       Пол долго смотрел на меня. Потом повернул голову и взглянул на зеленое пятно холста со своим изображением.       — Не думаю, что тебе это удалось, — сказал он очень тихо.       Я допил виски и встал, чтобы налить себе еще порцию. И только когда горлышко бутылки звякнуло о край стакана, я осознал, как сильно у меня трясутся руки. Дрожь эта шла изнутри, словно в сердце мне бился тот же северный ветер, что заставлял плясать оконные стекла.       Я повернулся к нему.       — А ты? — резко спросил я. — Тебе это удалось?       Пол какое-то время молчал.       — Знаешь, я ведь не хотел приезжать, — наконец ответил он. — Письмо леди Джонас напугало меня. Я только привык к новой жизни в Вермонте…       — Ну так и оставался бы там! — перебил я его. — Тем более, я не ждал тебя и даже не узнал бы, что Ида тебя пригласила.       — Да, она писала об этом. Подчеркнула, что поставит тебя в известность лишь в том случае, если я пообещаю приехать на открытие выставки.       — Но ты ей не ответил.       — Нет. Как я уже сказал, я не хотел приезжать. Был уверен, что нужно оставить всю эту историю в прошлом.       К черту, подумал я, пошел ты к черту со своей долбаной, непрошибаемой вежливостью.       — Эту историю? — переспросил я с сарказмом. — О чем ты сейчас говоришь? О чем мы вообще с тобой говорим все это время? Разве у нас с тобой была какая-то история? Мы всего лишь…       Я замолчал. Почему-то я не мог произнести это вслух. Пол сделал это за меня.       — Я поцеловал тебя, Стефан, — сказал он, и голос его звучал сухо и жестко. — Возможно, для тебя это ничего не значило, но я… — Он вдруг осекся и продолжил уже совсем другим тоном: — Ладно, ты прав. Я действительно слишком серьезно все это воспринял. Не нужно мне было приходить сюда.       Я молчал, пытаясь осознать, что именно Пол имеет в виду. В его словах был смысл, ясный и простой, но он как будто ускользал от меня.       — Зачем ты приехал?       По-прежнему не глядя на меня, он медленно проговорил:       — Вместе с приглашением леди Джонас прислала мне копию афиши с твоей картиной. Я рассматривал ее и вспоминал те два дня на Марне.       — Это не ответ.       Пол рывком поднялся. Подошел, плеснул себе виски. Он стоял очень близко. Я не стал отодвигаться.       — Еще утром я думал, что приду на выставку, пожму тебе руку, скажу пару дежурных комплиментов, и все закончится. Но в районе Райнбека замело рельсы, мы простояли там часов шесть. И я… испугался. Жутко испугался, что опоздаю в галерею и не застану тебя там.       Он искоса посмотрел на меня, набрал воздуха в грудь и закончил:       — А потом, на выставке, я увидел твои картины. И почти на каждой нашел себя. Ты рисовал меня...       — Каждый день, несколько гребаных месяцев подряд, — процедил я.       Он коротко, горько рассмеялся.       — Знаешь, почему я приехал к тебе сегодня?       Воздух будто сгустился — или это внутри меня росло что-то темное, набухало прямо над сердцем и не давало вздохнуть.       — Потому что ты мне нужен, — сказал он.       Я повернулся к нему, наши лица вдруг оказались очень близко, и Пол накрыл мои губы своими. Прошло четыре года, но я моментально узнал их мягкую, настойчивую нежность и ответил на его поцелуй со всем возможным пылом.        Все было точно так же как там, на Марне, однако теперь вокруг нас не рвались снаряды и нам не нужно было вымаливать у судьбы лишние секунды для того, чтобы постичь друг друга: мы были живы, и тысячи миль и сотни дней отделяли нас от войны. И когда мы оторвались друг от друга, щеки Пола горели, в расширенных зрачках бились желтые отблески света от лампы. Я чувствовал жар, идущий от его тела, я чувствовал его запах — свежего пота и мыла с кедровой отдушкой — и его возбуждение. В этот момент я держал свою жизнь в ладони, словно хрупкую дикую птицу: одно неверное движение — и всему конец.       — Не представляю, что делать дальше, — прошептал я.       — Мы обязательно что-нибудь придумаем, — пообещал он.       Это «мы» окончательно сдвинуло что-то важное у меня внутри, и я снова поцеловал его — жарко и глубоко, без всякого намека на прежнюю нежность. Его пальцы легли мне на шею, жестко пробежались от скулы к затылку, нырнули в волосы, и меня пробило острым удовольствием, от которого зазвенело все тело. Я коснулся его живота поверх рубашки, повел ладонь ниже.       И еще ниже.       И еще.       Ощутил его упругую тяжесть, надавил. Пол выдохнул, но когда я потянулся к его ремню, перехватил мою руку и сказал:       — Пойдем в кровать.       Вывеска бара на углу заливала сумрак спальни зеленым и голубым золотом, и неоновые всполохи мягко высвечивали его тело — плечи, грудь, узкие бедра, длинные ноги. Раздевшись, он шагнул ко мне, и я наконец-то смог прикоснуться к нему так, как давно мечтал. Положил ладонь ему на грудь, провел пальцами по животу, сжал твердый, крупный член. Мы оба замерли, тяжело дыша. Я ощущал, как стучит его сердце, и стук этот эхом отдавался во мне. Затем Пол резко втянул воздух и отстранился, выскальзывая из моей ладони. Тише, сказал он, подожди немного, иначе я не смогу... Голос его прервался.       Я опустился на постель, лег на спину, опираясь на локти. Какое-то время Пол молча смотрел на меня, но в полумраке я не мог различить выражение его лица. Затем он приблизился, и кровать качнулась под его весом. Он склонился надо мной. Поцеловал в губы и тут же, не дожидаясь ответа, переместился ниже — ткнулся носом в шею, втягивая мой запах, дотронулся до узора из шрамов на груди, переместил ладонь на живот. Я вздрагивал от его прикосновений. Член пульсировал, наливаясь тяжестью. Пол накрыл его ртом, и я захлебнулся вздохом, подаваясь бедрами ему навстречу.       Язык его, твердый и нежный, танцевал вокруг меня, дразнил и ласкал. Тогда я еще не знал, где и с кем он этому научился — не знал и не хотел знать. Руки поднырнули мне под ягодицы, обхватили, сжали, потом расслабились, и снова сжали, двигаясь в такт языку, и я, поймав этот текучий ритм, задвигался тоже. Я стонал под ним все громче, все отчаяннее, однако сквозь растущее наслаждение во мне пробивалось едва слышимое сомнение. Что будет дальше, думал я, как именно будет дальше? Вести мне или подчиняться? Как мне быть с Полом, если я привык к одному сценарию с одним мужчиной?..       