Шоколадница

— Уважаемые пассажиры, поезд отходит в восемь часов сорок минут, приготовьтесь к посадке, — произнёс металлический голос из динамика на вокзале, и молодая женщина в розовых брюках подняла покрасневшие глаза на табло. Кое-кто в зале ожидания принялся, кряхтя, подниматься с удобных деревянных скамеек. Скучающая малышня толпилась у автомата со сладостями, взрослые торопливо допивали растворимый кофе из соседней машины. Мокко, макиато, американо — двадцать граммов за стаканчик. Руфине до боли в зубах хотелось горячего шоколада, но сил встать и пройти к автомату, что находился у выхода, она не нашла. Только смяла очередной, насквозь мокрый бумажный платочек с запахом клубники и не глядя бросила его в урну. Несмотря на ранний час, урну уже переполняли блестящие упаковки от автоматных сладостей — жители провинции, скучая в ожидании поезда на столицу, развлекались дегустацией конфет и батончиков из недавно установленного агрегата. То и дело в зале ожидания раздавался глухой грохот — то бутылка газировки или упаковка вафель падала в пластиковый поддон. За двенадцать лет, которые Руфина провела в столице, пригородный вокзал изменился до неузнаваемости. Унылый, вечно грязный зал ожидания, где из развлечений был один газетный киоск и буфет с черствыми пирожками, превратился в современное пространство с обязательными для любого общественного места Макдональдсом и Старбаксом, а здание вокзала, которое Руфи помнила полуразрушенным и обшарпанным, сияло свежей штукатуркой. Лишь жители остались прежними — даже застилавшие глаза слёзы не мешали выхватывать из толпы знакомые, пусть и постаревшие, лица. Яркую Руфину, которая молча плакала на скамейке у кассы, почему-то никто не узнавал. Но внимания ей сейчас хотелось меньше всего. Вчера Руфи похоронила тётушку. Вернее, услышала звонок тетушкиной подруги госпожи Ланзо, с трудом откопавшей её номер среди читателей единственной в городке библиотеки, села вечером на последний поезд и приехала в родную провинцию. А когда Руфи пришла в дом, который отвыкла считать своим за эти двенадцать лет, тело единственного родного ей человека уже лежало в земле, а три пожилые женщины собирали стол на поминки. И при виде их увядших, неприветливых лиц Руфина пожалела о привычке брать незнакомые номера. Агнессу Ромберг проводили трое — учительница английского из руфининой школы, соседка, чьего имени Руфина не помнила, и госпожа Ланзо. Библиотекарша, как самая уважаемая женщина в городе, занималась похоронами. Глотая слёзы, Руфина догадывалась, почему ей сразу не сказали о смерти тетушки. Наверное, посчитали её неблагодарной — раз она наведывалась в родной дом лишь изредка, даже не на праздники. Подруги тетушки не знали, что Руфина и была бы рада устроить её в столице — вот только госпоже Агнессе наросший на ней мох стал казаться уютным. Юной современной племянницы и шумной столицы она немного побаивалась — куда лучше было остаться здесь, в знакомой обстановке. А Руфина и не пыталась её уговаривать. Во-первых, она плохо знала тетушку — если Агнесса и рассказывала что-то, то не про себя, а про многочисленных подруг. Во-вторых, Руфи, к счастью, не переняла у старшего поколения обычая стоять над душой. Захочет — переедет. У госпожи Ланзо двое сыновей давным-давно уехали, а она до сих пор сидит в своей библиотеке. Значит и тетушка может не торопиться с переездом. Агнесса ничего не обещала племяннице — зато, когда та приезжала, принималась жаловаться, мол, настоящая жизнь в столице. Руфина, ставшая с возрастом раздражительной и мрачной, кисло кивала. Глядя на тетушку, она только и думала, как бы выбраться из этого захолустья поскорее. Глухомань на её глазах превращалась в чистенький коттеджный поселок, но нравы здесь оставались