Детективное агентство "Анна и её духи" - 3. История седьмая. Не стоит ставить точку.

Решено было обдумать всё завтра с утра, потому что выяснилось, что сил идти вновь разбирать бумаги ни у кого не было. — Завтра мы получим новые сведения, да к тому же полицейские закончат опрос персонала, обслуживающего приём, — сказал Штольман. — Вот и сядем со свежей головой. Все с радостью согласились, поэтому оставшееся до отхода ко сну время было отдано безудержному веселью, совершенно обратному тому гнетущему чувству, которое сжигало обитателей особняка с утра. Лидочка, которая весь вечер просидела подле матери и пригрелась возле её тёплого бока и горячего сердца, сменила дислокацию и перебралась к отцу. Он оказался не менее душевным и приятным для объятий, чем Анна. — Папочка, — сказала Лидочка, рассматривая свои содранные ладони, которые нещадно саднили, как и коленки под чулками. — Как ты думаешь, они заживут, или я буду как настоящий герой ходить со шрамами? Штольман погладил маленькие ладошки дочери, подавляя в себе опять плеснувшуюся в кровь ненависть к тому, кто не погнушался причинить боль десятилетнему ребёнку. — Ты и так герой, — сказал Яков, поцеловав Лидочку в макушку, — что со шрамами, что без них. Девочка обняла отца под локоть, прижимаясь к плечу щекой. Взяла ладонь отца в свои. Приложила и примерилась. Ух, насколько больше, чем у неё! Сильные и жилистые, не зря они с Алексом каждый день гири тягают. Пальцы длинные, и кожа темнее, чем её. Она вдруг подумала про Таис и её отца. Он ведь тоже был сильнее и больше, но его руки не гладили, не жалели и не оберегали, как Штольман Лидочку. И его руки их подруга не хотела держать и гладить. Лидочка поднесла ладонь Якова к лицу и поцеловала, прижав к щеке перед тем, как отпустить. — Люблю тебя, папочка! — привычно сказала девочка и, соскочив с дивана, отправилась к Алексу, который затеял играть с Таис что-то в четыре руки. Штольман остался на диване с колотящимся сердцем и бешеным потоком эмоций, которые вызывали сегодня в нём его дети. Связь с Лидочкой совершенно не походила на то, что роднило их с Алексом, но Боже мой — как же это было прекрасно. Удостоиться такой трепетной нежности и привязанности — искренней любви дочери — это счастье. А он этим счастьем был обласкан дважды. Аня, которая видела, как слова Лидочки подействовали на мужа, проходя мимо, поцеловала его в макушку и ободряюще ему улыбнулась. Их дети всегда были щедры на проявление эмоций, не откладывали на потом добрые слова, любовь и нежность. Без них их жизнь была бы не такой яркой, не такой полной. Видеть в них себя, видеть, как они становятся взрослыми, было прекрасно. Это был шаг в будущее, прыжок в вечность. Это тысячи людей, сошедшиеся в одной точке, чтобы получились они — их дети! Гастон и Марта о чём-то шептались в углу гостиной. Наконец, решительно кивнув, мужчина взял жену за руку и подошёл ближе к родным. Алекс и Таис, видя, что что-то происходит, перестали играть и повернулись к ним. — Мы думали, что сделаем это в более торжественной обстановке, что ли, — начал Гастон, смущённо улыбнувшись. — Но решили, что ждать больше нет сил. — Да, — сказала Марта и вдруг улыбнулась так, что померкли все лампы вокруг и все тревоги, которые существовали сейчас и могли возникнуть в будущем. Совершенно счастливый Гастон посмотрел на жену, повернулся к Ане и Штольману и сказал: — В общем, в апреле мы ждём прибавления. На секунду в гостиной воцарилось молчание, а потом поднялся такой шум и гам, что семейство Штольманов слышали, наверно, в центральном полицейском отделении Парижа. — Я буду тётей! — вопила от счастья Софья, обнимая Марту. Аня, рыдая, обнимала и целовала всех подряд. Их когда-то маленькие Гастон Трубочист и его агент в кепочке стали взрослыми и сами скоро станут родителями! Боже мой! Гастону от мужчин досталась чуть более сдержанная, но не менее счастливая реакция. Лидочка, ликовавшая вместе со всеми, однако думала, что и так было всё понятно! Она давно всё видела, но молчала, чтобы не портить никому сюрприз: ни самим будущим родителям, которые до недавнего времени ничего не знали, ни остальным родственникам. Павел, также обласканный за компанию со всех сторон, впервые понял, что значит семейные узы. Когда его сестра объявила о беременности, её крайне вежливо и крайне холодно поздравили, а после на рождение сына прислали подарок. Ему что-то подсказывало, что в этой семье всё будет совсем не так. Разошлись около полуночи. Позади остались шампанское, радостные разговоры, планы и шутки. Анна и Штольман остались в гостиной, слушая, как в коридоре затихают шаги их детей и друзей. — Боже мой! — проговорила Аня. — Ну и денёк! С такими событиями мне срочно, я бы сказала, архисрочно требуется добраться до спальни и провести с тобой на одной кровати бессонную ночь для успокоения нервов. Штольман поднял брови. — В тройном размере, — сказала Аня, подумав и прислушиваясь к себе. — Всего в тройном? — иронично пробормотал Яков, отпивая из бокала шампанское. — Счастливица! Мне и десяти не хватит! Я думал у меня удар сегодня будет! Я второго такого дня не переживу! — Десять? — оживилась Аня. — Нет, сразу столько вредно! — помотала она головой. Штольман уже еле сдерживал смех. — Тем более, ты говоришь, что у тебя сердце шалит. Тебе срочно нужны восстанавливающие занятия любовью для поддержания сердечной мышцы. Брови Якова взлетели ещё выше, хотя, казалось, уже некуда. — Что и такие есть? — удивлённо спросил он жену. — Разумеется, — с деловым видом и менторским тоном ответила она. — Я тебе как доктор говорю. — Вот уж правда говорят: век живи — век учись! — задумчиво покачал головой Штольман и прикончил бокал. Аня захохотала. Яков тоже. Он любил чувство юмора своей жены. — Пошли, — протянул он руку жене, вставая с дивана. — Куда? — весело спросила она, беря его ладонь. — Восстанавливать твою сердечную мышцу? — Это потом! — отмахнулся Штольман. — Сначала по плану избавление от нервов. От нервов, так от нервов. Аня была согласна на всё!