Мысли о Паоло заставили меня на мгновение устыдиться, но все-таки не смогли отвлечь от того, что происходило прямо сейчас, — от того, что Пол делал со мной в эту самую минуту. Он вылизывал меня, то проводя языком по всей длине, то обхватывая губами головку, он втягивал воздух, издавая невыносимые, невероятно развратные звуки, он удерживал меня за бедра, полностью подчиняя себе, и наконец мои стоны и выдохи оформились в четкое и ясное: хочу тебя, Пол, возьми меня.       Возьми меня.       Пол замер и поднял голову. Наши взгляды встретились. Он выпрямился и встал на колени надо мной. Кожа его, иссеченная шрамами, блестела от пота, крупный член вертикально торчал среди темных, влажных завитков, почти прижимаясь к животу. В голове у меня мелькнула мысль о том, что когда-нибудь я его вот таким нарисую.       — Ты позволишь мне? — спросил он хрипло.       Я кивнул. Пол нашарил подушку, подсунул ее мне под задницу. Я быстро, почти судорожно облизал свои пальцы и, приподнявшись, протолкнул их в себя — сначала один, потом два, три. Пока я растягивал себя, Пол опустил ладони мне на колени, развел мои ноги в стороны, вынуждая раскрыться, и устроился между ними. Слизал капли смазки, выступившие на головке, проехался колючей щекой по внутренней стороне бедра. Меня затрясло. Я попытался прислушаться к себе — готов или нет? — но решил, что черт с ним. Вытащил пальцы, вытер их о простыню. Приподнялся чуть выше, закинул ноги ему на талию, обхватил. И принял его.       Поначалу Пол входил медленно, короткими толчками, но я быстро понял, что мне этого мало, и резко двинул бедрами ему навстречу: ну же, не нужно меня жалеть! И тогда он вошел так глубоко, как смог. Лоб его блестел от пота, на лице застыла гримаса, глаза были закрыты.       Он внутри, подумал я, теряя рассудок от одной только этой мысли. Он — во мне, я — его.       Я притянул Пола к себе, и он почти лег на меня, накрыв своим телом и уткнувшись лицом мне в шею. Все хорошо, прошептал я, пожалуйста… и тогда Пол наконец задвигался во мне, и движения его были длинными, размашистыми, почти грубыми. Умелыми. Он больше не осторожничал. Смазки не хватало, но в какой-то момент тело привыкло к боли, и я перестал ее замечать, а потом даже малейшее неудобство перестало иметь значение — когда Пол вдруг замер на секунду, сменил позу и начал вбиваться под другим углом, и вот тут я заорал уже по-настоящему, без дураков. Одной ладонью я вцепился в изголовье кровати и чувствовал одновременно холод металла и горячие толчки внутри себя, я двигался ему навстречу, а Пол, поймав мой взгляд, уже не отпускал его до самого конца. И когда он сорвался в хриплый стон, я обхватил себя ладонью и выплеснулся, глядя в его запрокинутое, изломанное лицо.       Мы замерли, оглушенные, по-прежнему вжимаясь друг в друга. Я закрыл глаза. Под веками золотисто вспыхивал неон. Пол лежал на мне, тяжело дыша. Внутри у меня эхом пульсировало оставшееся желание, по телу разливалась огненная нежность. Я медленно гладил его по спине и бокам, я чувствовал шрамы на его коже — такие же, как у меня, оставленные тем же снарядом. Я водил по ним кончиками пальцев, словно очерчивая на карте маршрут нашей с ним больной, обреченной, опоздавшей любви, и неожиданно меня скрутило в остром и сладком спазме, от которого глаза наполнились слезами.       Я заморгал, резко втягивая носом воздух. Пол приподнял голову, посмотрел на меня внимательно, а потом, не говоря ни слова, коснулся губами моего виска. Его ладонь опустилась мне на живот, погладила влажную от пота кожу. Я вздрогнул от этого прикосновения и внезапно почувствовал, как беззащитен перед ним и его желанием. Я не знал, смогу ли когда-нибудь отказать ему или отказаться от него — после всего, что случилось сегодня, после моего бесславного побега с выставки в обнимку с картиной, нашего разговора и нашей близости.       Эта мысль привела меня в смятение. Ни с одним мужчиной у меня прежде не было такого. Ни один мужчина прежде не вызывал у меня таких чувств — ни Арчи, ни Паоло, ни те безымянные любовники, что были в промежутке между ними. Одно дело подчиняться кому-то, осознавая всю выгоду подобной сделки, и совсем другое — подчиниться самому себе и покориться собственному желанию, не понимая, к чему это может привести.       — Почему ты меня поцеловал? — спросил я. — Тогда, во Франции?       Какое-то время Пол молчал.       — Я хотел почувствовать себя живым, — наконец ответил он. — Узнав тебя, я словно проснулся. Будто бы кто-то включил меня, как лампу.       Я повернулся на бок и обнял его. Ноги наши переплелись, я чувствовал его дыхание на своем лице. Нам нужен был сон, но спать не хотелось совершенно, и спустя несколько минут я отпустил Пола и встал с кровати. Колени подгибались, в заднице саднило, между ног было липко и холодно. Не одеваясь, я прошел в ванную, где под кашель и гудение старых труб привел себя в порядок: вымыл руки, потом смочил полотенце и стер мое и его семя с живота и бедер. В заляпанном зеркале над раковиной поймал свое отражение, почти неузнаваемое: на подбородок, еще утром тщательно выскобленный, легла щетина, обкусанные губы распухли и стали ярче, глаза под спутанными волосами светились шальной весенней зеленью.       То, что случилось только что, изменило все и чертовски все усложнило.       Я вернулся в спальню, отыскал рубашку и брюки. Пол сел на кровати.       — Ты куда? — спросил он.       — Умираю от голода. Тут есть одна забегаловка, которая работает всю ночь. Принесу нам сэндвичи.       Он откинул одеяло.       — Я с тобой.       Гринвич-Виллидж не спал: то и дело навстречу нам попадались припозднившиеся прохожие, а в переулках, под невидимыми вывесками спикизи-баров, раздавался смех. Окна витрин на Шестой авеню светились рекламой: «Ланчи по 15 центов», «Лучшие омары в городе», «Сигары от Болтона — всего 10 центов за штуку!». Сыпал мелкий моросящий снег. Пол вертел головой, оглядываясь по сторонам. Глаза у него горели, точно у десятилетнего мальчишки в магазине игрушек.       