глубоко провинциальными — Руфину, которая приезжала домой в неоново-розовом автомобиле, провожали бесконечно осуждающими взглядами. Кумушки жадно выпытывали, как у неё дела, и горестно покачивали головами, когда узнавали, что Руфи, которую они знали школьницей, всего лишь директор кондитерской в центре города, а не жена и мать. От таких намеков Руфину передергивало. Десять лет назад она вычеркнула Пелле из своей жизни и не хотела пускать в неё — и в себя — никаких мужчин. Но убедить кумушек, что тема её личной жизни — это табу, было дохлым номером. К этой пресловутой личной жизни и свелись вчера разговоры подвыпивших женщин. Руфина, боясь поднять взгляд, сидела во главе стола перед бутылкой с тёмно-красным вином, а со всех сторон на её втянутую в плечи голову колючим градом сыпались бесконечные упрёки. Вспомнив красное от гнева лицо госпожи Ланзо, Руфи чуть было снова не забилась в рыданиях. Но металлический голос настойчиво повторил, что пора садиться на поезд. Руфина подхватила сумку и поплелась к выходу. Вчера она приехала на поезде — просто была не в том состоянии, чтобы садиться за руль. И вообще куда-то ехать. Но того требовали приличия, а провинциальные привычки всё ещё оставались в Руфине слишком сильны. Именно они заставили её вчера выслушивать ужасные разговоры. Руфи ничем не могла возразить — все её доводы разбивались о злобную напористость госпожи Ланзо. Библиотекарша, всегда такая милая и спокойная, вгоняла обессилевшую Руфину в слёзы своими застольными тирадами, и, кажется, наслаждалась этим. Руфи знала, что она на такое способна — Устин рассказывал. В тот вечер Руфина поняла, почему он никогда не мог назвать госпожу Ланзо мамой. Только матерью. И то — он, сорокалетний мужчина, давился этим словом, будто в горле у него застряла какая-то мерзость. С двенадцати лет Руфи тоже не называла так тетушку — не смогла простить ей ужасной истории, которую та легкомысленно рассказала впечатлительной девочке. Младшая сестра Агнессы, Беата, такая же смешливая и темноволосая, как дочь, понесла в шестнадцать лет от одноклассника — учительница английского не раз ставила родителям Руфины двойки. Беременность Беаты долго не была заметна, хотя новые деньги ввели, когда Руфине исполнилось восемь. И стоило тайне вскрыться, патриархально настроенные соседки общими усилиями принялись расшатывать неокрепшую психику Беаты. Из самых лучших побуждений — как думали они сами — соседки уговаривали растерянную девушку сохранить жизнь новому человеку. Лишённая поддержки парня, который трусливо слился, как только речь зашла о совместном будущем, Беата поверила нелогичным аргументам. К тому же, избавляться от ребёнка оказалось уже поздно. Доводы скучающих кумушек, обгладывавших громкую новость с удовольствием стервятников, показались ей вполне резонными. Соседки обещали Беате чуть ли не золотые горы, которые свалятся на неё после рождения ребёнка. Агнесса — старшая, правильная — лишь с ужасом покачивала головой, прислушиваясь к этим разговорам. Она училась на доктора и знала, что на самом деле ждёт её доверчивую сестричку. И ничего хорошего там не было. Девушка попыталась раскрыть Беате глаза, открыть ей неутешительную правду. Она даже была готова воспитывать ребенка, чтобы добрая, но непутёвая сестра смогла закончить школу и выучиться на что-то приличное. Но соседкам Беата доверяла больше. Они заменяли им с Агнессой мать. И Беата легковерно согласилась с ними, будто всё обойдётся как нельзя лучше. В те далёкие годы медицина городка находилась в таком же удручающем состоянии, как штукатурка на фасаде вокзала — и врачи безразлично смотрели надрывающуюся в воплях Беату. Агнесса, сама ещё молоденькая и перепуганная криками сестры, не попросила врачей сохранить