Плато Путорана

Антон планирует ждать долго, возможно, даже очень долго, прекрасно понимая, что такое плацкарт, поэтому с чистой совестью отдается на волю приятных мелодичных вибраций в собственных ушах, погружаясь в сладкую дрему. Из цепких пальцев подступающего сна его вырывает стук двери и легкое дребезжание, проступающее сквозь тихо льющуюся музыку. Антон открывает глаза и, расплываясь в совершенно глупой, но счастливой улыбке, вынимает из одного уха наушник. — Быстро ты. — Он поднимается с кровати и опять устраивает ноги в проходе, отрезая все пути к отступлению, снова запирая крошечное пространство на замок своей собственной безапелляционной прихоти. — Наверное, я уже слишком стар для посиделок в плацкарте, — Сашенька кидает на него мягкий, пронизанный веселыми искорками взгляд и аккуратно ставит на стол два стакана, наполненных горячей водой. — Попал на детский утренник? — Антон обхватывает пальцами стакан, из которого поднимаются бледные струйки пара, согревающие чересчур охлажденный кондиционером воздух, подносит к губам и осторожно пробует кипяток: чай в поезде отвратительный, но из рук Сашеньки он готов пить сточную воду. — Не льсти мне, — смеется Сашенька и опускает глаза, бездумно водя кончиком пальца по рельефу металлического подстаканника. — Может быть, я просто соскучился. Антон делает слишком большой глоток, и кипяток безжалостно обжигает гортань, перекрывая доступ к кислороду. Он жмурится, чувствуя как крупные слезинки собираются в уголках глаз: он удивлен, застигнут врасплох и уверен, что это просто какая-то глупая насмешка, слуховая галлюцинация. Антон не знает, что сказать, абсолютно не представляет, чем ответить на такой совершенно откровенный и неприкрытый флирт. — Позволишь соблазнить тебя ужином? — из разодранного горла вырывается странный хрип, больше похожий на предсмертные стенания, и Антон думает о том, что сейчас наверняка выглядит непередаваемо тупо, во всяком случае чувствует он себя ненамного лучше. — У меня с собой много бутербродов, если ты проголодался, — Сашенька оживляется, расцветая легким румянцем на щеках и выпрямляет спину, словно школьник, прилежно выучивший урок. Я просто хочу пригласить тебя на свидание, Сашенька, хочет кричать Антон, разрывая тягучую пустоту этим отчаянным криком, но сегодня его решительность явно взяла выходной. — Я просто хочу угостить тебя, — произносит он вслух, с замершим сердцем дожидаясь уверенного кивка. Сашенька изучает меню так, словно это какой-нибудь редкий древний фолиант — очень внимательно и обстоятельно, морщит свой милый, чуть вздернутый нос, периодически сводя брови к переносице, и хмурит лоб, пронизанный паутиной тонких морщинок. — Я, как обычно, не знаю, что выбрать, — он качает головой, чешет подбородок и устало потирает глаза, как будто прямо сейчас решает теорему Ферма. — Свинину или блины? — Если не знаешь, что выбрать, бери все, — Антон широко улыбается, с удовольствием наблюдая за светлыми кудряшками, прыгающими в такт легким покачиваниям головы. — Не предлагай мне такое — я очень люблю поесть. — Сашенька отводит взгляд от заветного списка блюд и хихикает, закрывая рот ладонью: — По мне заметно, наверное. Антону очень нравится эта самоирония, в которой нет даже намека на стеснение, сожаление или неуверенность в себе. Он уже в который раз за сегодня не знает, что сказать: ему хочется высыпать из себя целый мешок комплиментов, хочется встать на колени и целовать чужие руки, повторяя без остановки, как молитву, что это восхитительное тело по всем его геометрическим пропорциям абсолютно идеально. — Это просто прекрасно, — он улыбается, глядя в ласковый серый омут, не до конца понимая сам, о чем конкретно говорит, и только отчаянно надеется на то, что Сашенька истолкует его слова верно. — Тогда возьму все. — Очаровательное лицо наконец-то расслабляется, а игривые отблески предвкушения, пляшущие в глазах, кажется, полностью разглаживают напряженные морщинки на лбу. — Ты что-нибудь выбрал? Антон пожимает плечами: у него больной желудок, СРК и аллергия на лактозу — изучение меню всегда превращается в изощренную пытку. Он вздыхает измученно, заранее готовый к пустым уговорам и расплывчатым запутанным расшифровкам собственных диагнозов. — Я буду картошку. — И это все? Возьми еще что-нибудь. — Сашенька быстро и суетливо листает меню, снова хмуря милое лицо. — Курица с сыром, наверное, вкусная. — Я не ем сыр. — Тогда рыба с овощами? — Овощи тоже. Сашенька кивает, молча захлопывая меню, обращается к официанту и заказывает картошку, свинину и блины с малиной; поднимает понимающий взгляд, наполненный уютной, практически осязаемой теплотой, и