Плато Путорана

Антон выкуривает вторую сигарету, серым пеплом стряхивая выгоревшее нутро на остывшую землю, и отрешенно смотрит на темный спящий вагон, вдыхая холодный ночной воздух, очищающий голову, легкие и даже сердце от ненужных планов на будущее, загнивающих где-то глубоко внутри. Все всегда забывается, даже плато Путорана, — и это забудется тоже. Он думает о том, что совсем скоро сойдет с поезда и будет жить дальше — эта мысль даже почти перестает выжигать внутренности, но, скорее всего, просто потому, что они уже потеряли всякую чувствительность. Антон упорно пытается убедить себя в том, что это всего лишь печальный, но, как утверждают умные люди, крайне нужный опыт, и он уже почти готов проглотить этот опыт всухомятку, протолкнуть глубоко в горло, подавившись слезами, перетерпеть и успокоиться, но размытая светлая фигура, спускающаяся с поезда на пустынный перрон, выталкивает непрожеванный комок боли обратно на поверхность. Под складками слишком длинных пижамных штанов красного цвета мелькают развязанные кеды, и Антон улыбается, с нежным трепетом рассуждая о том, что если Сашенька даже и не споткнется о шнурки, то когда-нибудь точно запутается в своих широких штанинах; а еще о том, как мучительно трудно будет выкинуть из головы этого нелепого, так похожего на подростка мужчину. — Я потерял тебя, — Сашенька улыбается смущенно, обнимая себя за плечи, вздрагивает от холодного воздуха и смотрит слишком пристально, слишком многообещающе. Антон хочет сказать что-то: уколоть, задеть, растоптать в отместку за ту обиду, что растил и лелеял несколько часов, но он кажется сам себе до омерзения инфантильным в этот момент, поэтому прикусывает язык, крепко сжимая сигарету зубами, и опускает глаза. — Лучше иди обратно, пока совсем не замерз. Сашенька отрицательно мотает головой: он подается вперед, обвивает холодными, покрытыми мурашками руками его напряженное тело и кладет голову на плечо, обдавая горячим дыханием шею. У Антона подгибаются колени: он не может понять, остановилось ли его сердце или наоборот, стучит как ненормальное, в бешеном ритме прогоняя через себя литры крови, смешанные с яркими всплесками блаженного непонимания. — Мне показалось, что ты отшил меня, — он пытается вложить в эту фразу отпечаток окружающей их прохлады, но понимает, что улыбку, которая, вероятно, так широка, что просто разделила лицо пополам, не скроешь ничем — его хриплый дрожащий голос буквально фонит ею. — Тебе показалось. — Антон чувствует ответную улыбку, прячущуюся в его собственной шее, слышит ее в шепоте, в горячем дыхании, проникающем под кожу, когда Сашенька прижимается к нему еще сильнее, притирается, до основания разрушая установленные им самим границы. Антон чуть поворачивается, последними остатками здравого рассудка понимая, что проводницы в поезде бывают слишком наблюдательны и любопытны. Он поднимает подрагивающую руку и острожным, выверенным до миллиметра движением прижимает ладонь к Сашенькиной пояснице, ближе притягивает к себе теплое податливое тело, поглаживая расслабленные мышцы пальцами, боясь спугнуть одним неосторожным жестом волшебный морок, пропитавший все вокруг ощущением чистейшего счастья. — Нам пора, — шепчет он, нетерпеливо прикасаясь сухими губами к чужому виску. Сашенька оказывается в своей постели очень быстро: дрожит, стучит зубами и накрывается одеялом практически с головой, отгораживаясь, кажется, от всего внешнего мира. Антон запирает их маленький уютный мирок на защелку и присаживается на край его кровати; запускает руку в кокон, сотканный из одеяла, находит ледяные пальцы и сжимает их очень крепко, самому себе обещая больше не отпускать эту холодную дрожащую ладонь никогда и ни при каких обстоятельствах. Он смотрит внимательно в серые глаза, влажными искорками сверкающие в темноте купе, и снова видит в них признаки нерешительности и сожаления, отдающие фантомной болью где-то под ребрами. — Сашенька, — он шепчет, наклонившись к сосредоточенному лицу, пытаясь найти манящие обветренные губы, но утыкается носом в шею, когда Сашенька отворачивает голову. — Ну что ты? Антон целует нежную бархатистую кожу плеча, влекущей полоской выглядывающую из-под воротника сбившейся белой футболки, и гладит ладонью щеку, ощущая под пальцами горячий лихорадочный румянец, стремительно расползающийся по напряженным скулам. Сашенька мотает головой, жмется, пытается