Беате жизнь. А тех беспокоил лишь комочек плоти в её животе. Беата умерла, не успев поглядеть в лицо дочери. Зато Агнесса взяла племянницу на руки, и, разглядев в плачущем лице знакомые черты, не смогла от неё отказаться. Казалось бы, всё закончилось не так уж плохо, но для Руфины это была самая ужасная история. И её вчера в красках пересказывала госпожа Ланзо — в красках настолько ярких, будто она в те годы, такая же впечатлительная молоденькая девушка, видела этот кошмар своими глазами. Да, в юности Коринна Ланзо несколько раз пересекалась с сестрой Агнессы. Но Беату Ромберг все матери всегда описывали дочерям как распутную, порочную и гнусную личность, не достойную ни малейшего сочувствия. И такой же госпожа Ланзо вчера назвала Руфину. Руфи и не пыталась думать, почему вместо соболезнований пьяная библиотекарша бросилась в оскорбления. Она грохнула неудобным стулом, на котором и так с трудом умещалась, и, сдерживая слёзы, ушла на второй этаж, хоть это и было нелегко. Восемь крутых ступенек, выкрашенных облупившейся лавандовой краской. Расплакаться на глазах у этих фурий было бы не лучше. Она припёрла дверь стулом и, выключив свет — вечером в августе делалось совсем темно — долго лежала на узкой кровати и с пустой от усталости головой разглядывала голую стену. Внизу совершенно чужие люди продолжали спорить злобно и неразборчиво. Вслушиваться не хотелось — Руфина и без этого почему-то чувствовала себя виноватой. Не надо было ей тогда брать трубку. Выйдя на перрон, Руфи запустила пухлую руку в глубину сумки. Миловидное лицо с большими карими глазами на мгновение содрогнулось, а тонкие стрельчатые брови сдвинулись в болезненной гримасе. На дне сумки лежала недоеденная шоколадка. Вчера Руфина долго не могла уснуть и ворочалась на тесной кровати в своей девичьей спаленке. Без привычного ортопедического матраса ныла спина, и Руфина бессильно плакала, пряча лицо в мокрой подушке — никто не мог её пожалеть. Она никому не рассказала о смерти тётушки — даже некогда любимой Брун — и теперь сдавленно всхлипывала, оставшись лицом к лицу с одиночеством. То — вечно голодный страшный зверь, который долго притворялся верным другом — плотоядно облизывалось, притаившись за вешалкой с тетушкиными кофтами. Ничто не мешало ему прыгнуть из тёмного угла и столкнуть обессиленную Руфину в бездну самоуничтожения. И оно перегрызло бы горло плачущей девушке. Но в следующую секунду звенящую тишину летней ночи нарушил бесцеремонный шорох шоколадной обёртки. Утерев слезы, Руфина потянулась к сумке и вытащила шоколадку — она всегда носила с собой про запас несколько плиток. Эта привычка жила с ней так давно, что Руфи даже не могла припомнить момента, когда любимой сладости под рукой не оказывалось. Дрожащими пальцами она торопливо отломила кусочек мягкого, уже начавшего таять шоколада, и забросила в рот, словно горькую пилюлю. Зверь за вешалкой затих и поджал хвост. А Руфина, почувствовав на языке знакомый вкус шоколада, тёплый и обволакивающий, как шёлк, тут же успокоилась, словно младенец, которого наконец приложили к груди, чтобы он не надрывался от криков. Солёная карамель липко хрустела на зубах. Из зажмуренных глаз Руфины медленно выкатились две блестящие слезинки. Она не любила тётю, нет — перестала любить после той ужасной истории. С возрастом Агнесса Ромберг привыкла думать, будто сестра сделала всему городку величайшее одолжение, когда сохранила ребёнка. Если бы Беата решилась на аборт, её не ждало бы ничего, кроме бесконечного осуждения — кумушки ни во что не ставили женскую жизнь. К двенадцати годам Руфи успела это заметить. Обычно она не любила размышлять — это не мешало Руфине отличаться поразительной наблюдательностью. Она смотрела и запоминала, но у неё