На пересечении с Гринвич-авеню возле нас затормозил, сипло просигналив, черный «Форд». Спереди сидели две девушки в шляпках и отороченных мехом пальто. Кажется, обе были уже изрядно навеселе. Они оглядели нас с ног до головы, и та, что была за рулем, прокричала:       — Эй, не хотите с нами во «Фронтон»? Там сегодня Дункан Хост, а мы остались без компании!       Я покачал головой:       — Спасибо за приглашение, но у нас на эту ночь другие планы.       Обе тут же уставились на нас с удвоенным любопытством.       — И как это понимать? — спросила вторая. — Вы что, вместе?       Мы с Полом переглянулись, и я рассмеялся, увидев в его глазах ту же необъяснимую радость, что охватила меня в тот момент.       — Да, мы вместе, — сказал я и взял его за руку. — Извините нас, дамы.       Они захохотали, потом девушка-водитель крикнула:       — Ну и черт с вами! — И «Форд» скрылся за углом.       Дальше мы шли молча. Я ждал, что Пол отпустит меня, но он так и держал мою ладонь в своей, пока мы не добрались до круглосуточного ланченета на углу Шестой авеню и Уэверли Плейс.       Внутри было тускло, желто и пусто. За стойкой скучал долговязый парень в красном переднике и проволочных очках. Мы сели за столик у панорамного окна-аквариума и сделали заказ. Пол с любопытством осмотрелся по сторонам, потом притянул к себе меню, оставленное официантом на столе, всмотрелся в раздел с десертами и вдруг широко улыбнулся.       — Что? — Я тоже не смог сдержать улыбки, глядя на него. — Что ты там увидел?       — Тут есть вафли с кленовым сиропом. — Он перевернул меню и показал мне. — А вдруг это наш?       — Ваш?       — Ну, с нашей фермы. Мы собираем пасоку, варим сироп и сдаем перекупщикам, а те отправляют его по всему Восточному побережью. — Он вдруг задумался. — Интересно, смог бы я узнать свой сироп на вкус?       Я рассмеялся:       — Ты говоришь как настоящий фермер.       — А я и есть фермер. — Улыбка его резко погасла. — Почти настоящий.       Перед нами вырос официант. Сгрузил с подноса две чашки кофе, пододвинул сахарницу. Добродушно улыбнулся.       — Сэндвичи вот-вот будут готовы, — заверил он. — С вас полтора доллара.       Я полез за бумажником, жестом остановив Пола, который собирался сделать то же самое. Расплатился и, дождавшись, пока официант отойдет, тихо спросил:       — Почему ты уехал в Вермонт? Что случилось четыре года назад?       Пол сделал глоток кофе. Поставил чашку обратно, и та едва слышно звякнула о блюдце.       — Я испугался, — сказал он. — Испугался и сбежал. Я повел себя как трус и заплатил за это.       — Что ты имеешь в виду?       И тогда он рассказал мне все, и его тихий, размеренный голос, звучащий в предутренней пустоте дешевого кафе, окончательно перенес меня в прошлое — в ту ночь, когда мы, двое пока еще незнакомых друг другу солдат, лежали бок о бок в заброшенном французском сарае и делились самым сокровенным.       ***       После битвы на Марне Пол около полутора месяцев провел на материке. Ему досталось меньше, чем мне, но раны его, хотя и относительно неглубокие, заживали медленно и с трудом. В Нью-Йорк Пол вернулся только осенью.       Демобилизовавшись, он подал документы на восстановление в медицинской школе Колумбийского университета, а пока устроился на одну из многочисленных строек, которыми в те годы ощетинились улицы Манхэттена. Это был небоскреб на Пятой авеню — сорокаэтажный, с узорчатым кирпичным фасадом. Пол работал в самой высокой его точке — монтировал панели из цветной плитки, изображающие портреты греческих богинь. Отсюда, с верхотуры, ему был виден весь остров, и слюдяной блеск Гудзона то и дело мысленно возвращал его в Вермонт, на озеро Шамплейн. Он написал родителям о том, что жив, но не спешил навестить их, как не спешил тратить солдатское жалованье, хранящееся на счете в банке. Пол надеялся, что рано или поздно сможет вернуть свою прежнюю жизнь и все те цели и стремления, что были с ней связаны, а для этого ему нужно было остаться в городе.       Однако Нью-Йорк изменился, и дело было не только в стремительно растущих небоскребах, реве автомобилей и звуках джаза, летящих из каждого окна. На Восточном побережье бушевала инфлюэнца — эта новая болезнь, что расползлась по всему миру из окопов Великой войны. К концу октября Манхэттен, как чайник над огнем, кипел слухами о тысячах и сотнях тысяч мертвецов, за плевки и кашель на улице могли арестовать, а в трамвай не пускали без марлевой повязки, закрывающей нос и рот.       Пол старался не думать об этом, но не думать не получалось. Выходило так, что окончание войны не означало жизнь — более того, оно вообще ничего не гарантировало, и ты по-прежнему был беззащитен перед внезапной смертью, только являлась она не со свистом снаряда, а под звуки надсадного кашля, с которым ты выхаркивал внутренности.       Пол начал избегать толпы, вздрагивал каждый раз, когда кто-то рядом с ним начинал кашлять, и единственный из всей бригады не снимал повязку даже на тех участках, где приходилось работать в одиночку, а потому то и дело ловил насмешливые взгляды остальных. Сам того не замечая, он постоянно прислушивался к себе, пытаясь различить первые симптомы. Иногда ему казалось, что он действительно ощущает нечто странное, и тогда легкие сдавливал мучительный спазм, а сердце начинало стучать дергано и рвано, не попадая в такт движению крови.       Но хуже всего было то, что этот его всепоглощающий страх ясно показал: из него никогда не получится хорошего врача. Пол размышлял об этом часами — замешивая раствор для панелей или перетаскивая кирпичи, размышлял под несмолкаемый грохот отбойных молотков, крики клепальщиков и удары сигнального колокола. Иногда он пытался представить, что к нему бы доставили пациента с симптомами инфлюэнцы. Как бы он поступил в такой ситуации — помог бы ему или позорно бежал, бросив больного на попечение куда более храбрых и опытных коллег?       