Антон расплывается в счастливой улыбке, безмерно благодарный за идеально уместное сейчас молчание, отбрасывающее нужду в каких-либо оправданиях в сторону. Он думает о том, что это свидание будет, скорее всего, самым лучшим в его жизни, но для достижения им такого статуса не хватает, пожалуй, только одной маленькой детали. — Ты пьешь? — Нет. Ну разве что совсем немного. Антон хищно щурит глаза: совсем немного обычно достаточно. — Почему ты спросил меня про плато Путорана? — Антон опрокидывает в себя третью порцию самого приличного коньяка, который смог найти в поезде, наслаждаясь теплом, разливающимся по всему телу, когда обжигающая жидкость обволакивает стенки горла. Сашенька отвечает не сразу — он слишком погружен в смакование свинины в кисло-сладком соусе, маленькие кусочки которой старательно макает в картофельное пюре, а потом со сладострастным стоном отправляет в свой соблазнительный рот. Можно ли вообще так наслаждаться свининой из поезда? — Знаешь, это странно… — Сашенька режет мясо очень ловко и аккуратно, словно первоклассный хирург или хладнокровный маньяк, упивающийся препарированием своей жертвы, и Антон представляет себя на месте этого мертвого куска плоти, совершенно неуверенный в том, что ему не хотелось бы на этом месте побывать. — Когда я был совсем маленьким, года четыре, может быть, мы с родителями ездили на плато Путорана, и, когда мы с тобой только познакомились, я вспомнил вдруг рыжеволосого мальчика по имени Антон, которого встретил там. Это точно был не ты? — Нет, не думаю. Да и с чего ты взял, что это именно я? Рыжеволосых Антонов много на свете. — Не знаю. Я посмотрел на тебя и вспомнил его глаза: темно-коричневые, со сверкающими золотистыми лучиками по краям зрачка, такие необычные и красивые, — Сашенька делает паузу и даже опускает руку с зажатой в ней вилкой, поднимая на Антона взгляд, наполненный обольстительным смущением до краев. — Прямо как твои. Он быстро отводит глаза и прячет смущение за легкой улыбкой, оставляя где-то в ноосфере тихое, едва уловимое эхо: необычные и красивые. Антону кажется, что он чувствует его вибрации, чувствует, как оно вязкой нежностью обволакивает его, но он уверен, что уже слишком пьян для того, чтобы добровольно уйти на дно сладкой пучины, поэтому проклинает сам себя, когда его хриплый прокуренный голос разрывает отголоски этого эха на части: — Наверное, я бы запомнил, если бы бывал когда-нибудь на плато Путорана. Антон наливает себе четвертый стакан коньяка. Всего на три пальца — это же не слишком много. Он даже не запивает его яблочным соком, немым укором стоящим рядом с бутылкой, только заедает иногда отвратительной на вкус картошкой, стараясь не обращать внимание на тошнотворный запах прогорклого масла. Сашенька действительно не умеет пить, а может быть, просто не хочет: он все еще цедит первый стакан, прилежно запивая его большим количество сока, и только предательски расползающийся по бледным щекам румянец выдает его внезапное решение поддаться искушению. Он все еще поглощен ужином: тщательно режет свернутые в трубочку блины и отправляет их в рот. Кажется, что над блинами он стонет куда более страстно, чем над свининой, и Антон опрокидывает в себя очередную порцию алкоголя в надежде на то, что отключится до того момента, когда ему придется придумывать оправдание своему позорному стояку. — Блины здесь и правда такие вкусные? — Он закидывает ногу на ногу, пытаясь не выдать себя ненароком, снова тянется к бутылке и понимает, что если так пойдет и дальше, совсем скоро прикончит ее единолично. — Просто на удивление великолепны. Ты ешь блины? Попробуй хотя бы кусочек. Антон в панике сглатывает и даже отставляет коньяк в сторону, когда Сашенька приближает к его лицу вилку с наколотым на нее маленьким кусочком аппетитного теста. Густой розовый сироп медленно скатывается вниз, пачкая красивые пальцы, рождая в сознании какие-то совершенно неуместные неприличные образы, и Антон покорно открывает рот, вдруг понимая, что всего лишь несколько секунд назад эту дешевую пластиковую вилку сжимали самые соблазнительные и самые желанные им губы на свете. Его рассудок, кажется, окончательно теряется: просачивается через оконное стекло во внешний мир и остается лежать на переплетении проржавевших рельс. Антон перехватывает тонкое, хрупкое на вид запястье и собирает кончиком языка сладкий сироп с подрагивающих пальцев, пристально глядя в серый омут, постепенно заполняющийся чернотой увеличивающегося зрачка. Сашенька нервно выдыхает, мимолетно прикасается подушечками пальцев к чужим узким губам и резко отдергивает руку, опуская слегка ошалевший взгляд куда-то в пол. Ты