ни разу не возникало мысли подвергнуть критике действия тех же кумушек, которые отговорили Беату от аборта. Однако в тот день Руфи специально купила шоколадку, чтобы думалось легче, заперлась в комнате и принялась крутить шестерёнками. Она знала маму лишь по фотографиям — одну Руфи стащила из семейного альбома и спрятала у себя. На ней миловидная пышечка-груша лукаво улыбалась краем маленького рта, искоса глядя в камеру. Лицо у неё было совсем детское, да и взгляд больших тёмно-карих глаз не отличался серьёзностью. Этой девушке бы ещё гулять с подружками во дворе после школы и кататься на качелях. А не нянчить ребёнка. Вывод оказался ужасающим. Руфина отшвырнула шоколад и громко заплакала, уткнувшись лицом в поджатые колени. Её милая круглолицая мама могла бы закончить школу, выучиться на что-нибудь умное, уехать в столицу и полюбить кого-то лучше, чем трусливо сбежавший одноклассник. А Руфины просто не было бы. И не пришлось бы никому после школы раздумывать над страшными проблемами взрослых, ища поддержки у шоколада. Но Беата послушалась соседок, которые были ей никем, и оставила жить человека, который, может быть, совсем не хотел рождаться и тем более — любить тетушку Агнессу. Зря она это всё рассказала. Пусть бы Руфина дальше жила в счастливом неведении и называла тётушку мамой... О том, виноват ли был тот одноклассник, Руфина не задумывалась — человеческую анатомию им ещё не объясняли, и девочка весьма смутно могла представить, как всё произошло на самом деле. Возможно, её отец до сих пор жил с ней в одном городе, но найти его у Руфины желания как-то не возникало. В свидетельстве о рождении вместо мужского имени стоял прочерк — и Руфи с уверенностью полагала, что никакого отца у неё и нет. С тех пор она не расставалась с шоколадом — с тающим квадратиком за щекой жизнь ненадолго становилась чуть лучше, а сладкая липкость отгоняла слёзы. Вот только с тоской по матери Руфина скоро смирилась, а от тяги к сладкому избавиться не смогла. Без сахара она, обычно весёлая и доброжелательная, становилась такой вспыльчивой, что начинала себя ненавидеть. И чем дальше, тем сильней и непреодолимей эта страсть становилась. Вчера шоколад унял слёзы и помог уснуть — некрепко и ненадолго, ведь внизу по-прежнему спорили соседки, а утренний поезд отходил рано. Руфина было подумала навестить коллег в булочной, где работала перед тем, как уехать, но скоро эту мысль отогнала. Спустя двенадцать лет, что женщина провела в столице, товарки могли забыть её — слишком мало от весёлой худенькой Руфи осталось в расплывшейся и угрюмой госпоже Ромберг. Утром, спускаясь в гостиную, с сумкой через плечо, Руфина, заплаканная и разбитая, думала уехать на первом же, пятичасовом поезде. Но вид грязных тарелок и блюда поминальной выпечки заставил её испустить долгий сердитый вздох и засучить рукава. Руфи не могла уехать просто так и оставить тетушкин дом в полном раздрае. Пришлось, утирая слёзы, мыть посуду. Это оказалось на редкость неудобно — в городе Руфина редко пользовалась столовыми приборами, а если вдруг и приходилось, то посудомоечная машинка всегда работала исправно. К раковине женщина подходила только если набрать воды в чайник. А тут пришлось долго и нудно намыливать каждую тарелку, споласкивать, насухо вытирать и ставить в сушильный шкафчик. Мыльная вода брызгала на растекшийся по краю раковины живот, и влажные пятна на розовой футболке с новой силой вызывали едва унявшиеся слёзы. Тесноватая и коротковатая футболка была домашней — вчера вечером госпожа Ланзо своим звонком выдернула Руфину прямо из кровати, где та доедала пиццу с орехами и шоколадом — не потому, что хотелось есть. Руфи уже и не могла вспомнить, когда ела в своё удовольствие, а не заедала горе. Закончив