У него не было ответа.       Подспудно он надеялся, что Колумбийский откажет ему в восстановлении. И пытался понять, в какой момент он вдруг решил, что ему вообще нужно — а точнее, совершенно необходимо, — поступить на медицинский факультет. Вспоминал все те случаи, когда мама, качая головой, роняла будто невзначай: а вот если бы у нас в семье был врач… Или отец, постоянно жаловавшийся на боли в спине, просил Пола размять затекшие мышцы и без конца повторял, какие легкие и умелые у того руки — руки прирожденного хирурга, а не фермера. И когда встал вопрос о скором окончании школы, мистер и миссис Форрестер были искренне рады, что их сын отправляется на учебу в большой город, хотя прекрасно понимали, что дальше им придется справляться с фермой без него, с помощью одних только наемных работников.       Теперь, думая об этом, Пол уже не мог отделить собственное желание стать врачом от влияния любящих его родных.       Одиннадцатого ноября нью-йоркские газеты вышли с новостями о подписании Компьенского перемирия. Великая война завершилась, и в этот же день один из рабочих в их бригаде пожаловался на усталость, а затем потерял сознание, уткнувшись лицом прямо в кирпичную кладку. Его отвезли в больницу святого Иосифа, но, по рассказам сменщика, врачи мало чем могли ему помочь, и бедолага сгорел буквально за несколько часов.       Наутро Пол не вышел на работу. Две недели он просидел в квартире на Чарльз-стрит в ожидании лихорадки и кровавого кашля. Он не мог есть, почти не спал и большую часть этого срока просто лежал, обмирая от собственной трусости. Пол был уверен, что для него все закончилось, однако четырнадцать дней миновали, а кашель так и не пришел. Тогда он собрал вещи и передал хозяйке квартиры плату за последний месяц вместе с письмом, в котором указал адрес родительской фермы в Вермонте. Потом пешком дошел до вокзала и сел в ближайший поезд до Монреаля с остановкой в Берлингтоне. Ему досталось место в полупустом вагоне первого класса, что в сложившейся ситуации можно было считать невероятным везением. Никто из его попутчиков не выглядел больным, и Пол наконец-то смог почувствовать себя в относительной безопасности.       Поезд долго тащился по берегу Гудзона на северо-запад, и чем выше он забирался в Зеленые горы, тем яснее проступала в природе поздняя осень: небо блестело, словно первый речной лед, деревья стояли голые, тут и там курились дымки от сожженной картофельной ботвы. В Берлингтоне Пол сошел с поезда на крохотной станции вместе с несколькими десятками студентов местного университета, что как раз возвращались с каникул, — те громко смеялись, их лица светились ровным, здоровым румянцем, и казалось, что в этом уголке земли никто и не слышал ни о какой смертельной эпидемии. До Харвуд-Гроув он доехал в телеге фермера, а к усадьбе Форрестеров поднялся пешком по раскисшей дороге, петляющей между холмов. Здесь было ветрено и пахло прелыми листьями, и Пол почувствовал, что безжалостный раскаленный кулак, сжимающий его сердце на протяжении последних недель, наконец-то окончательно разжался.       Ему были рады. Мистер Форрестер приготовил жаркое из баранины, а миссис Форрестер пересказала последние сплетни, включая самую скандальную, в которой почтенная вдова мистера Смита сбежала в Берлингтон вместе с местным священником и живет теперь с ним во грехе. Пол слушал ее с терпеливой улыбкой, кивая в нужных местах. После ужина они с отцом отправились в конюшню, где проработали до самой ночи.       На десятый день после приезда Пола на ферму заболела мама. К вечеру стало плохо отцу. Всю ночь Пол метался между ними — обтирал влажной тканью и поил их отваром из трав. Наутро он запряг жеребца по кличке Эббот, съездил в поселок и привез доктора Дэниелса. Тот, вооружившись стетоскопом, долго слушал их свистящее, сухое дыхание, по очереди заглядывал им в рот, качал головой. Уходя, оставил на каминной полке какие-то порошки, наказал разводить их и пить трижды в день. Запретил Полу появляться в поселке в течение двух недель. И добавил сурово: ждите.       На четырнадцатый день Пол копал могилы в прихваченной ноябрьскими холодами земле.       Первая зима была нескончаемо долгой. Каждое утро Пол вставал, приносил промерзшие поленья из сарая, ссыпал их на чугунный лист перед печкой, и те колко и звонко постукивали друг о друга. Он кормил животных, поил их растопленным снегом, менял им подстилки и выгребал навоз. Дважды в день убирал снег во дворе. Под вечер выводил из конюшни Эббота, чтобы тот размялся. Раз в неделю, набравшись сил, ходил на могилы родителей — «разговаривать с крестами». В остальное время Пол сидел в гостиной, глядя в окно или в книгу, пока очередная вермонтская метель заметала дом по самую макушку.       Потом пришел март, клены сладко загудели от переполняющего их сока, и Пол словно проснулся. Отыскал индейца Огиму, который и раньше помогал на ферме, велел ему нанять в поселке десяток крепких ребят, и те за пару недель выдоили лес до капли. Огима и Пол уварили собранную пасоку в густой сироп, погрузили бутылки на телегу и отвезли их в Берлингтон, где с выгодой сдали перекупщикам. Так Пол Форрестер — студент Колумбийского, которому так и не суждено было выучиться на врача, солдат, участвовавший в одной-единственной битве, и каменщик, что бросил работу на полпути от губ Артемиды к ее же безупречному носу, — стал фермером и единственным хозяином усадьбы на берегу озера Шамплейн.       Раз в несколько месяцев на ферму заглядывал ветеринар, веселый и смешливый доктор Агнус Макензи. Он осматривал скот, выпивал стаканчик припрятанного в буфете виски и уходил, довольный проделанной работой. Чуть чаще на холм поднимался Гент Броуди, молодой священник единственной на всю округу протестантской церкви. Каждый раз он проводил с новообретенным членом прихода краткую беседу и брал с Пола обещание обязательно присутствовать на ближайшей воскресной мессе, хотя прекрасно знал, что тот оставит слова своего пастора без внимания.       