отстраниться от нетерпеливых влажных поцелуев и крепко сжимает пальцами чужие плечи, заставляя оторваться от сладкой нежной кожи. — Я никогда такого раньше не делал, — слабый скомканный шепот слетает с приоткрытых дрожащих губ. — В поезде. С незнакомцем. — Я тоже, — Антон смеется, замечая тень недоверия в его глазах. — Тебя это удивляет? Сашенька пожимает плечами и закусывает нижнюю губу, снова отворачиваясь в сторону, скрывая свой полный страха и смущения взгляд под опущенными ресницами. — Но ты же знаешь меня. — Антон вновь наклоняется к манящей шее, прокладывая легкую невесомую дорожку из поцелуев к уху, облизывает мочку и берет ее в рот, не в силах сдержать тихий стон. — Ты знаешь меня всю свою жизнь. — Для меня все это слишком серьезно, — голос, чересчур громкий и резкий для такого интимного момента, словно острое лезвие отрезает любые попытки вторгнуться в личное пространство, забрать себе хотя бы маленькую его частичку или даже отдать свою взамен. Антон замирает, приподнимаясь на локтях, хмурится и пытается поймать чужой загнанный взгляд. Все это слишком серьезно. — А я очень серьезен, Сашенька. Еще никогда в своей жизни не был таким серьезным, — в его словах звенит твердая сталь, а в голове бьет набатом эта простая, но такая уверенная мысль, и на долю секунды он сам приходит от этого в ужас. Сашенька поворачивает к нему голову, заглядывает в глаза заинтересованно, изучает пристальным взглядом, и в темно-сером омуте постепенно зарождаются сияющие озорные звездочки, а на лице, мимолетным движением ярко-красных искусанных губ, расцветает такая нежная и доверчивая улыбка, как будто бы сталь в голосе способна быть плодороднее самой насыщенной почвы. Он поднимает руки, крепко цепляясь пальцами за худые угловатые плечи, и с жадностью тянется за обещанным запоздавшим поцелуем. Антон чувствует дрожь во всем теле, чувствует, что все его мышцы напряжены до предела, ему кажется, что сейчас все связки внутри него разорвутся, но ощущение от влажного, теплого и нежного рта, прижавшегося к его собственному, переворачивает сознание с ног на голову, и он просто не смеет пошевелиться. Он сидит в очень неудобной позе, согнувшись практически пополам, нависнув над Сашенькой, каждую секунду опасаясь, что может причинить ему дискомфорт или, того хуже, боль; он даже не трогает руками трепетное и такое желанное тело под собой — просто потому, что слишком сильно боится проснуться, очнуться вдруг от сладкого морока. Они целуются очень нежно и неторопливо, словно у них в запасе есть все время мира, а не какие-то жалкие несколько часов, оставшихся до неминуемого конца поездки; они целуются так, как будто нет вокруг маленького купе, стучащих колес поезда и храпящих соседей — так, будто прямо сейчас находятся в самом сердце плато Путорана. Сашенька лениво перебирает короткие волосы на его затылке, аккуратно давит собственническими пальцами, притягивая к себе еще ближе, облизывает его губы, осторожно проникает в приоткрытый рот, сталкиваясь языками, и Антон хрипло стонет, ощущая привкус клубничной зубной пасты и сладковатого вожделения, заполнившего чужое дыхание практически полностью. Антон слишком поздно вспоминает, что они не на плато Путорана, а все-таки в поезде, и когда вагон в очередной раз дергается, он падает на Сашеньку, сильно ударяясь головой о металлическую окантовку столика. — О Боже! Дорогой мой, ты в порядке?! — у Сашеньки в голосе неподдельный ужас, неприятным липким туманом наполняющий пространство вокруг: он вплетает нежные заботливые пальцы в короткие жесткие волосы и осторожно массирует место удара. — Дай мне посмотреть! Антон вертит головой и смеется: все кружится у него перед глазами, но сейчас, когда он наконец-то может почувствовать под своими ладонями мягкое податливое тело, это кажется абсолютно неважным. Он наваливается на Сашеньку, пытается руками забраться под пижаму и снова тянется к его лицу за поцелуем — этот поцелуй нужен ему как воздух, Антон практически уверен в том, что просто задохнется, если прямо сейчас не прикоснется к подрагивающим манящим губам, но чертов поезд опять дергается, и только заботливые пальцы, все еще крепко сжимающие голову, удерживают его от очередного удара о злополучный столик. Это кажется ему очень забавным. — Антон, это не смешно! — Сашенька пытается отстранить его от себя, давит на плечи, заставляя задуматься о том, что