Остров Харт

      Дом профессора Эйзенхардта — двухэтажный коттедж, фасад которого был выложен черепицей из кедра, просоленной до оттенка серебра, — стоял в самом конце Винтер-роуд. Окна его выходили на океан, и на второй или третий день я настолько привык к шуму прибоя, что перестал его замечать, как перестал замечать наше одиночество: владельцы соседних домов уехали на зиму в Нью-Йорк, и мы могли часами бродить по пляжу, не встретив ни единой души. Не было ни лая собак, ни детских криков, ни запаха дыма — лишь пение ветра, рокот волн и шелест прошлогодней травы.       Иногда я отправлялся на прогулку один и возвращался уже в сумерках, каждый раз находя Пола на кухне — тот готовил ужин, стоя перед широким окном, из которого был виден пляж и дорожка, петляющая к дому между песчаными дюнами. Он волновался за меня, хотя и не подавал виду. После ужина мы садились в гостиной: Пол открывал книгу, заимствованную из хозяйской библиотеки, а я пил привезенное Идой вино и смотрел на океан.       Вино пахло ежевикой и вишневыми листьями.       Чернота подступала к окнам.       ***       В тот день, сбежав из особняка Паоло, я шел прочь по Риверсайд-драйв, ожидая в любой момент окрика в спину, но улица оставалась безлюдной и тихой, и только ветер с Гудзона метался между домами, закручивая спирали из снежной пыли. Очевидно, Марк или не сразу понял, что произошло, или был слишком занят, оказывая помощь хозяину, иначе бы тут же кинулся за мной.       Внутри у меня было пусто, лишь стучало в голове: неужели я его убил?       Крови было не так много, говорил я себе, и удар мой наверняка пришелся вскользь; Паоло выкарабкается, он живучий и сильный, вспомнить хотя бы тот шрам у него на плече… Я не мог допустить мысль о том, что стал убийцей — в том числе и потому, что не мог позволить себе поддаться слепой панике. Все чувства, все эмоции, весь ужас от случившегося нужно было отложить на потом — сначала я должен был остановить этот снаряд, не дать ему разорваться. Я должен был отвести беду от того, кто стал мне по-настоящему дорог.       На перекрестке я еще раз осмотрелся по сторонам. Никого. Застегнул накинутое впопыхах пальто, свернул за угол и вскоре оказался на гораздо более оживленной улице, наполненной гудками автомобилей и звуками толпы. Мне хотелось как можно скорее убраться с Манхэттена, поэтому я спустился в метро и сел на самую длинную ветку — до Кони-Айленда.       Через час с лишним я вышел на конечной станции и зашагал по дощатому настилу мимо пустых сейчас аттракционов луна-парка и викторианских башенок отеля «Брайтон». Отыскал какую-то гостиницу, приткнувшуюся на узком клочке пляжа между громадинами роскошных отелей, но вполне приличную, и снял номер на фамилию Уильямс — ничего более оригинального мне в голову не пришло.       Объяснив, что мне нужно сделать срочный звонок, я попросил портье отнести мой чемодан наверх, а сам остался в вестибюле — телефон был установлен прямо возле стойки, — и продиктовал оператору номер квартиры Джонаса.       Ида ответила почти сразу, как будто караулила возле аппарата. Слышимость оставляла желать лучшего, но даже сквозь помехи я моментально узнал ее полный тревоги голос:       — Стефан?       — Ты уже знаешь о том, что случилось?       — Не слышу тебя!       В трубке затрещало, и я мысленно выругался.       — Тебе сообщили о том, что случилось в доме на Риверсайд-драйв? — снова спросил я, избегая называть Паоло по имени. Мне приходилось говорить громко, и я спиной ощущал любопытный взгляд портье.       — Да! Фитцпатрик звонил Джону. Сказал, что Паоло поскользнулся на мраморном полу и ударился головой.       — Он жив?       От внезапной тишины на линии меня пробрало холодом. Несколько мгновений я не слышал ничего, кроме стука собственной крови в висках, но голос Иды вдруг вернулся и зазвучал четко и ясно:       — Да, конечно.       Облегчение накатило разом, как прорвавшая дамбу весенняя вода. Проглотив застрявший в горле комок, я заставил себя задать следующий вопрос:       — Как он?       — По словам Фитцпатрика, у Паоло сильное сотрясение. Кажется, он в больнице. Но слуги быстро обратились за помощью, так что все обойдется. — Ида вдруг запнулась. — Подожди… Ты был у него? Что произошло?       — Я должен уехать из Нью-Йорка, — сказал я вместо ответа.       — Стефан, что случилось?       Я покосился на портье, но тот уже был поглощен разговором с кем-то из постояльцев.       — Ида, пока я не могу тебе ничего рассказать. Обещаю, ты все узнаешь, как только я буду в безопасности.       — Стефан, послушай…       — Мне нужно предупредить Пола, — перебил я ее. — Они будут искать меня в Вермонте.       — Подожди! Форрестер сейчас у нас.       Мне показалось, я ослышался.       — Что? — переспросил я.       — Пол у нас в квартире, — проговорила она громко. — Джон варит ему кофе и читает что-то из раннего Гете. Пол хотел вернуться к тебе, но ему никто не открыл. У него был мой адрес, и он приехал сюда.       Сердце пропустило удар и тут же застучало снова — в два, в три раза быстрее обычного.       — Он искал меня? Зачем? Он... должен был ехать на вокзал.       — Спроси у него сам. Где ты сейчас? Звонок поступил из какого-то отеля, но я не расслышала название.       Я замялся всего на несколько мгновений, однако Ида поняла мое молчание правильно.       — Стефан, Бога ради! Я никому не скажу!       — Ладно-ладно. Я в гостинице «Посейдон» на Кони-Айленде.       — Я передам Полу, где тебя искать. — Она вдруг запнулась и продолжила уже совсем другим тоном: — Стефан, я ни разу не говорила Паоло про Форрестера. И про ферму тоже. Ни слова.       — Да. Я знаю.       — Когда я писала в Вермонт, то даже не представляла, чем это может обернуться...       Последнюю фразу Иды мне удалось разобрать с трудом: в динамике снова зашумело, и звук, напоминающий то ли шелест дождя, то ли голос далекого моря, с каждой секундой нарастал.       — Я знаю, моя дорогая…       Ида хотела сказать что-то еще, но голос ее поблек и отдалился, окончательно вытесненный вереницей помех. Я дал отбой, вытер вспотевшие ладони о брюки и огляделся по сторонам. На меня никто не смотрел.       Мне не хотелось подниматься в номер, поэтому я ждал Пола внизу, сидя на диване с газетой, в которой не смог прочитать ни строчки, и чашкой чая — от запаха кофе меня по-прежнему мутило.       Он появился спустя пару часов. Среди позолоты и мореного дерева, которым был отделан вестибюль, его грубая куртка и солдатские ботинки смотрелись странно и неуместно.       — Смит, приятель! — крикнул я, привлекая внимание Пола, свернул газету и быстрым шагом подошел к нему, не давая времени опомниться. Схватил за руку, преувеличенно радостно потряс ее и потащил его к стойке.       — Этот господин ко мне, — объяснил я в ответ на вопросительный взгляд портье. — Можем мы доплатить за номер, чтобы мой друг остался на ночь?       — Конечно, мистер Уильямс, — невозмутимо ответил тот, делая пометку в журнале. — Прикажете организовать второе спальное место в гостиной?       — Отличная идея. Ты как, Смит? — Я дождался его кивка и снова повернулся к портье. — Не хочется тратиться на лишнюю комнату, понимаете? Тем более что спать нам сегодня вряд ли придется. Мы вместе воевали в Европе, не виделись несколько лет и будем до утра вспоминать славные армейские деньки...       — Конечно, сэр, — терпеливо повторил портье. — Вот ключ от номера. Нужна помощь с багажом?       Я покосился на Пола, но тот покачал головой.       — Что ж, тогда — хорошего отдыха, мистер Уильямс и мистер Смит.       В номере нас придавило неловким молчанием. Я снял пальто, избегая взгляда Пола, и подошел к окну. Слюдяное солнце плевком стекало к горизонту, затянутое дымкой небо отливало свинцом. Берег был совершенно пуст, если не считать странного господина в бобровой шубе и котелке — развалившись в полосатом шезлонге прямо на заиндевевшем газоне перед гостиницей, он читал газету с беспечностью курортника, приехавшего на море в середине июля.       Пол встал рядом, почти касаясь моего плеча своим. От его кожи и волос по-прежнему пахло кедровым мылом; он был в той же одежде, в которой ушел от меня этим утром. Часы, прошедшие с тех пор, вместили в себя так много, что случившееся этой ночью в моей квартире в Гринвич-Виллидж казалось давним и зыбким сном.       — Почему ты считаешь, что мне пока нельзя возвращаться в Вермонт? — наконец спросил Пол.       — А почему ты передумал туда возвращаться? — задал я встречный вопрос.       Пол хмыкнул, но ничего не ответил. Какое-то время мы молча смотрели на море. Потом он повернулся ко мне.       — Леди Джонас уверена, что нам следует поговорить.       — Ида и так уже залезла в наши отношения гораздо глубже, чем того требуют приличия, — сказал я, пожимая плечами. — И сдается мне, что мы от нее так просто не отделаемся.       Пол нахмурился. Он пристально вглядывался в мое лицо, и мне стоило больших усилий не отвернуться.       — Стефан, прошу, не уходи от разговора, — тихо сказал он. — Что случилось этим утром? От чего ты бежишь?       И столько искреннего сочувствия было в его голосе, что я уже открыл было рот, собираясь честно рассказать ему все от начала и до конца, но понял вдруг: не могу. То, что вертелось у меня на языке все эти бесконечные часы, спазмом застряло в горле, не давая выговорить ни слова.       — Просто дай мне время, хорошо? — пробормотал я наконец. — Обсудим все вечером.       — Да, конечно, — тут же произнес Пол, делая шаг назад. — Тогда я пока спущусь вниз. Отправлю телеграмму кое-кому в Харвуд-Гроув и узнаю насчет ужина.       Когда Пол вышел, я заперся в ванной и разделся. На нижнем белье темнела высохшая кровь, правое плечо и бок пестрели синяками, которые я рассматривал долго, с каким-то странным, почти мазохистским удовольствием. Потом я вымылся — медленно, обстоятельно, не жалея воды. В одном полотенце прошел в спальню, скомкал и затолкал грязные вещи в чемодан и достал чистую одежду.       За спиной скрипнула дверь, и я, обернувшись, наткнулся на взгляд Пола. Кожа моя немедленно ощетинилась тысячью холодных иголок, и я машинально прижал рубашку к животу, словно пытаясь прикрыться. Он тут же отвернулся, подхватил свою сумку и исчез в ванной комнате. Я опустился на кровать; она качнулась под моим весом, и я почувствовал тонкий запах чайных роз от покрывала.       Ужин подали в восемь. Заступивший на смену портье вкатил в номер тележку, на которой дребезжала посуда. За ним скользнула горничная, и вдвоем они проворно накрыли на стол, после чего девушка так же бесшумно удалилась.       