Плато Путорана

Для меня ли Вселенная, если ты не для меня? (с)

Ночь опускается на город, обволакивает его чернотой, обостряет все окружающие звуки; они проходят через призму спешащей куда-то толпы и смягчаются, угасают, превращаются в сплошной белый шум. Антон делает глубокую затяжку и выпускает в атмосферу привокзальной площади облачко сизого дыма, вместе с никотином вдыхая в себя пыль, грязь и отчаяние, сконцентрированные в воздухе. Они фильтруются где-то глубоко внутри и оседают в легких, оставляя после себя липкий привкус сожаления и, может быть, совсем немного одиночества. Антон смотрит на серые лица вокруг: люди обнимаются, спорят о чем-то, целуются и пожимают друг другу руки. Краем сознания он вспоминает о том, что нечто подобное было когда-то и в его жизни тоже. Сейчас Антону сорок два, и его никто не провожает. В вагоне работает кондиционер, и Антон вальяжно раскидывается на сиденье, в блаженстве запрокидывая голову, чувствует затылком колючие ниточки дешевого велюра, протертого людьми и временем, и растворяет нагретые московской жарой мысли в легких прикосновениях прохладного воздуха. Он отстраненно наблюдает в окно за мелькающими фигурами, бегущими по перрону, слушает звуки, долетающие сквозь тонкие картонные стенки вагонных комнатушек, и устало гадает, кого ему сегодня подкинет судьба. В купе обычно слишком людно и душно: кто-то обязательно говорит без остановки, выплескивая на незнакомых людей весь свой негатив, завернутый в красивую обертку и названный жизненным опытом; кто-то просто молчит и смотрит в упор, раздражая немым, прущим наружу из всех щелей высокомерием; а кто-то бесконечно перебирает свои несвежие мятые вещи, попутно тяжело вздыхая и давая понять, как сильно твои длинные ноги не вписываются в общепринятые стандарты. Тем не менее, ехать в СВ — риск гораздо больший. Провести сутки рядом с незнакомым человеком, деля с ним быт, пространство и даже воздух непомерно тесного помещения, похожего больше на вынужденную социальную темницу — не слишком радостное развлечение для того, кто буквально взрастил, взлелеял ощущение собственного одиночества, возведя его, кажется, в совершеннейший абсолют. Однако где-то в потаенных глубинах его души летаргическим сном спит, но все еще дышит, медленно тлея углями на пепелище сожженных когда-то надежд, азарт, и Антон берет билеты в СВ, рассчитывая на то, что ему повезет. Он слышит троих, идущих по узкому коридору вдоль дребезжащих и стучащих о картонные стенки дверей; слышит голоса молодой девушки и двух мужчин и думает, что это вполне может быть кто-то из них. Он ничего не имеет против женщин: многие из них учтивы, опрятны и аккуратны, а порой даже вполне молчаливы — просто для Антона они не представляют совершенно никакого интереса. Он поворачивает голову ко входу в купе, пытаясь уловить высоту, тембр и характерные нотки чужих голосов, когда в проеме едва приоткрытой двери мелькает и мимолетно, но звонко здоровается с ним копна густых каштановых кудрей. Все-таки девчонка, разочарованно думает Антон, кивнув в ответ на приветствие кудрям, живущим, кажется, какой-то совершенно собственной жизнью, и снова отворачивается к окну. — Кажется, здесь, Александр Евгеньевич, — радостно сообщают Каштановые Кудри, но тут же исчезают за дверью, пропуская внутрь светлое мягкое облако, которое словно луч чистейшего белого света поглощает собой окружающую темноту, и Антону внезапно кажется, что он слепнет и теряет рассудок одновременно. Облако проплывает мимо, кряхтя и тяжело охая, вертит головой, теребит в аккуратных пухлых пальцах потертую ручку чемодана и топчется на месте, точно попадая в ритм громко и быстро стучащего чужого, незнакомого сердца. Антон завороженно смотрит на золотистые завитки волос, обрамляющие бледное круглое лицо и покачивающиеся в такт мягким и плавным движениям; отслеживает взглядом слегка негодующе приподнятые брови; замечает, как морщится напряженно забавный, чуть вздернутый нос, как разочарованно скользят вниз уголки ярко-красных, искусанных