руки его на самом деле сильнее, чем кажутся, — это пугает и будоражит одновременно. — Сядь, пожалуйста. Голова, набитая свинцовыми ошметками мыслей и вязким набухающим чувством неудовлетворенности, трещит по швам, гудит и кружится, подменяя реальность странными вспышками света. Антон покорно садится на постели, откидываясь назад, и закрывает глаза в попытке подавить приступ тошноты. — Я в порядке. — Собственный шепот кажется какой-то иллюзией: его мутит от переполняющего все тело желания, от разливающейся в воздухе эйфории, от выжигающего внутренности чувства безграничной любви, такой сильной, что хочется плакать навзрыд. А может быть, это всего лишь сотрясение мозга. Сашенька все еще держит его за руку, водит по тыльной стороне ладони нежными мягкими пальцами и напряженно дышит, наверняка пытаясь разглядеть его лицо в ночном сумраке купе. — Антоша, пожалуйста, ложись в кровать. Антон поворачивает голову, щурится, смотрит на него, улыбаясь как последний кретин, и пытается понять, почему же, несмотря на дикое, практически животное возбуждение, он с легкостью готов подчиниться. Неужели он действительно будет всегда идти на поводу у этого человека? Он будет, и от этого даже не страшно, только, может быть, досадно совсем немного. Антон встает с трудом и пересаживается на соседнюю кровать, сразу ощущая под собой неприятную холодную ткань пододеяльника. В голове крутится мысль о необходимости лечь, и он прекрасно понимает, что ему действительно нужен сон, но не может, просто не в силах заставить себя сделать это, потому что тогда ему придется отпустить руку. Он так и сидит, наклонившись вперед, в уютной полутьме вылавливает взглядом обеспокоенное лицо напротив, держит нежные теплые пальцы, мнет их в своих, ледяных и грубых, и дышит очень глубоко, через себя пропуская разлитые в воздухе, концентрированные до предела невысказанные чувства, желания и мысли. Сашенька сжимает его руку, шуршит одеялом, приподнимается на кровати и смотрит очень внимательным и жадным взглядом, словно хищник, выслеживающий добычу. Антон завороженно наблюдает, как он медленно опускает босые ноги вниз, легко касаясь кончиками больших пальцев холодного грязного пола купе, как привстает на цыпочки и подается вперед, стремительно падая в чужие объятия; вплетает пальцы в волосы, сжимая их сильным решительным жестом, наклоняется и впивается губами в удивленно приоткрытый рот, толкаясь внутрь нетерпеливым языком. Антон выдыхает долго, со свистом, выпуская из себя все, что накопилось в нем за миллиарды миллионов мгновений прошедшего существования, отдавая всего себя, всю эту никчемную бессмысленную жизнь уверенному языку и властным пальцам в своих волосах. Он обнимает Сашеньку, притягивает его к себе ближе, вплотную, сминая руками ткань застиранной старой футболки, которую хочется разорвать в клочья; даже через несколько слоев одежды чувствует мягкость и обжигающий жар Сашенькиного живота. Ему хочется еще ближе, хотя ближе уже некуда, и Антон, совершенно теряя голову, забирается руками под пояс пижамных штанов, под резинку белья, чувствуя под ладонями мягкие округлые ягодицы, сгибает пальцы, впиваясь ногтями в нежную податливую кожу, вдыхает тихий протяжный стон, срывающийся с зацелованных губ. Он давит ладонями, тянет на себя, и Сашенька не сопротивляется больше: залезает на кровать, нависает над ним, а потом опускается сверху, усаживаясь на его колени. Антон чувствует его тяжесть, чувствует, как эта тяжесть давит сверху, поглощает его всего, каждый миллиметр его тела, и ему кажется, что одного этого давления хватит, чтобы довести его до нескольких десятков оргазмов сразу. Сашенька ерзает на нем, пытается прижаться сильнее, трется о его пах своим собственным возбуждением, которое Антон ощущает совершенно отчетливо, в перерывах между влажными жаркими поцелуями расстегивает пуговицы на чужой рубашке подрагивающими пальцами, царапает кожу короткими ногтями, задевая чувствительные набухшие соски, опускает руки на пряжку ремня и нетерпеливо тянет ее на себя в попытках расстегнуть. — Подожди, я сам. — Ремень поддается не сразу — пальцы у Антона тоже дрожат, — но с застежкой на джинсах он справляется достаточно быстро и, расстегнув молнию, оттягивает вниз резинку белья. Когда теплые руки сжимают его у самого основания, Антон не сдерживается и с громким шипением откидывается назад, ударяясь затылком о