Иногда Пол и сам спускался в Харвуд-Гроув: купить масла или крупы в местной лавке, заказать на лесопилке доски для конюшни или новую пару брюк в швейной мастерской миссис Эллиот. До введения сухого закона он иногда пропускал пару порций эля или сидра в местной забегаловке, и тогда компанию ему обязательно составлял кто-нибудь из братьев Уоллесов. Тех было шестеро, и все они, кроме младшего Тристана, успели повоевать во Франции и вернулись домой невредимыми. Крепкие, широкоплечие и по-вермонтски жизнерадостные, они сколотили добровольческую дружину и теперь помогали единственному на всю округу полицейскому следить за порядком да гоняли бродяг, устроивших временный лагерь в пяти милях выше по течению реки, на территории заброшенного консервного завода в соседнем Гроув-Крик, где люди были «пожиже», а значит, не могли дать этим дикарям достойный отпор. Уоллесы пару раз звали Пола присоединиться к их дружине, однако тот отнекивался, ссылаясь на дела, и вскоре от него отстали.       Остальные жители Харвуд-Гроув — такие же, как он, работяги, владельцы сыроварен, молочных ферм и сахарных хижин — отнеслись к нему скорее со сдержанным пониманием, чем с любопытством. Пол не горел желанием возобновлять связи, оборвавшиеся после смерти родителей, и большинство соседей приняли эту его особенность. Подобная учтивость с их стороны стала одной из причин, почему Пол в конце концов полюбил этот суровый край. Он словно вернулся в детство и снова работал на ферме бок о бок с отцом, даже не задумываясь о тех возможностях, которые мог бы дать ему Нью-Йорк.       Но потом пришло письмо от Иды, и все изменилось.       ***       Пол замолчал, и я наконец оторвал взгляд от его лица, которое сейчас, в этом тусклом искусственном свете, выглядело почти болезненным, но всё равно оставалось непостижимо красивым. Раннее утро наползало со всех сторон, просачивалось сквозь оконные стекла. Официант дремал за стойкой, уронив голову на скрещенные руки.       — Пойдем домой, — сказал я. — Нужно хоть немного поспать.       Он кивнул, вытащил бумажник и оставил на столе чаевые. Мы вышли на улицу, и на этот раз Гринвич-Виллидж встретил нас похмельной тишиной. Метель утихла, стало холоднее, и опустевшее небо медленно наливалось розовым.       Вернувшись в квартиру, мы легли в постель. Я был уверен, что усну мгновенно, однако присутствие Пола — или, быть может, громкий отзвук всех событий этого невероятного дня, до сих пор звучащий у меня в голове, — не давал мне расслабиться. Я долго ворочался, пытаясь уговорить себя лежать смирно, чтобы не потревожить Пола, но сон так и не шел. Тогда я повернул голову — и наткнулся на его пристальный взгляд.       Я прошептал:       — Ты не можешь остаться здесь?       Он покачал головой.       — Из-за фермы?       — Да. Сейчас там вся моя жизнь и те, за кого я в ответе.       — Я могу стать частью этой жизни?       Мгновенно я пожалел о сказанном, но было уже поздно. Он отвернулся, уставился в потолок.       — Я собирался предложить тебе поехать со мной, — глухо произнес он.       — Но?..       — Не после того, что увидел здесь.       — Что ты имеешь в виду?       — Вот это все. — Он обвел ладонью темную, тесную спальню. — Твою выставку. Признание критиков.       — Вечеринки у мэра, — с сарказмом добавил я. — Внимание поклонниц и целое море запрещенного алкоголя.       — Нет. Я совсем не это имел в виду.       — А что тогда?       — Здесь вся твоя жизнь. Именно этим ты должен заниматься, и именно в Нью-Йорке. Твои картины важнее всего остального.       — Даже важнее моего счастья? Нашего счастья?       Пол замер. Лицо его исказилось, словно от боли.       — Не надо было мне этого говорить, — выдохнул я. — Прости.       — Тебе не за что извиняться. Я тебя понимаю и... чувствую то же самое. Но ты вообще представляешь, что такое жизнь на ферме?       — Ячменная каша на завтрак? — спросил я, еще надеясь обратить это в шутку.       — Если бы только каша. — Пол повернулся на бок, опираясь на локоть, посмотрел на меня. — Это подъем до рассвета каждое утро, без выходных. Это тяжелая, монотонная работа, от которой болит спина, а на руках остаются мозоли. Даже если ты продолжишь рисовать, где будешь выставляться? На местной лесопилке?       — Ну почему ты сводишь все только к моему творчеству? — тихо простонал я.       — Потому что я вижу, как тебе это важно! Тебе нужно, чтобы о тебе говорили. Чтобы твоими картинами восхищались. Как я могу просить тебя променять целый мир на эту дурацкую ферму?       Какое-то время я не знал, что сказать. Злость и отчаяние наполняли меня изнутри, и я прошептал:       — Это не более чем отговорки. Скажи, неужели я тебе совсем не нужен?       Теперь молчал он. Я посмотрел на Пола в упор, но он отвел взгляд, и меня внезапно осенило.       — У тебя кто-то есть! Там, в этом чертовом Вермонте!       Пол по-прежнему молчал — тяжело, страшно. Тогда я рывком сел на кровати, толкнул его в грудь, заставляя снова лечь на спину. Навис сверху. Рассматривал его лицо, упрямо сжатые губы. Глаза его в утренних сумерках были темно-серыми, цвета грозовой тучи.       — Я прав? У тебя там кто-то есть?       Пол нехотя кивнул, и внутри у меня все оборвалось.       — Расскажи мне о нем. Или о ней, — выдавил я.       И тогда он сказал очень тихо и очень внятно:       — Его зовут Тристан Уоллес. Он иногда приходит ко мне. Ему девятнадцать, он работает помощником ветеринара. Много читает и ходит в церковь по воскресеньям. — Пол вгляделся в мое лицо. Проговорил через силу: — Он… он похож на тебя.       Я приподнял бровь.       — Правда?       — Да. Я этого не осознавал. — Пол резко втянул в себя воздух. — Как я мог быть таким слепым? Я же искал тебе замену в Харвуд-Гроув.       Я почти физически ощутил, как эти его слова раздирают меня изнутри.       — И что, нашел?       — Нет. Но мне с ним хорошо. Было хорошо.       — Когда вы начали спать?       Пол дернулся, словно я его ударил.       — Зачем тебе это знать?       — Считай, что я чрезмерно любопытен. Чем он тебя так зацепил?       Выдохнув обессиленно, он ответил:       — Это случилось на празднике урожая.       — О боже, звучит так... по-вермонтски. Мне нужны подробности, — прошептал я. — Говоришь, этот Тристан похож на меня?       — Да. — Голос его стал совсем безжизненным. — Такой же темноволосый и зеленоглазый.       — Как вы переспали в первый раз?       — Он подошел ко мне, пока остальные танцевали, и попросил закурить.       — Вы разговаривали?       — Да, о какой-то ерунде. Я хорошо знаком с его братьями, но с Тристаном мы почти не общались до того вечера. Он сказал, что давно наблюдает за мной и хотел бы узнать меня поближе.       — А мальчик-то не промах, — протянул я почти с восхищением. — Ну а ты что?       — Мне нужен был повод. И я сказал, что меня беспокоит Эббот. Наш жеребец.       — Ты, конечно же, это придумал?       — Да. С Эбботом все было в порядке. Но Тристан заверил меня, что сможет посмотреть его прямо сейчас.       — Ему тоже нужен был повод, — констатировал я.       — Мы пошли ко мне. На ферму.       — Вы хотя бы добрались до постели? — спросил я насмешливо.       Лицо его против воли налилось стыдливым румянцем. Я даже залюбовался.       — Нет. В тот раз нет. Я взял его в конюшне.       От этих его слов у меня перехватило дыхание. Я вдруг живо представил себе, как это было. Пустой загон, запах свежего сена, фырканье Эббота. Полумрак. Тонкое смуглое тело Тристана. Мощные плечи Пола под расстегнутой рубашкой, его стройные ноги и золотистые ягодицы. Их общие, сдвоенные стоны. Я почувствовал, что начинаю возбуждаться, хотя и не хотел этого.       — Ты представлял меня на его месте?       Сейчас я не могу вспоминать этот разговор без чувства глубочайшего стыда. Но тогда, в тот момент, мне хотелось причинить Полу столько боли, сколько он мог вынести, не сломавшись. И Пол лежал подо мной и против своей воли рассказывал, как его соблазнял какой-то темноволосый юнец, а я принимал это признание так, будто у меня было на это право.       Прости меня, Пол. Я никогда не смогу полностью искупить свою вину перед тобой.       Он посмотрел прямо мне в глаза. Во взгляде его была тоска. Я переместился чуть ниже и уперся пахом ему в живот, давая почувствовать свое злое, неправильное, неуместное сейчас желание — словно хотел еще больше унизить.       — Отвечай. Ты думал обо мне, когда брал его?       Он коротко кивнул.       — Да, — проговорил он сквозь зубы. — Я вспоминал и представлял тебя на его месте. Каждый. Чертов. Раз.       Из меня словно вышибли дух. Я откатился на свою сторону кровати. Долгое время мы оба молчали. Потом я вспомнил о Паоло, чье присутствие в своей жизни уже успел вычеркнуть из памяти как некий временный эпизод, совершенно несущественный.       Я понимал, что сейчас разрушу все, раздавлю ту хрупкую птицу, что так доверчиво опустилась мне в ладонь. И все-таки сделал это.       — Теперь моя очередь. — Я криво улыбнулся. — Я сплю с человеком, который организовал мне вчерашнюю выставку в «Леопарде». Он итальянец и владеет этой галереей. Его зовут Паоло.       Тишина в спальне стала совсем оглушительной. Я закрыл глаза. Кровать подо мной слегка качнулась, когда Пол встал. Я слышал шорох его одежды, звуки его шагов в гостиной. Зашумела вода в ванной, и печально загудели старые трубы. Я не мог найти в себе сил и мужества, чтобы подняться, — так и лежал, с той же безумной улыбкой на перекошенном лице.       Трубы смолкли. Пол снова прошагал через гостиную и остановился на пороге спальни. Я чувствовал его взгляд на себе. Он как будто хотел что-то сказать или услышать что-то от меня, но я молчал, и он молчал тоже. Затем стало пусто.       Когда хлопнула входная дверь, я по-прежнему улыбался. Во рту было солоно от слез.       ***       Через какое-то время я заставил себя встать, оделся и вышел из спальни. Окна мастерской заливал холодный алый свет зимнего утра. Ночная тишина умерла: за стеной кто-то вязко бубнил на два голоса, слышались чьи-то шаги, скрипуче пели вены канализации. Я вылил в стакан остатки виски из бутылки, выпил залпом, не поморщившись. В голове сначала зашумело, но почти сразу стало тише, и мысли резали уже не так остро.       Распахнув створки гардероба, я вытащил чемодан, который купил еще в Англии. Не глядя, побросал туда одежду. Прошелся по мастерской, собрал краски, кисти и прочее. В ванной смел все, что было на полке у зеркала. Вернулся в гостиную. Осмотрелся, проверяя, не забыл ли что-то важное.       Взгляд зацепился за картину, как рыба цепляется за крючок. Пол входит в зеленую воду Марны. Его узкая спина напряжена, кожа словно светится изнутри, и золотом горят цветы кувшинок у дальней заводи. Из груди моей вырвался стон. Я подскочил к мольберту, сдернул картину с подставки, разломал раму и отбросил ее в сторону. Оставил холст на подрамнике, замотал его в одну из своих рубашек и аккуратно положил в чемодан поверх всего остального. Выпрямился, еще раз оглядел комнату. Вещей стало меньше, но она по-прежнему была завалена хламом, и внезапно мне стало трудно дышать среди этой чужой мебели, книг, посуды, тканей и остального. Подойдя к окну, я отодвинул щеколду и распахнул одну из створок.       Декабрь вошел в мою мастерскую, холодный ветер выволок из углов комья пыли и зашуршал раскиданными тут и там набросками. Лист бумаги размером с ладонь спорхнул, кажется, со стола и лег на пол у моих ног. Я поднял его, всмотрелся. Почерк был незнакомый, но я увидел подпись, и сердце мое застучало быстро-быстро.

Сейчас я не готов. И ты не готов тоже. Но, может быть, через какое-то время мы попытаемся снова? Теперь ты знаешь, где я живу. Пол. П.С. Обещаю: никаких подъемов в пять утра. И никакой ячменной каши.