губ, а пушистые светлые ресницы опускаются, прикрывая темно-серые глаза, подернутые пеленой грусти и легкой усталости. Антону сорок два, и он не верит в любовь с первого взгляда, но все равно никак не может подобрать какого-то иного слова для обозначения того тягучего, теплого и светлого чувства, которое медленно разливается по всему телу, заполняя собой, кажется, каждую клеточку его организма. — Александр Евгеньевич, он влезет сюда? — Высокий темноволосый парень в очках заходит в маленькое душное купе, уже нагретое дыханием внезапно столпившихся здесь людей, и пытается запихнуть длинный черный кофр в небольшое пространство под откинутым сиденьем. Александр, Саша, Сашенька, вертится в голове у Антона словно мантра. Буквы наматываются постепенно на кончик языка и проникают дальше, все глубже в горло, в легкие, въедаясь куда-то в самую суть, может быть, даже в душу. Антон не верит в душу и в бога тоже не верит, но вдруг начинает отчаянно молиться о Сашеньке. Пожалуйста, шепчет он про себя очень тихо, но кажется, что эхо его молитвы отскакивает от стенок тесного купе и разносится сначала по вагону, а потом по поезду и по всему городу сразу каким-то отчаянным воем, пожалуйста, Господи, пусть Сашенька. Сашенька крутит широкими бедрами, обтянутыми светлыми льняными брюками, суетится, извиняясь уже в тысячный раз перед девушкой, перед парнем и, похоже, перед всем чертовым вагоном; спотыкается об идеально черные стильные ботинки, обутые на раскинутые в стороны длинные ноги; поворачивается и наконец-то заглядывает в чужое лицо, обворожительно улыбаясь. Антон хочет провалиться под землю и попасть куда-нибудь в ад, чтобы сразу сгореть на огненной сковороде в мучениях за свои греховные похотливые мысли, а потом представляет блестящие белые капли на припухших алых губах и вытягивает ноги еще дальше, хищно скалясь в ответ на виноватую улыбку и думая лишь о том, что сегодня ад вполне может подождать. — Идите, ребята, я справлюсь, — говорит Сашенька, когда поезд неожиданно трогается с места, и Антон закусывает нижнюю губу, чтобы не закричать от счастья: он готов креститься в первой попавшейся церкви, понимая, что уверовал в бога, потому что тот услышал его молитвы. — Но куда же вы денете свои вещи, Александр Евгеньевич? — чешет затылок парень. Антон нестерпимо хочет самолично выдать ему пару пинков, только чтобы тот убрался уже наконец отсюда — из их маленького, уютного, интимного мирка. — Придумаю что-нибудь, — бодро уверяет Сашенька, но когда его спутники уходят прочь, он безвольно опускает руки и замирает, в абсолютной растерянности глядя на свой видавший виды клетчатый чемодан, до сих пор перекрывающий проход. — Помочь, может быть? — хриплый голос Антона словно тупой нож режет пространство неприятным скрежетом, и Сашенька вздрагивает, снова виновато улыбаясь. — Если вам не трудно. — Он очень мило прячет растерянность за своей смущенной улыбкой, опускает ресницы и отводит взгляд, словно извиняясь перед всем миром. Мне не трудно положить весь этот гребаный мир к твоим ногам, Сашенька, хочет шептать ему Антон где-то между жаркими мокрыми поцелуями, впиваясь пальцами в мягкое податливое тело и смакуя на кончике языка острый аромат разгоряченной кожи. Он сжимает руками тонкую ткань застиранного до прозрачности постельного белья на своей кровати, чувствуя как нитки трещат под напором беспощадных пальцев, и вскакивает с места, становясь еще на несколько сантиметров ближе к точке невозврата. — Что это вообще за хрень? — Антон передвигает черный кофр, даже не слишком стараясь что-то исправить — дурацкий чемодан все равно не влезет в это тесное пространство — просто ему доставляет несказанное удовольствие изображать из себя распушившего хвост павлина и пускать пыль в глаза объекту своего вожделения. — О, это металлоискатель, — в голосе Сашеньки появляются забавные нотки воодушевления, повышающие его октаву примерно на один интервал и понижающие самообладание Антона примерно на тысячу. — Мы решили, что его не стоит оставлять в