стену. Сегодня он точно разобьет себе голову. — Тише, мой хороший. — Сашенька покрывает его лицо легкими поцелуями, перемещает ладонь выше и обводит пальцем головку, размазывая по ней выделившийся предэякулят; тянет палец в рот, обхватывает его зацелованными опухшими губами, отчего у Антона все плывет перед глазами; облизывает свою ладонь и снова сжимает его крепко, скользя мокрыми пальцами по чувствительной коже. Антон даже не пробует сдержать себя: он хрипит и стонет в голос, пытается вдохнуть поглубже, но не может — задыхается, словно комок нервов, сконцентрированный внизу живота, перекрыл доступ к кислороду. Он впивается в мягкие ягодицы, целует и кусает податливую шею, всасывает в рот нежную белую кожу, оставляя на ней темные кровоподтеки; тянет вниз дурацкие красные штаны, обнажая бледные бедра, накрывает ладонью твердую влажную головку и скользит ниже, чуть сжимая пальцами упругие набухшие вены, отчего Сашенька тихо всхлипывает, утыкаясь лицом в его плечо. Они ласкают друг друга медленно и неторопливо, тяжело дышат, ловят рваные обрывки дыхания с приоткрытых губ, целуются жадно, пытаясь заглушить слишком громкие стоны порывистыми мокрыми поцелуями, и совершенно не задумываются о том, что картонные стенки купе все равно для этого слишком тонкие. — Пожалуйста, Антоша, пожалуйста, — Сашенька шепчет исступленно, просит, почти хнычет, подставляя подрагивающие ресницы под нежные поцелуи, и Антону нестерпимо хочется раствориться в жарких вздохах, превратиться в пыль под его ногами, в воздух вокруг его тела, в молекулы под его кожей; он хочет умереть ради него, умереть в нем, только бы больше никогда не выпускать его из собственных рук. Антон накрывает его ладонь и отводит в сторону, обхватывает их обоих длинными пальцами, собственной разгоряченной кожей чувствуя нестерпимый жар чужой плоти, и двигает рукой порывисто и резко, постепенно наращивая темп. Он ощущает горячее дыхание на своей щеке, с упоением слушает чувственные стоны, покалывающими вибрациями врывающиеся глубоко в ухо, и больше не сдерживается сам, наплевав на мир вокруг, отбросив его в сторону словно абсолютно ненужный мусор. Он чувствует, как чужая горячая и липкая влага растекается по пальцам, смешивается с его собственной, пачкает живот и одежду, и от этого становится так легко и приятно на душе, как будто невидимые границы их личных миров разрушились, смешались вместе, растворились друг в друге окончательно. Сашенька не двигается, только дышит часто, снова уткнувшись в его плечо, безвольной куклой навалившись сверху, обнимает его за шею расслабленными руками. — Нам бы в душ сейчас, — Антон смеется, целует его влажный висок, поглаживая по пояснице, укладывает Сашеньку на кровать и вытирает чистыми салфетками, забытыми после ужина на столе, любуется расслабленным румяным лицом, светящимся в темноте теплым и нежным ореолом счастья. Глаза неумолимо слипаются, но он упорно гонит сон прочь: так и сидит на кровати, поглаживая неторопливо чужие ноги, все еще покоящиеся на его коленях, и наблюдает за спящим Сашенькой, который сейчас, кажется, снова превратился в того маленького мальчика, которого он знал когда-то. Антон очень хочет спать, но он не в силах оторваться от длинных пушистых ресниц, румяных щек, светлых растрепавшихся кудряшек и от ярко-красных, чуть приоткрытых губ, до сих пор хранящих отпечатки его собственных жадных поцелуев. Ему страшно хочется покурить, но следующая остановка только через пару часов, поэтому Антон прикрывает уставшие глаза всего лишь на секунду, только чтобы справиться с навалившейся сонливостью, и проваливается куда-то в пустоту. Ему снится огромное озеро и серый каменистый берег: маленький мальчик в коротких бежевых шортах и полосатой кофте, очень похожей на тельняшку, носится по камням, оставляя на них темные мокрые следы босых пяток, и когда он бежит вдоль кромки воды, рассекая белую пену волн маленькими детскими ножками, его светлые, отливающие золотом кудряшки забавно подпрыгивают вверх. — Антон! Антон! — зовет его мальчик, прыгая с камня на камень, и звонко смеется. — Антон! Антон открывает глаза и видит заспанное и немного взволнованное лицо Сашеньки, так сильно похожее на лицо маленького мальчика из его сна, как будто бы время в этом странном поезде вдруг повернуло вспять. — Тебе нужно лечь, — Сашенька сонно моргает, стискивает его руку ледяными пальцами и