с посудой — уборка чуть залечила источенные страданием нервы — она оглядела кухню, какую-то пустую и осиротевшую, и горестно выдохнула, когда взгляд остановился на остатках выпечки. Притронуться к печеньям и булочкам она побрезговала, хотя желудок уныло ворчал, требуя своего. Увы, авторство госпожи Ланзо сразу угадывалось в очертаниях сухих, чёрных от вытекшего сахара булочек, жёстких, как подошвы. Устин как-то говорил, что его мать ужасно готовит. Но Руфи и не подозревала, насколько. И потому без раздумий бросила булочки к помоям. Раньше она никогда не выбрасывала еду — наоборот, одна мысль об этом казалась Руфине святотатством. Однако при виде опустевшего блюда с неуместно пышной росписью ей полегчало. Забрав сумку, она кинула последний взгляд на круглый стол перед продавленным диваном, за которым когда-то поспешно завтракала перед школой, чёрный квадрат телевизора, картину с аляповатым натюрмортом — разломленные гранаты, блестящие апельсины и груши, всегда казавшиеся подгнившими. Ни разу, приезжая сюда, Руфи не испытывала ностальгии. После того, как она в двенадцать лет побывала в столице, обстановка родного дома стала казаться ей до неприличного бедной. По-хорошему, тут всё надо было переделывать — сорвать старенькие обои, вынести громоздкий шкаф, купить новые покрывала на диван и кровать… Руфи не раз пробовала уговорить тетушку на ремонт — но Агнессе жаль было расставаться с рухлядью, которая помнила её ещё молодой. Так Руфина и махнула рукой. И заперла дверь на ключ. Может быть, однажды она вернётся сюда. Когда вновь обретёт утерянную в двенадцать лет жажду жизни. Поезд уже стоял у перрона, и проводники в красной форме, которая казалась ещё ярче на фоне темно-голубого августовского неба, помогали пассажирам забраться в вагон. Руфи увернулась от заботливых рук и толкнула тамбурную дверь. В последний момент, измученная бессонной ночью, слезами и голодом, она забыла, что может не протиснуться в проём — и слабо улыбнулась, когда проводница ласково подтолкнула её. Руфина хотела устроиться где-нибудь в уголке, чтобы никого не видеть и спокойно подремать по дороге — но вагон был полон людей, которые торопились в столицу на учёбу и работу. Девушка засомневалась, сможет ли найти незанятое сиденье, и тяжело вздохнула, увидев, что широкие диваны развернуты друг к другу, а напротив единственного свободного сидит молодая — не старше её самой — женщина с двумя небольшими дочерьми. Худшей компанией могла бы оказаться только мамаша с младенцем. Между сиденьями стояли столики — Руфи неловко задела животом край пластиковой столешницы, прежде чем целиком занять сиденье колоссальными бёдрами. Соседка, поглощённая вниманием дочерей, даже внимания на неё не обратила. Руфина устало прикрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья — прислониться к окну она не могла. Бёдра мешали. Мать, курносая, с длинными волосами, заплетенными во множество косичек, стянутых в хвост на темени, жизнерадостно чавкая, жевала резинку. Волосы её казались розовыми — столько цветных нитей в них было вплетено. Дочки красовались такими же прическами — у старшей косички были синие, у младшей — неоново-зелёные. Челюсти и румяные щеки всех троих ритмично двигались. Лежавший на коленях живот молодой женщины, обтянутый джинсовой курткой, весело вздрагивал. По-детски пухлые девочки нежно жались к ней, не сводя внимательных взглядов с её несимпатичного, но цветущего лица. Руфи не понимала, почему они смотрят с таким ожиданием, но внезапно на губах женщины вспух мутный розовый шар — она учила дочерей надувать пузыри из резинки. Девочки старательно дули щёки, но пузыри у них пока получались маленькие и быстро лопались, растекаясь по губам розовыми лохмотьями. Руфи скривилась