плацкарте. — Кладоискатели, значит? — Антон поднимается с грязного пола и отпускает крышку сиденья, которая легко вырывается из пальцев и падает с оглушительным грохотом, разбавляя глухое монотонное постукивание колес. — Нет, мы археологи. — Когда Антон поднимает крышку уже своего сиденья, отодвигает в сторону небольшую дорожную сумку и устраивает рядом клетчатый чемодан, он замечает мимолетный взгляд, сквозящий удивлением, благодарностью и совсем легким налетом паники. — Ох, спасибо большое, вы очень меня выручили! — Без проблем. — Антон садится на свое место, снова развалившись на сиденье, и вытягивает ноги, расставив импровизированный капкан для невозможно притягательных пышных бедер, маячащих перед глазами, лелея слабую надежду на то, что однажды добыча потеряет бдительность и угодит в его силки. Сашенька аккуратно присаживается на самый край своей кровати и опускает глаза. Он сверлит пол печальным и немного взволнованным взглядом, и Антон получает практически маниакальное удовольствие от осознания собственного эгоцентризма, совершенно точно зная, о чем Сашенька сейчас думает. Теперь Антон контролирует доступ к чужому чемодану, контролирует чужие потребности и желания, а контроль — это то, что он любит больше всего на свете. Он рассматривает Сашеньку пристально, нагло и без стеснения, не отводит взгляд ни на секунду; следит за печальной улыбкой, никак не исчезающей с красивого усталого и лишь слегка помятого лица; опускает глаза на округлые, сведенные вместе колени; с удовольствием рассматривает гладкие ухоженные руки. Сашенька нервно теребит небольшую бежевую сумку, перекинутую через плечо, поддевая и царапая коротко остриженными ногтями многочисленные значки, покрывающие всю поверхность грубого материала. Антон смотрит на россыпь металлических значков, в основном красных, еще советских, разбавленных яркими пластиковыми кругляшами с избитыми мотивирующими надписями, и думает о том, как же этот образ по-дурацки мил, и даже не пытается угадать сколько Сашеньке лет, — это, по сути, совершенно не важно. Сашенька тяжело вздыхает и, кажется, наконец-то расслабляется, стягивая с себя короткую джинсовую куртку. Антон задерживает дыхание и жмурится, когда чужие руки, скрывающиеся все это время под потертой джинсовкой, ослепляют его своей яркой, почти болезненной бледностью. На Сашеньке клетчатая рубашка с очень короткими рукавами: она обтягивает его покатые плечи, забавно топорщится на мягком округлом животе и волшебным образом стирает беспощадное время, что многочисленными морщинками отпечаталось на усталом лице. — Александр, — вдруг вскидывает руку Сашенька, выставляя ладонь в немом приглашении, и поднимает на него свои удивительные серые глаза. Я знаю кто ты, Сашенька, думает Антон, дерзко улыбаясь, и вкладывает свою ладонь в теплые, чуть влажные пальцы. — Антон. — Он старается казаться непринужденным, отстраненным и совершенно незаинтересованным, но чуть дрогнувший хриплый голос выдает его с потрохами, и ему очень хочется думать, что это не останется незамеченным. Они сидят какое-то время в полной тишине. Сашенька отворачивается к окну и наверняка бездумно считает проплывающие мимо фонарные столбы, по всей видимости пытаясь отгородиться от наглого похотливого взгляда, которым Антон не прекращает сверлить его. Антону все равно: он не боится неловкостей, не боится смущать; он ехал бы так и дальше, в этой уютной, практически интимной тишине, медленно и неотвратимо подбираясь к манящему аппетитному телу напротив — в конце концов, у него есть для этого почти сутки. Но то чувство, что неумолимо растет в его груди — слишком чистое, выбеленное, не похожее ни на что другое; этому чувству мало сексуального напряжения, которым пропитан весь воздух маленького душного помещения, ему нужно нечто гораздо большее. — Куда путь держишь? — Антон сглатывает, заталкивая как можно глубже в глотку так и не произнесенное им «Сашенька», и приветливо приподнимает уголки губ, наслаждаясь выбранной им ролью подзаборного хама. — На