пытается встать, лениво ворочая ногами. Антон наклоняется к его лицу, ведет кончиком носа по теплой щеке, касается губами закрытых глаз, чувствуя, как подрагивают густые ресницы, мягко и невесомо целует растянутый в довольной улыбке рот и тихо шепчет, перемешивая свое горячее дыхание с чужим: — Спи, Сашенька. Он поднимается на ноги медленно, тяжело и как следует накрывает Сашеньку одеялом; снова опускаясь к его лицу, чуть касается губами прохладного лба, отстраняется и буквально падает на соседнюю кровать, сразу же зарываясь носом в жесткую подушку, пропитанную неприятной сыростью, сконцентрированной в холодном спертом воздухе, и вдыхает легкий аромат корицы, едва уловимым налетом оставшийся на поверхности грубой ткани. Он лежит неподвижно, ощущая как все вокруг расплывается, как все окружающие его предметы и даже собственное тело превращаются в текучую эфемерную субстанцию, разливаются и вытекают куда-то за границы его восприятия, сосредоточенного в небольшом купе скорого поезда. Через какое-то время движение прекращается, и на смену монотонному стуку колес приходит плотная насыщенная тишина, но Антон решает, что он слишком устал и слишком счастлив для того, чтобы тратить время на курение. В следующий раз он просыпается только в девять утра во время очередной остановки: с трудом поднимается с кровати, некоторое время любуется на безмятежное расслабленное лицо спящего Сашеньки, остро ощущая непонятное тянущее чувство, щемящее где-то в груди, и, резко отвернувшись, практически выбегает из купе, пока влажные соленые капли еще не успели скопиться в уголках глаз. Вокзал в Петрозаводске большой и оживленный — Антон смотрит на мельтешение вокруг, слушает голоса, сливающиеся в один протяжный гул, плохо воспринимаемый сонным уставшим разумом, и медленно убивает свой организм, глубоко вдыхая никотин в легкие. Он больше чем уверен, что выглядит со стороны как абсолютный кретин, но все равно улыбается, очень открыто и искренне, потому что сейчас он действительно счастлив и потому что это утро не похоже ни на какое другое утро в его жизни. Вопреки ожиданиям, которыми наполнены дурацкие романтические сказки, он не любит весь мир, не любит людей вокруг и даже все еще не любит себя, но совершенно точно безгранично любит одного очень особенного человека, и это кажется ему самым ценным подарком, который может преподнести судьба. Он приглядывается к людям, рассуждая о том, что у каждого из них есть своя собственная жизнь, а в этой жизни наверняка есть кто-то важный. Буквально вчера вечером у Антона в жизни не было никого — теперь у него есть Сашенька, и от осознания этого факта глупое сердце почему-то готово разорваться на части. Он отвлекается от своих размышлений, когда какая-то женщина предлагает ему рыбу и ягоды: Антон вежливо отказывается, но, нащупав в заднем кармане штанов тысячерублевую купюру, догоняет продавщицу и покупает две большие коробки с черникой и морошкой «на все». Вернувшись в поезд, он просит у проводницы бутылку воды и тщательно моет ягоды минералкой, а потом ставит их на стол перед спящим Сашенькой, чувствуя себя полнейшим придурком и совершенно непроходимым романтиком. Сашенька просыпается через пару часов: зевает и сладко потягивается, вызывая нестерпимое желание поцеловать заспанные глаза и сухие потрескавшиеся губы, растянутые в довольной улыбке; но Антон продолжает неподвижно сидеть на краю кровати, все еще опасаясь ненароком спугнуть это неожиданное, мерцающее всеми цветами радуги чудо, так легко нашедшее путь в его тусклую, темную, лишенную всякого цвета жизнь. — Ты давно проснулся? — Сашенька непринужденно берет его за руку и тянет на себя, поднимает голову, требовательно подставляя губы для поцелуя, и Антон глубоко вздыхает, отпуская себя: падает в объятия этого необыкновенного человека, целует его лицо и шею, прижимая к себе крепко мягкое теплое тело. Он коротко кивает между поцелуями, глубоко дышит в спутанные светлые волосы, вместе с воздухом впитывает в себя знакомый до дрожи запах корицы и чего-то давно забытого, но очень родного и личного. Запах, который он помнит из детства. — Что это? — Сашенька обнимает руками его шею и перебирает пальцами короткие волосы на затылке; от этого глаза непроизвольно закрываются, а разум норовит улететь в манящую пустоту, но Антон гонит сонный морок прочь и поворачивает голову, чтобы проследить за направлением