попался, Сашенька, готов кричать Антон, но наглый похотливый взгляд, словно цепями прикованный к растерянному лицу напротив, говорит, скорее всего, сам за себя. — Безумно вкусно, — он улыбается так ехидно и жадно, что просто не оставляет никаких шансов неправильно истолковать смысл этой фразы. — Тебе же не станет плохо? — Сашенька хватает свой стакан с коньяком, выпивает залпом и только после этого снова поднимает на Антона смущенный и слегка испуганный взгляд. — Хуже чем от картошки точно не будет, — Антон пожимает плечами и окунается в чувство самоудовлетворения с головой. В Твери Антон выходит покурить впервые за несколько часов. У него есть всего две минуты и проводница с подозрением смотрит на сигарету, зажатую в его в зубах. Ей точно не понять, что две минуты — это, по сути, очень долго, когда не видишь перед собой прелестное круглое личико, обрамленное светлыми кудряшками. Он зажигает сигарету, делает глубокую затяжку, с наслаждением впитывая в себя смертельно опасный яд, уничтожающий лошадей, и достает из кармана телефон в надежде, что на тверском железнодорожном вокзале можно уловить крайне неуловимый в этой стране интернет. Антону в обязательном порядке нужно проверить рабочую почту, вацап и корпоративный чат в телеграмме, но вместо этого он открывает браузер и ищет в гугле плато Путорана, воспоминания о котором неясными очертаниями преследуют его всю дорогу и маячат где-то на границе сознания, постоянно путая мысли. Большую статью в Википедии едва ли можно прочесть за две минуты, поэтому он сразу открывает изображения и с удивлением обнаруживает, что огромное безмятежное озеро, окруженное горами и деревьями, отлично ему знакомо: он совершенно точно уже видел это озеро когда-то — видел не на фотографии, а собственными глазами. Тусклые, размытые образы слишком быстро мелькают в его голове, но среди них Антону удается поймать за хвост одну единственную, самую яркую картинку: он щурится от ярких лучиков солнца, переливающихся на темной поверхности воды; чувствует, как острые камни впиваются в ступни и легкие всплески прохладных волн ласкают обнаженные щиколотки; видит, как широкий пляж уходит куда-то вдаль, превращаясь постепенно в густой лес, а на светло-серых камнях, полностью покрывающих покатый берег, отчетливо видна темная мокрая дорожка следов, оставленных маленькими детскими ножками. Эта яркая живая картинка сбивает с толку — он абсолютно не понимает, в какой момент его жизни такое могло бы происходить. В полнейшем смятении Антон тушит недокуренную сигарету о фонарный столб и возвращается в поезд; он идет к своему купе совершенно бездумно, словно во сне, все еще сжимая телефон в руках и бесконечно прокручивая в своей голове ясный и четкий образ, который только что увидел. Или все-таки вспомнил? Удивительно, но за то короткое время, что его не было, Сашенька успевает переодеться в пижаму, видимо, достав чемодан из-под его сиденья, и теперь невозмутимо сидит на своей уже расстеленной кровати и смотрит на него с вызовом и даже какой-то немой гордостью, разбавленной, правда, легким налетом стыда. Но сейчас Антону абсолютно плевать на весь свой эгоцентризм и даже контроль, которому полностью подчинена его жизнь: сейчас все его мысли занимает место, расположенное на территории Восточной Сибири — место, в котором он совершенно точно никогда не был и быть не мог. Он все еще неподвижно стоит в дверях и отстраненно наблюдает, как выражение лица Сашеньки постепенно меняется на удивленное, а потом и на крайне озабоченное: — Антон? Все в порядке? — Угу, — Антон кивает и присаживается на край его кровати, расставляет ноги и сгибается пополам, опуская голову вниз; он все еще крутит в руках телефон и пытается понять, как оформить разрозненные мысли в слова. — Скажи, а на плато Путорана есть огромное озеро с каменистым пляжем? — Есть, оно называется озеро Лама. — А камни там мелкие, светло-серые, они покрывают весь берег и становятся практически черными, когда на них попадает вода? — Да, все так. — И ты бегал по этим камням босиком, когда был маленьким? Сашенька в изумлении приоткрывает рот и осторожно забирается с ногами на кровать, придвигаясь чуть ближе, забывая, кажется, про личное пространство и всякие границы, совсем не задумываясь о том, что делает, когда кладет свою теплую ладонь на колено совершенно чужого ему, по сути, человека. — Откуда ты знаешь?! — Мне кажется, что я помню это. — Антон поворачивает к нему голову, чувствуя окрыляющий трепет во всем теле: от ощущения пальцев, давящих на ногу, от жаркого влажного дыхания, чувственными вибрациями проникающего в самое ухо вместе с удивленным шепотом, и от