Портье же как будто не торопился уходить. Нацепив на лицо угодливую улыбку, он поинтересовался:       — Возможно, господа пожелают чего-то еще?       Переехав в Нью-Йорк, я долго жил в отелях и потому воспринимал такого рода «заботу» со стороны персонала как нечто само собой разумеющееся, однако для Пола, судя по тому, как вытянулось его лицо, подобное было в новинку.       — Простите? — переспросил он.       Портье чуть вскинул брови и покосился на меня — как мне показалось, с едва уловимой насмешкой.       — Как насчет десерта? — Он понизил голос. — Если господам нужна компания, могу предложить пару сладких чистых девочек.       — Нет, спасибо, — резко ответил Пол. — Мы не в том настроении.       — Понял вас, сэр. Тогда, может быть, мальчики?       Пол мотнул головой и попытался захлопнуть дверь, но портье ловко вклинился между створкой и косяком.       — Прошу прощения, я всего лишь хотел помочь вам скрасить этот долгий вечер. Что ж, возможно вас устроит... — Он потянул паузу и закончил трагическим шепотом: — Бутылка отличного шотландского виски? Только вчера доставили из доков.       Я поневоле рассмеялся. Пол глянул на меня из-под бровей, задумался на мгновение, а затем произнес сквозь зубы:       — Несите. И льда побольше.       Портье мгновенно скрылся за дверью, я же в изумлении воззрился на Пола:       — Предлагаешь напиться?       — Да. Тебе не помешает. Считай, что это рекомендация врача.       Я лишь хмыкнул в ответ, но возражать не стал. Портье вернулся через несколько минут с бутылкой виски, ведерком льда и двумя стаканами, отмытыми до блеска. Получил от Пола чаевые — весьма щедрые, судя по довольной улыбке, — раскланялся и оставил нас в покое.       Первые две порции я выпил залпом и тут же почувствовал, как тело, до сих пор напряженное, расслабилось и потяжелело, а зудящая боль почти утихла. Пол был прав — прописанное им «лекарство» подействовало. Аппетита у меня не было, но я заставил себя проглотить пару кусочков цыпленка в соусе, после чего с чувством выполненного долга отложил вилку и прикончил третью порцию виски. Поставил стакан на стол и, глядя в окно, за которым шумел невидимый океан, тихо сказал:       — Паоло знает о нас.       Пол ждал, и я продолжил:       — После того, как ты ушел, я был у него в доме. Сказал, что больше не хочу быть с ним и не буду рисовать для него… и его галереи. Сарто попытался меня удержать. Я ударил его по голове, он отключился, и я сбежал.       — Что он с тобой сделал?       — Ничего. — Ложь далась мне легко. — Но так просто он это не оставит. Если его люди не найдут меня в Нью-Йорке, то могут отправиться в Вермонт. Вот почему я прошу тебя пока не появляться на ферме.       — Плевать на ферму. — Голос Пола звучал сдавленно, словно глотку ему стиснул едва сдерживаемый гнев. — Тебе нужен врач. По-твоему, я ничего не замечаю? Как ты ходишь, как двигаешься? Тебе требуется профессиональный осмотр.       И тут словно бы что-то лопнуло у меня внутри и разлилось по жилам слепой, горячей яростью. Да, я чертовски устал от всего, что случилось, я боялся того, что могло случиться, и я был зол — зол на Сарто, на Иду, даже на Пола. Я чувствовал себя мячиком для пинг-понга, который перелетает от одного игрока к другому, повинуясь их воле и воле случая, и никак не может повлиять на происходящее. Тот единственный раз, когда я принял самостоятельное решение и попытался изменить свою судьбу, не считаясь с чьими-то желаниями, привел к катастрофе. И я не выдержал.       — Тогда, может быть, ты меня и осмотришь? — гневно выплюнул я. — Тебе ведь этого хочется, да?       Пол отшатнулся, на лицо его набежала тень. Тут же пожалев о своих словах, я отвернулся, схватился за бутылку и налил нам по новой порции виски, пытаясь собраться с мыслями. Уши у меня пылали.       — Прости. Прости за это и за все остальное, — пробормотал я. — Понимаю, что здорово испортил тебе жизнь всей этой… драмой. Но со временем Сарто отступится. Должен отступиться. Он слишком расчетлив, чтобы бесконечно тратить ресурсы. Думаю, недели через две ты сможешь вернуться в Вермонт.       — Мы уедем в Вермонт вместе, — перебил меня Пол.       Я вскинул на него глаза.       — Только потому, что я сам напрашивался? Сегодня ночью я просил тебя взять меня с собой, но ты отказался. Что изменилось? Ты как-то сумел закончить свои отношения с Тристаном? Отправил ему телеграмму?       Пол даже не дернулся, когда я назвал его любовника по имени.       — Я обещал тебе дом, — сказал он твердо. — Дом, куда можно вернуться после войны.       Ты всегда можешь приехать в Нью-Йорк и пожить у меня.       — Да, помню. — Я глотнул виски, и тот растекся внутри теплой, дымной горечью. — Знаешь, даже смешно, что мне снова некуда идти. И снова по той же самой причине, что и тогда… сколько лет назад? Семь? Я связался не с тем мужчиной и теперь не знаю, что делать дальше. — Я попытался рассмеяться. — Занятно, правда?       Пол смотрел на меня с сочувствием, от которого хотелось разодрать себе кожу.       — Стефан, ты же понимаешь, что и я за это в ответе? — Голос его внезапно сел. — Я хотел увидеть тебя и приехал на выставку. И этот дьявол Сарто так отреагировал… тоже отчасти из-за меня.       