взгляда веселых серых глаз. — Это твой завтрак. Надеюсь, ты любишь ягоды? — Люблю, конечно, — это же еда! — Хочешь еще что-нибудь? — Я хочу умыться, но мне лень, — Сашенька смеется, садится на кровати и, поставив одну из коробок с ягодами на колени, кладет в рот небольшую горсть черники. — Ммм. Очень вкусно! Антон обнимает его сзади, уткнувшись носом в горячую шею, медленно водит большим пальцем по мягкому животу и наслаждается тихими стонами, которыми Сашенька одаривает чернику и морошку, медленно пережевывая их, смакуя вкус каждой ягодки, попавшей в этот великолепный соблазнительный рот. — Ты снился мне. — Антон целует его шею, чувствуя губами нежный пушок на загривке, спускается ниже и отмечает легким прикосновением каждый позвонок. — Ты бегал по берегу озера, смеялся и звал меня. На тебе были смешные шорты и тельняшка. — Ты все помнишь! — Сашенька резко разворачивается, смотрит на него восторженным взглядом, наполненным слезами радости и выдыхает облегченно через приоткрытые, испачканные в чернике губы, словно выпуская из себя все затаившиеся внутри страхи вместе с воздухом. — Даже мою тельняшку! — Конечно, помню! Ты был такой маленький и хорошенький. Сколько тебе было? — Антон поднимает руку, аккуратно убирает упавшую на лоб светлую прядь и пытается понять, как он вообще смог так легко забыть все это. — Года четыре, наверное. По-моему, это был восемьдесят шестой. Не нужно быть великим математиком, чтобы посчитать, что Сашеньке тридцать девять. Он на целых три года младше и, хотя в их возрасте такая разница уже абсолютно незаметна, этот факт все равно умиляет Антона: он счастливо улыбается, все еще теребя в пальцах непослушную золотую кудряшку, а потом вдруг осознает очень простую, но страшную истину, и улыбка пропадает с его лица. — Мне очень жаль, Сашенька, но это был не я. — Он опускает руки и с отчаянием смотрит на застывший в недоумении взгляд. — В восемьдесят шестом родилась моя сестра, и я хорошо помню, что был рядом с ней весь этот год — помогал матери. — Подожди, может быть, это был восемьдесят пятый? — Антон ощущает, как подрагивающие холодные пальцы хватают его за руку, и чувствует мерзкую липкую тошноту, подступающую к горлу. — Я же мог перепутать. — В восемьдесят пятом я жил в интернате, а в восемьдесят седьмом мы уехали из Латвии и еле сводили концы с концами, так что меня просто не могло там быть. — Но как же так? Ты же помнишь меня, ты даже помнишь, во что я был одет. Антон видит слезы в чужих глазах и ему хочется разорвать этот несправедливый мир на куски, а потом разорвать вместе с миром и себя тоже. Яркими ослепляющими вспышками в голове бьется мысль о том, что он виноват, что он обманщик и присвоил себе чужую личность. Он так отчаянно мечтает быть тем человеком, которым Сашенька хочет его видеть, что готов прямо сейчас умереть, а потом переродиться заново. — Мозг — странная штука. Возможно, мы просто подпитываем ложные воспоминания друг друга, выдаем желаемое за действительное. — Он переплетает их пальцы, пытается заглянуть в чужие глаза, прочитать в сером, затопленном слезами омуте хоть какие-нибудь эмоции, но сталкивается только с тяжелым, гнетущим молчанием. — Прости меня, Сашенька, прости, что я не тот, кем должен был быть, прости, что я не твой Антон. Сашенька поднимает на него удивленный, немного испуганный взгляд, крепко, до боли, сжимает в руке его пальцы, впиваясь ногтями в ладонь, и робко улыбается, вместе с тихим мягким шепотом выпуская в пространство яркий ореол практически осязаемой нежности. — Но ты мой Антон! Какая разница, что было раньше, если теперь у меня есть ты. Теперь только ты — мой единственный и неповторимый Антон. Они обнимаются и целуются, забыв про терзающее их негодование и непонимание, про ягоды, оставленные на столе, и даже про дурацкое плато Путорана, приступом ложной ностальгии объединившее их, а потом разрушившее наивную, но такую искреннюю надежду на то, что в этой жизни не бывает случайностей. Антон счастлив и влюблен; он готов кричать об этом во все горло, надрываясь и срывая связки, он готов встать на колени и признаться всему миру в том, что с недавнего времени начал верить в случайности, верить в судьбу и даже в любовь с первого взгляда. Прямо сейчас он обнимает своего Сашеньку и строит планы на будущее, глядя в окно на медленно заходящее солнце, мелькающее сквозь проносящиеся мимо силуэты