легкого запаха корицы, медленно заполняющего, кажется, все пространство вокруг. — Значит, это все-таки был ты! — Не знаю настоящие ли это воспоминания или игры моего воображения, но думаю, что я действительно видел это место когда-то. Антон внимательно наблюдает, как со дна серого омута вдруг поднимается трепетный восторг, словно раскаленный металл, расплавляющий все на своем пути, заливает собой маленькое пространство купе и тянет на дно, заставляя захлебываться собственными словами: — Мне надо выпить. — Да, я думаю мне тоже, — Сашенька улыбается ему совершенно открыто и искренне — так, будто знает его уже тысячу лет. Так он, наверное, улыбался, когда они были маленькими детьми. За приятными разговорами они распивают оставшуюся треть коньяка — на этот раз вместе. Антон все еще не уверен в том, что его воспоминания реальны, но Сашенька, кажется, верит в это всем сердцем, хочет верить, во всяком случае. Чем больше он говорит, чем больше подробностей вкладывает в его голову, поливая их, словно крошечные семена волшебного растения, чистой живительной смесью из мелких деталей своих воспоминаний и ностальгии, тем ярче становятся далекие размытые образы, стертые когда-то из памяти. Сашенька сидит очень близко, все так же сложив босые ноги на кровати, иногда мимолетно касается его руки теплой ладонью, часто улыбается и смущенно отводит глаза, вспыхивая очаровательным румянцем. Антон пропускает тот момент, когда разговоры о детских воспоминаниях переходят в разговоры о чем-то более личном, более интимном и чувственном: они начинают с рассуждений о дружбе и заканчивают рассуждениями о любви. Слащавые романтические глупости выплескиваются из Антона неконтролируемым потоком: он смотрит на Сашеньку, буквально тает под его нежным взглядом, постепенно осознавая, что полностью утратил так трепетно оберегаемый им контроль, что вся его жизнь, все его мысли и чувства находятся в данный момент в руках невероятного человека, сидящего сейчас рядом с ним. Он совершенно не чувствует страха, не чувствует злости или даже волнения — он чувствует только теплое, мягкое, безграничное счастье, наполняющее душу, в которую он тоже наконец-то уверовал. В непреодолимом бессознательном порыве он обхватывает рукой чужую лодыжку, сжимает ладонью бледную кожу и обводит подушечкой большого пальца выступающую косточку, вырывая очень тихий и почти неосязаемый стон из соблазнительно приоткрытого рта, потом наклоняется вперед и, приподнимая носом рукав светлой футболки, в невесомом поцелуе прикасается губами к нежной мягкой коже плеча. Сашенька вздрагивает словно от удара электрическим током, но все так же обворожительно улыбается, даже не пытаясь отстраниться. — Я думаю, что нам уже давно пора спать, — его шепот, тихий и ласковый, очень похож на приливные волны на озере Лама; он поднимает руку и кладет ее на впалую щеку, покрытую жесткой щетиной, слегка надавливает пальцами, отстраняя от себя чужое, немного удивленное лицо, и едва заметно мотает головой. — Отшиваешь меня, значит? — Антон пытается выдавить из себя смешок, старается превратить все в нахальную и глупую шутку, чтобы не пасть прежде всего в своих собственных глазах, но он прекрасно понимает, что только что достиг желанного финиша и с полным позором проиграл — понимает это и начинает медленно сгорать изнутри. Сашенька не отвечает: снова отводит взгляд, сквозящий чувством вины и сожаления, от которых Антону становится еще больнее, спускает ноги с кровати, бубнит невнятно о том, что ему нужно умыться, судорожно пытаясь надеть старые пыльные кеды, и исчезает, буквально тает в свете дверного проема, словно какой-нибудь прошлогодний снег. Антон смотрит в обшарпанный, обшитый дешевой фанерой потолок и не может уснуть: он прислушивается к мерному стуку колес, которые отсчитывают, кажется, секунды до его неминуемой смерти, к спокойному ровному дыханию, звонким эхом разбившихся надежд долетающему с соседней полки, и понимает, что постепенно рассыпается в прах. Ему чудятся невесомые серые кусочки золы, отрывающиеся от его собственного тела и поднимающиеся под видавший виды темный потолок; он наблюдает, как они проходят через обшивку вагона, вылетают в открытое пространство, а затем оседают на металлической крыше вместе с прахом других, когда-то тоже рассыпавшихся на кусочки людей. Проходит несколько часов, прежде чем поезд делает очередную остановку: Антон встает с кровати очень тихо, чтобы ни в коем случае не потревожить мирный сон Сашеньки, берет с собой только пачку сигарет и идет на улицу, в надежде на то, что кроме окурков и пепла оставит на станции Бологое свое умирающее, разорванное в клочья сердце.