      Я беспомощно огляделся по сторонам, словно надеясь, что он по-прежнему где-то здесь. Потом опустился на диван. Еще раз перечитал записку. Громко, от души выругался. Стало чуть легче, но и тяжелее — тоже. В голове настойчиво билась одна-единственная мысль: ты слишком хорош для меня, Пол Форрестер, так почему бы мне наконец не оставить тебя в покое?       В дверь громко стукнули. Я сунул записку в карман, кинул взгляд на собранный чемодан и направился в прихожую. На площадке стоял Марк, один из людей Паоло. Рослый, добродушный детина, которого я пару раз видел во время наших с Сарто ночных экскурсий по подпольным клубам и спикизи-барам.       — Вас велено доставить, — пробасил он, окидывая меня взглядом. — Прямо сейчас.       — Куда?       — Так это… На Риверсайд-драйв.       — Хорошо. Дай мне минуту.       Я вернулся в гостиную, захлопнул окно. Выволок чемодан в прихожую, где Марк легко подхватил его одной рукой. Надел пальто и шляпу. Сказал:       — Я готов.       На этот раз меня провели не в спальню Сарто, а в его кабинет. Паоло сидел за столом и курил сигару, выпуская густой сизый дым.       — Вот, как вы и велели, — доложил Марк и аккуратно поставил мой чемодан на пол.       — Спасибо. — Сарто махнул рукой. — Распорядись, чтобы нам сварили кофе.       Марк кивнул и выскользнул из кабинета. Я сел на стул для посетителей. Паоло, не глядя на меня, затушил сигару в литой бронзовой пепельнице. Та изображала обнаженную нимфу, возлежащую в раковине, и я внезапно вспомнил, как однажды, после веселого вечера в «Наполи» и изрядной дозы виски, Паоло заявил, что этой красотке не хватает морской пены, и довел себя до разрядки прямо над пепельницей, а затем принялся придирчиво изучать ее содержимое. Я в тот момент лежал на его столе, уткнувшись носом в какие-то бумаги, с наполовину спущенными брюками и стянутыми за спиной руками, и тщетно ждал, когда он изволит оприходовать мою задницу.       Еще вчера я бы покраснел от подобных воспоминаний, однако сейчас не чувствовал ничего, кроме усталости и навязчивой головной боли, и потому просто сидел, равнодушно рассматривая Паоло через стол. Больше всего мне хотелось найти какую-нибудь кровать, проспать часов десять и хотя бы ненадолго забыть о том, что случилось в мастерской.       Вернулся Марк, поставил перед нами чашки с кофе и снова исчез за дверью. Только после этого Паоло наконец-то посмотрел на меня. Во взгляде его читалось раздражение. Он дернул подбородком, указывая на чемодан, спросил резко:       — Это что?       — Мои вещи, — честно ответил я.       — Это я вижу. И куда ты собрался?       Я глотнул кофе. Откинулся на спинку стула, пожал плечами:       — Не знаю. Сниму номер в каком-нибудь отеле.       Паоло скривился.       — Что за дерьмо с тобой происходит, Харт? — выдохнул он. — Как, скажи на милость, я должен понимать твою вчерашнюю выходку?       — Ты о том, что я ушел с выставки чуть раньше? Что ж, приношу извинения, если нарушил твои планы.       — В жопу засунь себе свои извинения! — рявкнул он. — Ты хоть представляешь, в какое дурацкое положение поставил меня перед мэром?       — Да при чем здесь этот твой мэр? — Я повысил голос, и голова вспыхнула новой порцией боли. — Я прекрасно осознаю, что у вас с ним какие-то общие дела. Но на кой черт вам обоим нужен я и мои картины?       Какое-то время Паоло молча разглядывал меня.       — Ты ничего не путаешь? — тихо спросил он, прищурившись. — Думаешь, раз подставляешься мне, то можешь брыкаться? Боюсь тебя разочаровать, но ты отнюдь не самый привлекательный и точно не самый талантливый мальчик на Манхэттене. Без меня о твоей мазне забудут уже к лету.       Я собрал остатки сил и выпрямился в кресле, крепко сжимая обитые шелком подлокотники.       — Хорошо, что ты заговорил об этом. Как раз хотел сообщить, что разрываю наши отношения.       Кажется, я все-таки сумел его удивить.       — Ты… что? — переспросил Паоло. — Ты разрываешь наши отношения, Харт?       И тут он вдруг рассмеялся. Громко, свободно, как человек, который только что услышал отменную шутку. Сарто смеялся, запрокинув голову, и с каждым звуком, что вырывался из его горла, моя уверенность в своих силах таяла.       — Я правда собираюсь уехать из города, — сказал я, но голосу моему явно не хватало твердости. — Оставь себе все мои картины, оставь себе всю выручку от их продажи. Считай это компенсацией за наш разрыв…       Паоло поднял руку, и я покорно замолчал под его взглядом. Он вытащил из ящика стола еще одну сигару, тщательно раскурил ее, и по комнате вновь поплыл тяжелый дым.       — Ты, кажется, головой ударился, мой милый, — сказал он почти ласково. — Думаешь, эти жалкие крохи, которые я выручу с твоих картинок, компенсируют мои труды? Мою заботу о тебе? Вложенное в тебя время и силы?       Я сглотнул.       — Паоло, я…       — Думаешь, тебе удастся так просто уйти от меня? Куда ты, кстати, собрался? К этому своему фермеру?       Перед глазами у меня все поплыло.       — Откуда ты знаешь о нем? — прошептал я. — Кто тебе сказал?       Паоло ослепительно улыбнулся:       — Не волнуйся, твоя безобразная подружка тут ни при чем. Но ты, кажется, недооцениваешь мои возможности.       — И ты?.. — я осекся, чтобы не сказать лишнего.       — Знаю ли я, что вчера он приходил к тебе? — Паоло фыркнул. — Даже не сомневайся. Эта английская сука пыталась выгородить вас, но разве меня проведешь? Конечно же, я в курсе, что он остался у тебя. Я могу с точностью до минуты пересказать все, чем вы занимались этой ночью и знаю даже, какие именно сэндвичи вы заказали в той мерзкой закусочной.       Он говорил, но я почти не слышал его, не мог сфокусироваться на его словах. Все казалось нереальным. Я не понимал, что мне теперь делать. Не знал, как защитить Пола от гнева Паоло, не знал, как защитить себя.       — О нет, я тебя не ревную, — хмыкнул он. — Мне плевать на то, с кем и как ты проводишь время, пока это не задевает мои интересы. Однако вчера ты перешел границы. Догадываешься, почему?       — Из-за мэра? — спросил я так тихо, что сам себя не услышал.       — Именно! Я всего лишь просил тебя присутствовать на нашей вечеринке и выразить главе города свое почтение. — Паоло состроил скорбную мину. — Разве это так много? В конце концов, я устроил тебе персональную выставку! Дал рекламу во все нью-йоркские газеты. Посулил щедрое вознаграждение этому болвану Мэтьюзу, чтобы он похвалил твои картины. И чем ты мне отплатил?       Я молчал.       