деревьев. И разве кто-нибудь сможет утверждать, что они не знали друг друга всю свою жизнь? — Знаешь, я тут подумал, а может быть, и не было никакого Антона. — Сашенька, закинув одну ногу на его колени, увлеченно перебирает бледно-оранжевые ягоды, оставшиеся на дне коробки, и тесно прижимается к груди теплым мягким плечом, щекоча золотыми кудряшками обнаженную шею. — Может быть, я его просто придумал. — С чего вдруг? — Антон хмыкает, скрывая торжествующую улыбку в пушистых светлых волосах, и оставляет невесомый поцелуй где-то в переплетении легких словно пух, вьющихся локонов, ловя губами запутавшиеся в них тонкие лучики заходящего солнца. — Возможно, потому что я не смог смириться с тем, что мне так сильно понравился совершенно незнакомый человек? Кто знает, ты же сам сказал, что мозг — странная штука. — Хотелось бы мне, чтобы никакого другого Антона не было в твоей жизни. — Какой ты собственник, — Сашенька смущенно опускает глаза, сжимает его запястье, ласково поглаживая выступающие вены, и обводит кончиками пальцев каждую косточку на руке, заставляя вздрагивать от методично накатывающих волн удовольствия. — Привыкай теперь, — Антон смеется и тянется губами к покрасневшим щекам, уверенным поцелуем отпечатывая всю глубину и серьезность так и невысказанных слов на нежной бархатистой коже. — В любом случае, мы уже вряд ли разгадаем эту загадку. — Я могу спросить у мамы! — В серых глазах вспыхивает азартное воодушевление, легким, но чрезвычайно болезненным уколом задевающее бедное влюбленное сердце. Почему ему так важно знать? — И как я сразу не подумал об этом? Она же наверняка помнит все лучше, чем я! — Сашенька вскакивает с места, оставляя на чужих коленях лишь ощущение эфемерного тепла, постепенно исчезающее под гнетом холодной иррациональной ревности, достает из сумки телефон и тут же разочарованно вздыхает: — Связи нет. — Скоро остановка, — Антон пытается улыбаться и мыслить оптимистично, упорно игнорируя мерцающее неоновым светом оповещение о том, что он серьезно влип, чуть менее суток назад возникшее в его голове. Вечером Сашенька достает из чемодана пакет с бутербродами и начинает вдумчиво сортировать их: тщательно проверяет каждый и откладывает в отдельную стопку те, что с сыром — Антону их есть нельзя; и Антон внимательно наблюдает за этими незамысловатыми действиями, пряча за лёгкой улыбкой невероятно сильное, практически болезненное чувство нежности, разливающееся в его груди. Когда поезд останавливается, протяжно и тоскливо скрипя ржавыми металлическими колесами, а долгожданная мобильная связь сигнализирует о своем возвращении парой столбиков в углу экрана, Антон тактично выходит из купе на улицу, вдыхает жадно прохладный вечерний воздух, наполненный совершенно отчетливым привкусом русского севера, зажигает сигарету и думает о том, что у него осталось всего несколько часов, чтобы успеть изменить свою жизнь полностью и смириться с этими изменениями. Он с завидным упрямством опускает глаза в землю, стараясь не смотреть на бледный силуэт, словно призрак застывший за окном вагона, и не вглядываться в выражение лица, преломленного призмой толстого грязного стекла. Антон вспоминает образ маленького белокурого мальчика из своих снов и отчаянно мечтает о том, чтобы этот образ жил только в его сознании, чтобы он принадлежал только ему одному, но действительность раз за разом отправляет его мечты в нокаут — этого мальчика никогда не существовало в его собственной реальности. Он пытается отвлечься от навязчивых мыслей, представляя себе, как выглядит Сашенькина мама: она наверняка такая же милая и уютная, как ее сын, и Антон уже заранее любит ее всем своим сердцем за то, что она подарила ему возможность встретить на своем пути это средоточие абсолютной светлой любви и наконец в полной мере почувствовать то, что он не был способен чувствовать раньше. Антон возвращается в поезд в хорошем настроении, с широкой улыбкой на лице, твердо решив, что будет жить настоящим, что выкинет из головы и оставит в прошлом все то, что в нем было или даже не было, но бледное растерянное лицо и разочарованные серые глаза отрезвляют затуманенный счастливыми мыслями разум лучше любой пощечины. — Что-то случилось? — Он падает на колени, сжимает в руках прохладные дрожащие ладони и пытается поймать наполненный печалью потерянный взгляд: Сашенька отворачиватся, отрицательно мотает головой, снова