Соловки, — Сашенька поворачивает к нему голову, и легкие пушистые кудряшки подпрыгивают, ослепляя золотым оттенком, а потом падают обратно на чуть нахмуренный высокий лоб. — Везу студентов на практику. — Какое совпадение. — Антон забывает сделать вдох: он не верит в судьбу, но, кажется, сегодня она догнала его и даже умудрилась перегнать на парочку верстовых столбов. — А… ты? — Сашенька произносит это простое «ты» очень тихо и неуверенно, словно выдавливая его из себя, пробуя на вкус и боясь обжечь им язык. — Тоже везешь студентов на практику? Антон хмыкает, растягивая губы в широкой улыбке, а Сашенька ласково улыбается в ответ, расслабляя наконец напряженный лоб. Это невинное, слегка саркастичное чувство юмора делает его почти идеальным и лишь совсем немного не дотягивает до того идола, которого Антон уже успел возвести на сверкающий пьедестал. Впрочем, думает он, Сашенька просто еще не раздет. Антон отрицательно мотает головой и молчит, прикусив нижнюю губу и не переставая широко улыбаться. — В отпуск, значит? — В серых глазах вспыхивают едва заметные искорки азарта. — Нет, на работу. — Далековато. Чем же ты занимаешься, если не секрет? — Застройкой русского севера. — Я думал, что на Соловках нельзя строить, — Сашенька удивленно поднимает густые светлые брови, и Антон ликует: он бросил в воду идеально правильный камень и теперь с удовольствием окунается в волны чужой заинтересованности, которые все сильнее распространяются вокруг. — В этом и заключается моя работа — сделать так, чтобы было можно. — Он наклоняется чуть вперед, загадочно улыбаясь, и понижает голос практически до шепота: — Для меня не существует слова «нельзя». — Очень амбициозно. — В этих словах нет ни грамма осуждения, и Антон готов поклясться, с трепетом наблюдая как идеально ровные белые резцы невесомо прикусывают чуть припухшую нижнюю губу, а серые глаза смущенно опускаются, скрываясь под подрагивающими ресницами, что Сашенька принял правила этой опасной, но очень чувственной игры, и теперь подыгрывает ему, ведя первую партию. — Надеюсь, ты не против? — Антон вопросительно вскидывает брови, хищно щурит глаза и снова откидывается назад к стенке купе. — Нет, не против, но я считаю, что есть вещи, для которых это слово существует априори. — Какие же, например? — Убийство и насилие, если мыслить глобально. Но в контексте нашего конкретного случая — культурное наследие. — Это понятие всегда будет определяться исключительно рамками совести и бюджета, даже в глобальном масштабе, — Антон замечает туман яростного негодования, постепенно застилающий серый омут широко раскрытых глаз, и спешит добавить: — Я, безусловно, понимаю и уважаю твою точку зрения, но мне она кажется слишком романтизированной. — Наверное, ты просто циник, — ядовитые слова вырываются из соблазнительного рта слишком резко и неаккуратно: Сашенька, испугавшись, кажется, самого себя, виновато опускает глаза и складывает руки перед собой на столе, словно в попытке поймать хоть какую-то константу душевного равновесия, ковыряет короткими ногтями металлический бортик, обрамляющий кусок фанеры. Антон всегда отстаивает свою точку зрения, никогда никому не уступает и не сдает позиции, но ради своего нового божества он готов с легкостью попрать даже нерушимые ранее принципы. — Ты же простишь меня за это? — Он снова наклоняется вперед и понижает голос, вкладывая в этот шепот все то безграничное влечение, которое уже успело накопиться в нем и теперь нескончаемым потоком льется через край. — Ни за что не прощу! — Сашенька поднимает на него ласковые смеющиеся глаза, и Антон трепещет, жадно ловя игривые нотки, порхающие на поверхности нежного умиротворенного голоса. — Знаешь, я ведь историк — мы с тобой в любом случае по разные стороны баррикад. — Ну, так даже интереснее. Антон непринужденно кладет руку на стол в непомерно опасной близости от чуть подрагивающих чужих пальцев и покорно ждет, когда гравитация сделает свое дело, но поезд, как назло, едет слишком медленно и ровно — фортуна штука