Я открыл рот, готовый возразить, но тут же закрыл его. Пол был прав, пусть и не во всем. Если бы не внезапная мысль о его возможном приезде, я не сбежал бы из галереи, не послал бы к черту мэра, не разозлил Паоло… И кто знает, сколько еще времени мне понадобилось бы на то, чтобы уйти от Сарто и перекрыть щедрый поток возможностей, которые этот итальянец обещал мне за пользование моего таланта и моей задницы.       — Что бы эта тварь ни сделала с тобой, я тоже несу за это ответственность, — продолжил Пол. — И не стану делать вид, что все происходящее — лишь временные сложности, которые нужно переждать.       — А что это, по-твоему? — хрипло спросил я.       Между нами повисла тягучая тишина. Пол молчал, глядя в бокал, по стенкам которого стекали прозрачные маслянистые капли.       — Просто прими то, что рядом с тобой есть человек, который может разделить твою боль, — наконец сказал он. — Тебе не нужно проходить через это в одиночку.       Сердце мое сжалось, по телу разлилась противная слабость. Я встал. Сдернул с вешалки пальто, сунул руки в рукава, кое-как повязал шарф. Пол молча наблюдал за мной. Не оглядываясь, я вышел из номера, сбежал вниз по лестнице и, миновав швейцара, выскочил наружу.       Холодный влажный воздух едва не вышиб из меня дух. Закат погас, высоко в небе леденели облака. Волны шумели тихо и тревожно, как лес перед грозой. Я бросил короткий взгляд на окна нашего номера — там по-прежнему горел свет, — сунул руки в карманы пальто и зашагал по песку, вжимая голову в плечи.       Остановился я у самой кромки океана. Черная вода накатывала на берег, облизывала носки моих ботинок. Ледяной ветер отрезвил меня, вымел из головы ненужный сор: жалость к себе, горькую досаду на Пола, тревогу за будущее. Если бы я мог прямо сейчас сесть в поезд и уехать как можно дальше отсюда, я бы так и сделал. Но наличные и все мои вещи остались в номере, и холст с «Полднем на Марне» тоже, и там же остался Пол, без которого я, кажется, уже не мог представить себя и свою жизнь.       Я повернулся и побрел в сторону отеля. На газоне перед фасадом — там, куда не дотягивался свет из окон, — стоял тот самый полосатый шезлонг, в котором днем отдыхал странный господин в бобровой шубе. Я подошел ближе, остановился, поднял забытую им газету. Это была Voce di Napoli, которую читали в основном выходцы из Италии: я часто видел свежие выпуски в кабинете Паоло. Сейчас я держал в руках утренний номер — тот самый, что лежал у него на столе, когда он насиловал меня.       Я разжал пальцы, и отяжелевшая от влаги газета шлепнулась на газон. Чувствуя, как накатывает паника, я поднял голову и тут же увидел силуэт, приближающийся со стороны отеля. Это был мужчина, но его лицо я никак не мог разглядеть. Океан шумел, набрасываясь на берег с каким-то звериным остервенением, сердце лихорадочно билось, и я почти бессознательно выпрямил спину в попытке казаться выше.       Потом он подошел совсем близко, и я понял, что это Пол. Я сделал шаг ему навстречу, и он обхватил меня — словно поймал над пропастью. Он обнимал меня, как обнимают женщину или ребенка, но в тот момент я и сам не знал, кто я такой — плоть моя рассыпалась влажным песком, обратилась океанским ветром, разлилась соленой волной. И пока я сотрясался в сухих, бесслезных рыданиях, Пол шептал мне что-то успокаивающее, обещая, что все непременно будет хорошо и правильно.       И отчего-то я ему поверил.       На следующее утро мы проснулись рано: за окном только-только занимался жидкий декабрьский рассвет. Пока я умывался, Пол куда-то вышел, а затем, пряча глаза, выдал мне склянку с мазью, ускоряющей заживление ран и ссадин, которую, очевидно, раздобыл через портье. У меня не было сил протестовать, поэтому я безропотно вернулся в ванную, где потратил три минуты на унизительную процедуру нанесения мази, и еще десять — на то, чтобы оттереть с ладоней резкий травяной запах. Затем мы спустились вниз, чтобы расплатиться по счету.       — В ресторане вас ожидает дама, — доверительно прошептал портье, разглядывая нас из-под очков. — И хотя она затруднилась правильно назвать ваши фамилии, однако описала вас обоих совершенно точно... мистер Смит и мистер Уильямс.       В пустом ресторанном зале, уставленном разлапистыми пальмами, сидела Ида. Она казалась очень бледной в сером утреннем свете, но глаза ее горели хорошо знакомой мне решимостью. У нашего стола крутился официант, и мне пришлось дождаться его ухода, прежде чем спросить:       — Есть новости о Сарто?       Ида пожала плечами:       — Паоло здорово рассек голову, но сейчас в сознании. Ему наложили швы и на ночь оставили под присмотром в самой дорогой палате Маунт-Синай. — Она отпила кофе, промокнула губы салфеткой и подняла глаза на меня. — Стефан, ты каким-то образом причастен к тому, что случилось?       Смысла отпираться не было, и я кивнул. Ида скривила губы в печальной усмешке.       — Что ж, тогда все встает на свои места, — проговорила она. — Удачно, что я как раз придумала, где вас обоих спрятать.       Мне не нужно было смотреть на Пола, чтобы почувствовать, как сильно он напрягся при этих словах.       — То есть вы тоже считаете, что нам лучше не возвращаться пока в Вермонт? — спросил он.       Ида поставила чашку на блюдце, внимательно взглянула на Пола.       — Если честно, за эти годы я так и не поняла, что за человек этот Паоло. Он, безусловно, производит впечатление джентльмена, но… я хорошо знаю Стефана и доверяю ему и его чутью. Если он боится, я тоже боюсь.       — Звучит не очень обнадеживающе. — Пол скупо улыбнулся. — Тогда мне не остается ничего другого, кроме как довериться вам обоим.       — Где ты собираешься нас прятать? — спросил я.       — У моего мужа есть приятель, профессор Фрэнсис Эйзенхардт, большой специалист по «Младшей Эдде». У него дом в Хэмптонс, прямо на берегу. Не бог весть что, конечно, — обычный летний коттедж с двумя спальнями…       — Паоло знает о нем?       — Бог мой, конечно, нет, — фыркнула Ида. — Это совершенно другой круг наших знакомых, и Сарто не имеет к нему никакого отношения. Так вот, дом Эйзенхардта сейчас стоит пустой. Вы можете отсидеться там какое-то время. Это более разумно, чем жить в отелях под выдуманными фамилиями.       Я покосился на Пола, и он кивнул.       — И я сама отвезу вас туда. — Ида бросила короткий взгляд в окно. — Не люблю водить автомобиль зимой, но решила, что так будет безопаснее. Чем меньше людей знает, где вы, тем лучше.       — Спасибо, — пробормотал я. В глотке теснились слова, которые я пока не мог ей сказать — не сейчас, не здесь.       — Рада помочь, — только и ответила Ида. Улыбнувшись мне, она откинулась на спинку стула и задела плечом темно-изумрудный пальмовый лист, отчего тот крупно дрогнул и закачался в пыльных утренних сумерках.       ***       Там, на самом краю земли, в тишине и полумраке дома профессора Эйзенхардта, мы вдвоем пережили самые темные дни года.       Это было странное время — словно бы мне вкололи сразу несколько доз сильнейшего болеутоляющего, из-за чего я потерял всякую чувствительность. Иногда я будто проваливался куда-то, вдруг застывая с чашкой кофе и глядя невидящими глазами на укрытые снегом кусты можжевельника за окном кухни. Позже, вспоминая тот декабрь, я обнаружил, что из памяти моей исчезли целые часы, в которые я, очевидно, блуждал мыслями где-то очень далеко. Приходил в себя я обычно от тихого голоса Пола и его бережных прикосновений — в другое время такая подчеркнутая вежливость сводила бы меня с ума, но сейчас я был ему благодарен за эту заботу. Давая мне время и пространство для скорби, он, тем не менее, всегда находился рядом, и даже в часы своих одиноких прогулок по побережью я ощущал за своей спиной его незримое присутствие, вселяющее надежду.       Почти сразу же после нашего приезда в этот дом я потерял счет дням — настолько они были неотличимы один от другого. По утрам побережье было окутано холодным туманом, к полудню ветер разгонял облака, и на несколько часов выглядывало солнце — бледное, больное. Вечера мы коротали за книгами и вином, а к ночи расходились по разным спальням. Иногда я засыпал мгновенно — словно проваливался под землю, — но гораздо чаще лежал без сна, прислушиваясь к звукам, которые издавал океан, и невольно возвращаясь мыслями в особняк на Риверсайд-драйв.       Как бы я ни храбрился, то, что Паоло сделал со мной, не могло пройти бесследно. Раз за разом я вспоминал — его руку у себя во рту, его член у себя в заднице, тяжесть его тела. Я мог бы, наверное, с закрытыми глазами повторить на палитре все оттенки того утра — и алый цвет сукна на письменном столе, и темные пятна крови на ковре, и золотистый блеск той чертовой пепельницы. Воспоминания сменялись тяжелыми, душными сновидениями, в которых он снова и снова толкал меня лицом в столешницу, и даже во сне я чувствовал запах его яростного возбуждения.       Однако в одну из таких ночей Паоло не явился — словно его призрак заплутал где-то на границе с реальностью. Вместо этого я увидел во сне Пола. Взгляд его был полон света и солнца, его лицо было совсем близко, и я целовал его шею, чувствуя вкус соли на губах, утыкаясь носом в темно-русые, чуть влажные от пота волосы. Он вошел в меня, и не было ни боли, ни неудобства, — только тягучее возбуждение. Мы двигались вместе, в одном ритме, и воздух становился все гуще, он был почти как вода, и волны расходились во все стороны, толчками бились в старое дерево стен. Пол всхлипнул, застонал, почти не сдерживаясь, выдохнул раз, другой, третий, опустился на меня всей своей горячей тяжестью, содрогнулся и наконец замер. Какое-то время мы лежали молча, он мягко обнимал меня за плечи, и я открыл рот, чтобы сказать ему о своей любви, но не смог, и лишь странный отрывистый звук вырвался у меня из легких. Пол поднял голову. Я увидел движение губ и услышал голос, хриплый от переполняющей его тревоги и нежности: «Тристан, ты в порядке?»       Я проснулся резко, словно и правда был изгнан из чужого тела. Тут же накатила тошнота, но даже если бы я кинулся сейчас к раковине, то не смог бы исторгнуть из себя ничего, кроме спазмов, оставляющих привкус горечи во рту.       — Стефан, ты в порядке?       Темная фигура склонилась надо мной, прохладная рука дотронулась до моей щеки. Кровать чуть просела под тяжестью чужого тела.       — Это я, — сказал Пол. — Выпей.       Я приподнялся на локте, принял стакан с водой, проглотил все до последней капли и тут же откинулся обратно на подушку. Остатки сна держали крепко. Я был весь мокрый, шея и плечи сочились испариной, и я чувствовал свой запах на влажной наволочке. Отяжелевший член не желал опадать, однако я надеялся, что Пол ничего не заметит.       — Который час? — выдавил я.       — Не знаю. Я услышал твои стоны. Что случилось?       — Просто неприятный сон. Иди к себе.       — Ты уверен? Стефан, я мог бы остаться с тобой.       В полумраке спальни я не видел его лица, но я слышал его голос, который произнес мое имя. И тогда, неожиданно для нас обоих, я сказал:       — Останься. Я буду рад.       Меня разбудило тихое, ясное утро. Какое-то время я лежал, разглядывая золотые узоры на тканевых обоях, которыми была обита спальня. Пол еще спал, и тело его было наполнено желанием. Он не прикасался ко мне с той самой ночи в квартире в Гринвич-Виллидж, и чувствовать сейчас его твердость и тяжесть было приятно.       Стараясь не потревожить Пола, я выскользнул из постели. Отыскал в шкафу полотенце, поднялся в душевую на втором этаже и долго, тщательно мылся, стоя в поддоне, на дне которого до сих пор оставался принесенный с пляжа прошлогодний песок. Сон о Тристане, досадный и в то же время странно воодушевляющий, стремительно остывал, вытесняемый чем-то новым и живым. Потом я спустился обратно, не одеваясь. Какое-то время размышлял, вернуться в спальню или пойти на кухню и сварить кофе. Но кофе не хотелось — ничего не хотелось, кроме Пола.       Он проснулся оттого, что кровать подо мной качнулась. Посмотрел на меня, несколько раз моргнул, и тут же синие глаза его потемнели — когда он понял, что я лежу рядом, совершенно обнаженный, разглядываю его сонного, вижу очертания его естественного утреннего желания под легким одеялом. По лицу Пола пополз румянец, он улыбнулся мне — робко, встревоженно, — чуть приподнялся на локтях.       — Стефан? — спросил он.       Я наклонился и поцеловал его. Он охнул, открылся мне навстречу, и я скользнул языком внутрь, погладил его язык, напрягшийся в ожидании.       — Спи, — сказал я, отрываясь от его губ. — Еще рано.       Натянув на себя одеяло, я улегся на свою половину кровати, спиной к нему. Я ждал. Немного помедлив, он повернулся на бок, обхватил горячей ладонью мой живот, тяжело задышал мне в волосы.       — Стефан? — снова позвал он; на этот раз в голосе его прозвучала мольба.       Я подался назад, сокращая расстояние между нами до нуля. Теперь мы лежали вплотную друг к другу, и его член с идеальной точностью упирался мне в задницу. Я двинул бедрами, поддразнивая его, и он тут же глухо, низко застонал.       — Хватит. — Его голос прозвучал возле моего уха, опалил жаром шею. — Иначе я не смогу остановиться.       — Не останавливайся, — ответил я. Черная, бесовская муть поднималась со дна моей души, алое пламя играло на кончиках пальцев, тело было напряжено и почти звенело от желания — поруганное бывшим любовником, оно словно возвращалось ко мне, снова становилось моим собственным.       Повернувшись, я лег на спину и поймал губы Пола своими. Он ответил на поцелуй, помедлил и — опустил горячую ладонь мне между ног, отчего меня сильно, крупно тряхнуло. Я обхватил его шею, притянул ближе, и он, чуть отстранившись, прошептал:       — Стефан, ты уверен?.. Так мало времени прошло.       Я снова накрыл его рот, заставляя умолкнуть, и больше он не сдерживался. Его рука прошлась по моему члену — насухо, без смазки. Это приносило боль, но и удовольствие тоже; его движения не имели ничего общего с тем, как привык обращаться со мной Паоло, и запах у Пола был совсем другой. Все было по-другому, и я больше не боялся.       — Подожди. — Пол прервался, чтобы скинуть одеяло; холод нетопленой спальни прошелся по коже, заставив волоски по всему телу подняться дыбом. Теперь он был сверху, руки его упирались в матрас, колени сжимали мои бедра. Он быстро поцеловал меня и тут же спустился ниже, уткнулся носом мне в пах, замер. Он глубоко дышал, словно никак не мог насытиться моим запахом, и от этого сердце у меня заколотилось как бешеное.       Потом он что-то пробормотал.       — Повтори, — попросил я.       Пол поднял голову. Взгляд у него был шальной, весенний, почти больной.       — Хочу быть с тобой, — сказал он. — Я с ума схожу по тебе, Стефан.       — Иди сюда, — ответил я, и он рывком вернулся ко мне, лег рядом, обнял. Я положил голову ему на плечо, погладил напряженный живот, опустил руку на вспаханное осколками бедро. Мы оба были возбуждены, но то, что происходило сейчас, казалось куда важнее разрядки, и я просто гладил его — бездумно, без всякой цели, — а Пол дышал мне в висок, крепко сжимая в своих объятиях. За стенами коттеджа слышался привычный уже неумолкающий шум волн. В окна спальни сочился теплый золотой свет.       Смешно было бы думать, что близость с Полом в мгновение могла бы исправить вред, нанесенный мне Паоло, однако я стал чувствовать себя гораздо увереннее, а мир приобрел наконец реальные очертания. Постепенно ко мне возвращалась способность различать вкус блюд, которые мы готовили, окружающие звуки стали более четкими и осмысленными, а цветам, прежде размытым, вновь вернулась былая яркость. Пол по-прежнему обращался со мной бережно, но во взглядах, которые он бросал на меня, я больше не видел надоевшего мне сочувствия, — лишь искренний интерес и не поддающуюся логике нежность.       