Паоло выдохнул облако дыма, оставил сигару в пепельнице-ракушке и придвинулся ближе, сложив руки на алом сукне стола.       — Иль мио рагаццо, скажи, ты хотя бы кончил под ним? — В голосе его слышалась неподдельная забота. — Или все ваши попытки скрыть очевидное были впустую?       Я посмотрел прямо в его черные, бешеные глаза.       — Паоло, отпусти меня, — стиснув зубы, проговорил я. — Я тебе больше не нужен. Какой тебе прок от меня и моих картин?       Он усмехнулся.       — Ты неправильно ставишь вопрос, мой дорогой. Речь не о пользе. — Он закатил глаза. — Боже, да если бы я руководствовался исключительно соображениями практичности, моя жизнь и вполовину не была бы столь восхитительна!       — Тогда что тебе нужно? Может, мне подставиться тебе напоследок или отсосать, чтобы ты наконец потерял ко мне интерес?       Паоло укоризненно покачал головой.       — А вот это было грубо... и совершенно неверно. Нет, Харт, если бы мне было нужно только твое тело, все оказалось бы куда проще.       — Так чего ты хочешь?       — Не знаю. — Он по-птичьи наклонил голову, внимательно разглядывая меня. — Сам как думаешь?       Мне казалось, что я задыхаюсь. С каждым его словом я будто бы все глубже проваливался в болото. Собрав остатки сил, я встал. Голова закружилась, но мне удалось удержаться на ногах. Тело было чужим и подчинялось с трудом. Я надеялся только, что Паоло ничего не заметил.       — Я ухожу. — Язык заплетался. — Давай просто забудем друг о друге. Это было… хорошее время. Но хватит. Я тебя… не люблю. И не любил.       Накатил очередной приступ слабости, и я вцепился в край стола, чтобы не упасть. Паоло смотрел на меня, кажется, с сочувствием. В кабинете как будто стало темнее, и лицо его дрожало и мерцало, то выплывая вперед, то скрываясь в тени. Я заморгал, но зрение не прояснилось, и я боялся оторвать пальцы от столешницы.       — Что ты сделал? — прошептал я. — Как ты это сделал? Это было в кофе, да?       — Но я ничего не делал, Стефан. — Голос его звучал так мягко, что в него хотелось укутаться, как в одеяло. — Тебе плохо?       Я кивнул, и к горлу тут же подступила тошнота. Я брякнулся обратно в кресло. Комната кружилась, мерзкий запах табака, казалось, пропитал все вокруг.       — Открой окно, пожалуйста, — проговорил я. — И дай мне воды… нет! — Я зажал рот обеими руками, чтобы меня не вывернуло прямо тут, на его роскошный персидский ковер.       — Я пришлю врача, — спокойно сказал Паоло. — Сможешь дойти до спальни?       — Нет. Мне нужно уйти. Я так не могу… — Я глубоко вздохнул, борясь с тошнотой. — Я не могу быть здесь, не могу видеть тебя. Это все ты…       Он поднялся, обошел стол. Встал рядом со мной, дотронулся до лба.       — Жара нет, — констатировал он. — Сдается мне, это просто нервы. Ты та еще истеричка, Стефан.       Я посмотрел на него снизу вверх. Паоло глядел на меня ласково, рука его лежала у меня на плече. Я попытался ее стряхнуть, но это вызвало лишь новый приступ головокружения.       — Не спорь со мной, Харт. Ты будешь моим ровно столько, сколько понадобится. Кстати, что ты там предлагал мне? Отсосать напоследок?       Ладонь Паоло на моем плече внезапно потяжелела и переползла на шею, оставляя горячий след на коже. Он обхватил меня за подбородок, заставляя вздернуть голову. Посмотрел мне в глаза.       — Ну давай же, приди в себя, Харт. — В голосе Паоло послышалось раздражение. — Я надеялся, что сегодня мы как следует повеселимся.       Он схватил меня за воротник рубашки, потянул. Я встал, пошатываясь. Смуглое лицо его маячило прямо передо мной. Паоло медленно стянул с себя пиджак, расстегнул брюки.       — Ты не переживай, Стефан, — прошептал он. — Врача я вызову, как и обещал. Когда я закончу, он точно тебе понадобится.       Он обхватил меня за плечи, развернул спиной к себе, толкнул к столу и прижался ко мне сзади, тяжелый, твердый.       — Хватит, Харт, — бормотал он, — хватит этих уверток, ты разве не понял еще, что от меня нельзя уйти по собственной воле?       Голос его звучал как будто сквозь толстое стекло. Руки его стаскивали с меня брюки, расстегивали рубашку, шарили по груди, и я не мог ничего сделать, совсем ничего, я словно оцепенел. Он погладил меня по бедру, отвел ягодицу в сторону и резко вошел, заставив меня подавиться криком. От боли я дернулся, но Паоло впечатал меня лицом в стол, навалился сверху, зажал мне рот рукой.       Его пальцы, покрытые жесткими черными волосками, пахли табаком.       Он двигался все быстрее и, кажется, постанывал от удовольствия. Боль нарастала, но именно она заставила меня очнуться, разогнала туман в голове. Я сфокусировался на том, что попадало в поле моего зрения, и почти сразу наткнулся взглядом на бронзовую пепельницу в виде морской нимфы. Моя правая ладонь поползла по столешнице, словно гигантский безволосый паук. Запах табака стал сильнее. Пальцы сжались на горле нимфы.       Паоло надо мной утробно зарычал, приближаясь к развязке.       Я вложил в этот удар все оставшиеся силы. Всю свою боль и ненависть. Раздался глухой звон, в заднице у меня вдруг стало пусто, и тут же я услышал мягкий стук, с которым тело Паоло рухнуло на пол.       Какое-то время я лежал на столе, пытаясь отдышаться. Потом медленно, очень медленно выпрямился. Голова еще кружилась, но тошнота ушла. Не оборачиваясь, я нагнулся, морщась от боли. Натянул белье, потом надел брюки, застегнул пуговицы на рубашке. И только после этого посмотрел на Сарто. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны и закатив глаза. Член его, до сих пор не опавший, влажно блестел от пота и крови — моей. На узорчатом ковре расплывалась темная кровь — его.       Я отвернулся. Взял свой чемодан и вышел из кабинета. Спустился вниз по лестнице, сорвал с вешалки пальто и шляпу. Огляделся, пытаясь вспомнить, в какой стороне кухня. Там пожилая кухарка раскатывала тесто на огромной столешнице, рядом сидел Марк. Увидев меня, он выпучил глаза.       — Вашему хозяину нужна помощь, — отрывисто проговорил я.       Они молча смотрели на меня. Я вернулся в вестибюль и вышел на улицу. Никто меня не остановил.