непостоянная. Сашенька непередаваемо прекрасен в своей восторженной и практически детской влюбленности: он влюблен в науку, влюблен в свое дело и даже в весь этот несовершенный мир. Антон слушает его с маниакальной жадностью, украдкой воруя каждое взлетающее в пространство слово и складывает их в особенную секретную коробку, которая уже давно пылится без дела на задворках его уставшего разума. Ему совершенно не хочется говорить, особенно о себе, — он слушает будоражащий шелест чужих слов, обволакивающий его со всех сторон, и растворяется в собственных чувствах: обостренных, раздувшихся до предела, перламутровыми красками переливающихся где-то на границе периферийного зрения. — Антон? — Он готов растечься приторной лужей по своей постели, слушая знакомый набор звуков, вылетающих из чувственно приоткрытого рта. — Ты знаешь, что такое плато Путорана? — Да, — бездумно отвечает Антон, выпрямляясь, когда странная неуместность вопроса отрезвляет его давно улетевший в страну грез разум, хотя он даже не уверен в том, что действительно знает. — Ты бывал там когда-нибудь? — Нет, вроде бы. Сашенька как-то растерянно улыбается в ответ, замолкая, и Антон смотрит на него внимательно, пытаясь понять скрытый смысл этого вопроса, пробуя прочитать его в немного разочарованной улыбке и внезапно потухших глазах. У него отвратительные отношения с географией — на самом деле он совершенно не представляет, что такое плато Путорана, где оно находится и как выглядит, но почему-то абсолютно точно уверен, что уже слышал это название. Антон словно вынимает его из той же самой секретной коробки, забытой и покинутой на долгие годы, и оно всплывает на поверхность, эхом расходясь по всем уголкам сознания. Пребывая в полном смятении, Антон решается перешагнуть за черту собственных рамок и совершенно откровенно поинтересоваться смыслом заданного вопроса, но неприятный вибрирующий звук, разрывающий уютную атмосферу купе, сводит на нет его внезапный порыв. Сашенька лихорадочно роется в своей нелепой сумке, достает телефон и вопросительно смотрит на него некоторое время, прежде чем ответить на звонок. — Настенька, дорогая, что-то случилось? Антону кажется, что внутри него все выгорает, а потом развороченными обугленными останками падает куда-то вниз. Настенька. Жена? Дочь? Любовница? Антону страшно от собственных мыслей, но в самых потаенных закоулках своего персонального ада он уже начинает складывать кострище для этой совершенно незнакомой ему женщины. Сашенька скидывает звонок и аккуратно кладет старенький потертый смартфон на стол. — Меня позвали в гости! — Он смотрит горящим от предвкушения взглядом, напоминая подростка, получившего приглашение на долгожданную вечеринку, и начинает суетливо надевать куртку. — В плацкарт. Это моя студентка звонила. Антон заговорщицки улыбается, не зная, смеяться ему или плакать. Только что в своих мыслях он чуть не сжег ни в чем не повинную студентку, но, глядя на искреннее и открытое воодушевление, ярко освещающее чужое лицо, он все еще не уверен в том, что не хочет сделать этого. — Бросаешь меня, значит? — На его лице все еще играет наглая ехидная улыбка, но в голосе сквозит холодный заиндевевший металл, а во взгляде ярко сверкают молнии ядовитой ревности, готовые расщеплять пространство на атомы. Сашенька замирает, удивленно округляя глаза, теребит пуговицу на манжете так и не надетого рукава куртки и смотрит на него пристально, растерянно и виновато, как будто только что предал самого близкого друга. — Но я же скоро вернусь… Антон не испытывает стыда или даже жалости — он испытывает лишь жгучее желание поглотить эту ходячую концентрацию мягкости и нежности прямо здесь и сейчас. Он вытягивает ногу вперед и упирается мыском неприлично дорогого брендового ботинка в сиденье напротив. Так по-детски глупо и нелепо, думает он, но ногу так и не убирает. Сашенька рассеянно крутится в тесном пространстве, согретом дыханием и практически осязаемой похотью, и даже не замечает выставленной преграды: поезд резко дергается, и