поворачивается и кивает, наконец-то поднимая на него влажные покрасневшие глаза. — Я спросил у мамы, помнит ли она мальчика Антона, с которым я познакомился, когда был на плато Путорана, а она ответила, что я никогда там не был, — он сглатывает и вздыхает очень тяжело, словно ему остро не хватает того количества кислорода, которым наполнено маленькое пространство купе. — Но как это возможно? Как ты можешь помнить то, чего никогда не было? — Ты же помнил… — Сашенька улыбается ему печально и виновато, как будто сейчас настала его очередь извиняться за странные и удивительные игры разума, которые они теперь уже окончательно разделили на двоих. — Мама сказала, что в детстве я очень любил рассматривать фотографии, которые мой папа сделал, когда ездил на плато Путорана, и каждый раз он обещал, что однажды обязательно возьмет меня с собой. Я больше всего на свете мечтал об этом, но потом папа умер, мечта так и осталась мечтой, а со временем забылась окончательно. Возможно, встреча с тобой всколыхнула эти воспоминания, и я выдал желаемое за действительное. — Но почему именно я? — Не знаю. Но, как я и сказал, ты очень сильно понравился мне, понравился с первого взгляда. Может быть, дело в этом? Антон не отвечает; он встает с пола и садится на кровать, все еще держа в руках влажные дрожащие ладони — самое ценное сокровище, которое когда-либо было в его жизни. До конца пути у него есть еще несколько часов, хотя на самом деле не осталось больше ни одной секунды — он уже достиг той точки невозврата, к которой так упорно стремился. Что такое секунды или даже часы промедления, когда впереди ждет только бесконечность? — Послушай меня, Сашенька, я не знаю, что это за игры разума и как их объяснить, но одно я знаю точно — я влюблен окончательно и бесповоротно. Так какая разница, что было раньше и кем мы были, если прямо здесь и сейчас я безумно люблю тебя и хочу провести рядом с тобой как минимум всю оставшуюся нам вечность? Он замирает, слушая, как бьется собственное сердце в груди, как оно мерно отстукивает удары через равные промежутки, и успокаивается постепенно, окончательно принимая вынесенный ему приговор. Антон ничего не ждет: ему не нужно понимание, жалость и даже взаимность — он препарировал себя полностью, сделал то, что должен был сделать, то, к чему шел последние двадцать два часа, а может быть, и всю свою долгую жизнь. Ответ для него не важен — он дал себе его сам и стал абсолютно свободным. — Да, думаю, что я тоже влюблен в тебя, — Сашенька кивает и прикусывает нижнюю губу, игриво закатывая глаза, глубоко вздыхает, чуть сильнее сжимая пальцами все еще крепко держащие его руки, и Антон совершенно отчетливо видит перед собой одетого в смешные шортики и тельняшку четырехлетнего мальчика, первый раз признающегося в любви. Теперь он наконец-то понимает, что этот мальчик был с ним всегда: жил где-то глубоко в сознании и все эти годы усердно вел его за руку только для того, чтобы однажды привести сюда — в СВ поезда Москва-Кемь. Он закрывает глаза, подносит к губам нежные ладони, согретые его собственными руками, и широко улыбается, замечая, что они больше не дрожат. Сашенька внимательно наблюдает за неумолимо приближающимся вокзалом, облокотившись на поручень окна в коридоре вагона, и вся его поза носит отпечаток какой-то тихой невесомой грусти. — Печально, что эта поездка закончилась, — отвечает он на невысказанный вслух вопрос, и поворачивает голову, когда Антон прижимается к нему сзади, пропуская спешащих на выход пассажиров. — Через пару минут начнется другая — гораздо приятней и интересней, — Антон улыбается, незаметно целуя его в макушку, и слышит радостное хихиканье, до краев наполненное предвкушением совершенно нового, но несомненно счастливого приключения. Он смотрит на старый клетчатый чемодан, небрежно оставленный в проходе, на свою дорожную сумку, лежащую сверху, на медленно подплывающий к краю вагона перрон и на золотистые кудряшки, мелькающие перед глазами и щекочущие ноздри, — на все те вещи, который изменили его жизнь всего лишь за какие-то сутки — и понимает, что ему тоже немного грустно. Антон думает о том, что впереди их ждет великое множество других путешествий, в каждом из которых они непременно будут вместе, но прежде всего он обязательно отвезет своего Сашеньку на плато Путорана — туда, где они познакомились, когда были маленькими детьми.