Мы спали теперь вместе, в одной постели. С того утра это ни разу не заканчивалось чем-то большим, чем простые объятия; иногда он коротко целовал меня, но дальше этого не заходил, однако же нас обоих, кажется, вполне устраивал такой расклад. Страшась кошмаров, которые иногда еще преследовали меня, я долго не засыпал сам и не давал уснуть Полу: мы по несколько часов говорили обо всем подряд, и мне было по-настоящему интересно узнавать историю его жизни.       Днем же я открывал его с другой стороны — благодаря общему быту. Я узнал, как Пол складывает полотенце после сушки, каким движением набрасывает себе на плечи куртку перед тем, как выйти за дровами для камина, и какой запах остается после него в уборной. Я запомнил, как звучат его шаги в пустом коридоре, когда он встает среди ночи, чтобы отлить или выпить воды. Постепенно я выстраивал в своем сознании реальный образ Пола Форрестера взамен того, что выдумал сам после нашей короткой встречи на берегах Марны. И хотя я до сих пор не знал, кто мы друг другу и что с нами будет дальше, а за спиной Пола все еще маячил призрак Тристана, эти недели, проведенные в пустом доме на берегу океана, я впоследствии вспоминал с особой нежностью и тоской.       ***       Прошел декабрь, промелькнуло Рождество, отозвавшееся в нашей темной гостиной лишь дальними залпами фейерверков. В середине января пришли снежные бури, и дом профессора Эйзенхардта несколько дней беззвучно содрогался под ударами ветра, а когда все закончилось и мы вышли наружу, чтобы разгрести сугробы, наметенные у входной двери, я поразился сочетанию ослепительно белого снега, укрывшего пляж, и ярко-синего, сверкающего под солнцем океана. Смена погоды принесла с собой тепло: днем снег таял, а воздух дрожал от хриплых чаячьих криков. Пол, до этого спокойно переживающий наше вынужденное заточение, теперь не находил себе места; раз или два в неделю он отправлялся в поселок, чтобы обменяться телеграммами с Огимой, своим помощником, и я видел, что его сердце отчаянно рвется обратно на ферму, где в самом разгаре была подготовка к весеннему сбору кленового сока.       В конце концов я не выдержал. Солнечным утром в конце января я отправился вместе с Полом в местное почтовое отделение, чтобы позвонить Иде.       — Я бы не стала спешить, — произнесла она, когда я изложил ей свои доводы в пользу того, чтобы наконец покинуть Хэмптонс. — У меня по-прежнему никаких новостей о Паоло, и это… странно.       — Что ты имеешь в виду?       — Никто не расспрашивал о тебе, никто не интересовался, куда ты так внезапно пропал. Как будто Паоло пресек все подобные разговоры и… затаился. Мне кажется, он выжидает, как охотник в засаде.       По спине у меня пробежал холодок, но я постарался подавить страх и ответил как можно более спокойно:       — Может, мы просто ошиблись? Что если он и не думает меня искать? Просто сотрет это из памяти, как досадную ошибку, и найдет себе другого молодого... художника.       — Возможно, ты прав, — протянула Ида, но уверенности в ее голосе не было. — В любом случае, я понимаю, что вам до смерти надоело сидеть в Хэмптонс. — Она помедлила, прежде чем спросить. — Значит, ты теперь с Полом? Поедешь в Вермонт?       — Наверное, да, — сказал я, хотя с того дня в отеле «Посейдон» мы больше ни разу не обсуждали это. — Не бросит же он меня на произвол судьбы после всего, что было.       — А что было? — тут же переспросила Ида с неподдельным любопытством в голосе, и я против своей воли улыбнулся, заражаясь ее искренним энтузиазмом.       — Все, мне пора.       — Постой! — заторопилась она. — Вас отвезти на вокзал?       — Ты и так оказала нам огромную услугу, — ответил я. — Уверяю тебя, мы доберемся сами. Передавай привет Джону.       — Мы приедем к вам, — она рассмеялась. — Говорят, в Новой Англии изумительное лето. Мы приедем и будем гулять по лесу, и ты покажешь мне свои новые картины — Вермонтскую серию. Даже не спорь!       — Не буду, — ответил я. — И спасибо тебе за все.       Через пару дней мы собрали вещи, вычистили и заперли коттедж, оставив ключи в почтовом ящике, и сели на поезд до Нью-Йорка.       Черно-белый город, высветленный январским солнцем, ошеломил меня. После мягкого, усыпанного песком побережья Манхэттен, казалось, истекал шумом и гомоном, вспоротый острыми гранями небоскребов; спину мне словно сверлил чей-то недобрый взгляд, я шарахался от синих шинелей полицейских, а любой высокий и крепкий мужчина нес в себе угрозу.       Добравшись до Пенн-стейшн, мы купили билеты на ближайший поезд до Монреаля с остановкой в Берлингтоне. Купе в вагоне третьего класса было рассчитано на шестерых: мне досталось место у окна по направлению движения, Пол устроился слева от меня. Из-за тесноты мы были вынуждены сидеть почти вплотную друг к другу, и я чувствовал тепло его тела даже сквозь ткань пальто. В дальнем углу приткнулся усатый ветеран — закинув армейский рюкзак на багажную полку, он почти сразу задремал. Напротив нас расположилась семья: молодой отец с двумя детьми и пожилая женщина в черном, очевидно, их родственница. Старшая девочка лет десяти сидела рядом с папой, младшего ребенка — совсем еще младенца, — мужчина держал на руках и прижимал к себе. Тот хныкал, готовясь вот-вот сорваться на крик, и новоиспеченный отец пытался утихомирить его, что-то напевая, но постоянно сбивался с ритма и путался в словах. Старуха взирала на это с каменным спокойствием, девочка же глядела, почти не мигая, на меня, и было в ее взгляде что-то знакомое — какая-то затаенная боль, которую я, наверное, мог бы с ней разделить.       — Простите. — Пол вдруг подался вперед, привлекая внимание мужчины с ребенком. — У вас есть, чем его кормить в дороге?       Тот, застигнутый врасплох, воззрился на Пола, удивленно моргая. Потом, видимо, понял, о чем его спрашивают, и покачал головой:       — Не беспокойтесь, — ответил он с сильным акцентом. — Мы недалеко. — Подумал немного и добавил: — Спасибо.       Пол кивнул. Девочка теперь во все глаза смотрела на него, и я отвернулся. Мы уже выехали за пределы Острова, и вдоль полотна потянулись склады и фабрики. Затем внезапно мелькнули ребристые опоры моста над черной рекой, и нашим взглядам открылся простор полей и холмов.       Убаюканный стуком колес, я задремал, привалившись к плечу Пола. Проснулся от крика младенца, поднял голову и наткнулся на прямой, суровый взгляд старухи, которая разглядывала нас, как мне показалось, с отвращением. Стемнело, вдоль прохода зажглись газовые лампы, и я больше не видел в стекле ничего, кроме собственного размытого, призрачного отражения на фоне синих сумерек.       На станции в Олбани многие пассажиры сошли, и в купе стало просторнее. Место на нашей скамье пустовало, однако Пол по-прежнему сидел очень близко ко мне. Я повернул голову, чтобы взглянуть на него — впервые за несколько часов. Он посмотрел на меня, губы его чуть дрогнули, а потом он протянул руку и сжал мою ладонь. Сердце у меня застучало, кровь прилила к лицу, но в янтарном полумраке никто из наших попутчиков, кажется, не заметил этого жеста, слишком интимного для двух мужчин.       — Как ты? — шепнул он.       — Все хорошо, — ответил я чуть ворчливо. — Жду не дождусь, когда наконец увижу этот твой Вермонт.       — Осталось немного, — проговорил он, убирая руку, и я кивнул, поборов желание вновь опустить голову ему на плечо.       ***       В Берлингтон мы прибыли к ночи. Юнион-стейшн встретила нас суетой и шумом, криками станционных работников и пронзительными свистками проводников. Голова у меня была тяжелой из-за короткого сна, желудок крутило тошнотой, несмотря на съеденный в поезде сэндвич. Мы прошли насквозь здание вокзала, пересекли площадь и свернули направо, в переулок, где нас уже ждал Огима, помощник Пола. Он дымил сигаретой, стоя возле открытой повозки, в которую был запряжен гнедой жеребец. У ног индейца сидел крупный светлый пес неопределенной породы. Увидев Пола, он зашелся радостным лаем и бросился к нам.       — Джек! — Пол перехватил пса за ошейник, потрепал за ушами, ловко увернувшись от мокрого языка, норовившего облизать его ладони. — Не думал, что он тоже будет нас встречать.       — Ни в какую не хотел оставаться на ферме один, — объяснил Огима. Голос у него был глубокий, звучный, нездешний. — Пришлось взять с собой.       — Ну и хорошо, веселее будет возвращаться. — Пол пожал Огиме руку, сделал шаг к коню и ласково потрепал того по холке. Затем повернулся ко мне. — Стефан, знакомься. Это Огима, Джек и Эббот. А это Стефан Харт, мой сослуживец и друг. Он свой, — строго пояснил Пол, переводя взгляд на пса и смешно вздергивая брови. Тот в ответ вывалил розовый язык и широко ухмыльнулся.       Дорога, ведущая к Харвуд-Гроув, забиралась все выше, в предгорья, поля и фермы вскоре пропали из виду, и теперь слева и справа от нас вставал густой черный лес. Вокруг было непривычно тихо: я слышал лишь лошадиное фырканье, горячее дыхание Джека, примостившегося у наших ног, стук подков по мерзлой земле и иногда — бормотание Огимы, который то ли молился местным богам, то ли проклинал ухабы, заставлявшие повозку скрипеть и подпрыгивать. На очередном повороте лес поредел, и я разглядел внизу Берлингтон — россыпь огней на берегу огромного, спящего под снегом озера.       Минут через десять мы миновали длинный крытый мост — копыта Эббота застучали по деревянному настилу, а звезды над головой слизнула внезапная чернота, — и въехали в Харвуд-Гроув. Дома здесь стояли темные и тихие, и только в окне церкви горел восковой свет. Повозка свернула налево, поднялась на крутой холм и наконец-то остановилась возле большого одноэтажного дома с белыми стенами.       Ночь скрадывала детали, но я разглядел просторный задний двор, уходящий вверх по склону холма. Под подошвами поскрипывал снег, над головой высилось усыпанное звездами небо, часть которого заслоняла громада горного хребта. Пол зажег керосиновый фонарь, с которым мы по очереди посетили промерзшую уборную, а затем они с Огимой завели жеребца в денник, чтобы устроить его на ночь. Из распахнутых ворот конюшни струился теплый свет, желтый на контрасте с глубокой синевой январской ночи, и я любовался этой картиной, по привычке стараясь уложить ее в памяти, чтобы затем повторить на холсте. Слова Иды о будущей «Вермонтской серии» прочно засели у меня в голове, и я надеялся, что здесь, в сотнях миль от Нью-Йорка, смогу создать что-то совершенно новое и окончательно оставить позади прошлую жизнь.       Из конюшни раздалось тихое фырканье Эббота, и в проеме показался силуэт Пола. Я смотрел, как он идет ко мне сквозь морозную ночь, и янтарный свет фонаря движется вместе с ним. Подойдя совсем близко, он впустил меня в круг этого света, и тогда я протянул руку и убрал сухую травинку, запутавшуюся у него в волосах.       — Пойдем в дом, — сказал я.