он стремительно летит в сильные жадные руки. Когда Антон чувствует как горячие цепкие пальцы впиваются в колено, прожигая джинсы, кожу и даже мышцы до самых костей, ему кажется, что воздуха не осталось. Сашенька слишком близко: его мягкие, невесомые кудряшки касаются грубой небритой щеки, щекочут, дразнят, посылая легкие электрические разряды по всему телу; чуть приоткрытый рот всего в паре сантиметров, и Антон завороженно рассматривает мелкие трещинки, покрывающие губы. Легкие начинают гореть, и он делает глубокий вдох, вспоминая наконец как дышать и моментально улавливая легкий сладковатый аромат корицы, исходящий от чужих волос, отчего в глазах все плывет. — Прости, — шепчет Сашенька, обдавая лицо горячим влажным дыханием с химическим привкусом клубники. Жвачка? Конфета? За что мне прощать тебя, Сашенька? За то, что тебя так долго не было в моей жизни? Или за то, что ты вырвал мое сердце и небрежно кинул его в карман своих идеально отглаженных светлых брюк, даже не запачкав их кровью? Антону очень хочется хохотать, но он сидит неподвижно, будто статуя. Поезд снова дергается, и он машинально кладет руку на чужую поясницу, крепко сжимая джинсовую ткань в пальцах. Кажется, что даже многочисленные переплетения хлопковых нитей растворяются под его ладонями, и он может почувствовать непередаваемую мягкость нежной бархатистой кожи. Внизу живота постепенно разливается сладкое напряжение, и он расставляет ноги шире, понимая, что назад дороги уже нет. — Ни за что не прощу, — выдыхает Антон, расплываясь в хищной улыбке, обнажающей острые клыки, и с нескрываемым удовольствием наблюдает, как Сашенька сглатывает, а потом резко отстраняется от него, словно обожженный прикосновением к открытому пламени. — Буду ждать тебя, Сашенька. Антон замечает, как тот застывает в дверном проеме, и понимает, что, скорее всего, перегнул палку. Извинения и глупые оправдания смешиваются в один непристойный винегрет, запутываются на языке и никак не могут найти выход, но легкая, смущенная улыбка, приправленная смеющимися морщинками в уголках глаз, волной смывает неловкость, повисшую в воздухе. — Хорошо, — все так же лучезарно улыбаясь, кивает ему Сашенька и растворяется в свете коридора словно какой-нибудь ангел небесный. Антон запускает пальцы в идеально уложенную челку и крепко сжимает волосы в кулак; подается вперед всем телом и отчаянно пытается не завыть в голос: он серьезно влип, он достиг абсолютной вершины и был раздавлен так неожиданно сошедшей лавиной безжалостных эмоций где-то по дороге от Ленинградского вокзала до Клина. Это смешно, и он хохочет громко, не сдерживаясь, пытаясь привести свои мысли в порядок и отвлечься от все еще мучающий его эрекции. В какой-то момент он даже думает о том, чтобы пойти в туалет и снять напряжение, но при мысли о дрочке в грязном общественном сортире его начинает мутить. Антон поднимает голову, цепляясь взглядом за лежащий на столе смартфон, потом переводит его на небрежно брошенную сумку со значками и ухмыляется. Что это? Наивная глупость? Доверие? Или, может быть, приглашение? Он смотрит на сумку не отрываясь, и в его голове, словно опасный паразит, копошится мысль хоть краешком глаза взглянуть на чужой паспорт. Сладкие греховные желания ласково шепчут ему, что это даст ответы на столь многие вопросы, и Антон сжимает челюсти, начиная бояться себя самого. От неминуемого падения в бездну его спасают воспоминания о плато Путорана, внезапно вспыхнувшие в сознании: он откидывается назад, ложится на жесткий матрас, накрытый старым потертым покрывалом, и вытаскивает телефон из кармана узких джинсов. Он открывает браузер, намереваясь узнать хоть что-то о дурацком плато, но в этом богом забытом месте, конечно же, нет связи. Антон закрывает измученные уставшие глаза, отгораживаясь от всего мира так и не успевшими как следует зарядиться эйрподсами, и представляет величественные горы, озера и водопады, окруженные диким нетронутым лесом — почему-то он точно уверен, что плато Путорана выглядит именно так.