и прикрыла глаза. Мир потерялся в ровном, как удары сердца, стуке колёс. — Извините… Руфина крупно вздрогнула, отчего всё её тело заколыхалось, как морские волны в ветреную погоду, и распахнула глаза. Поезд по-прежнему ехал мимо пустырей, заросших за двенадцать лет нарядными новостройками. Троица любителей жвачки ушла, и на их месте восседала дама лет пятидесяти в белом платье в мелких коричневых цветочках. Симпатичная, с пышной прической на коротких светлых кудрях. И хотя на губах её замерла виноватая улыбка, глаза светловолосой дамы были такими грустными, что Руфи не стала сердиться за прерванный сон и кивнула, готовая к разговору. А соседка между тем деликатно осведомилась: — Вам нехорошо? — Нет, я просто уснула, — отрицательно тряхнула головой Руфина и с трудом растянула губы в вежливую улыбку. — А что, я так плохо выгляжу? Дама в белом поджала губы, и её проницательные тёмные глаза задумчиво остановились на лице Руфи. — На самом деле да, — признала она с сожалением. — Вчера было воскресенье, вы разве не отдохнули? — На ночь глядя поехала на поминки, — созналась Руфи, растирая щёки ладонями. — Не выспалась. А ведь она и вправду сегодня утром даже краем глаза не посмотрела в зеркало. Блондинка кивнула, всем своим мягким добродушным видом выказывая самое горячее сочувствие. На мгновение в её ласковых очах промелькнуло что-то не совсем приятное, похожее на недоумение — пристальный взгляд скользнул по цикламеновой футболке со стразиковым принтом в виде бабочки, брюкам цвета клубники со сливками и в раздумьи замер на розовых кедах, зашнурованных атласными лентами. Да, яркий наряд, больше подходящий для праздника в детском саду, а не поминального ужина. Но Руфи любила розовый — пожалуй, слишком. К тому же, вчера она не успела переодеться — так и поехала в домашнем. Хорошо хоть брюки не запачкала шоколадом. Вот только футболка была несвежая, и Руфина покрепче прижала пухлые руки к бокам. А хотя даже если бы эта симпатичная дама пожаловалась на запах, Руфи не обиделась бы. В другой раз она бы разозлилась на незнакомку — тем более, та так бесцеремонно нарушила её сон. Но сейчас Руфине, обычно сильной и боевитой, как нельзя больше хотелось поплакать на чьих-то тёплых руках. Дама в белом была кругленькая, но не слишком полная, и Руфи подумала, что детям блондинки, должно быть, очень уютно отдыхать в её объятиях. Вполне могло оказаться, что никаких детей у неё нет, но блондинка невольно представлялась чьей-нибудь мамой. Доброй, которая принесёт ребенку нарезанные фрукты, и одновременно строгой — сдвинь она брови, эти темные блестящие глаза наверняка вогнали бы в трепет самое капризное существо. Дама молчала, поджав резко очерченные губы в очень знакомой манере — словно боялась отвлечь попутчицу от горя. На самом деле, Руфи не так уж горевала по умершей тётушке, и плакала скорее от обиды на злословных соседок, чем от тоски. Но долго блондинка молчать не смогла — наверное, была столь же разговорчивой, как сама Руфина. Хоть и губы её были сжаты, незнакомка явно хотела поделиться чем-то важным. — Может, хотите чаю? — не выдержав, дама потянулась к хозяйственной сумке, что занимала почетное место у окна. — А то проспите свою остановку. Руфи отказалась — чай раздразнил бы пустой желудок, а от голода и так уже звенело в ушах. Нет, она не сходила с ума, если в животе ничего не было целых пятнадцать минут. Она вполне могла потерпеть. В отличие от некоторых… Руфи вспомнила миловидное личико той, к которой семь лет назад ушла её дорогая Брун, и невольно стиснула зубы. Блондинка пожала плечами и, опустив взгляд, любовно поправила голубую ленту, которой была перевязана небольшая коробочка, стоявшая у неё на коленях. — А я вот сына еду навестить, — печально вздохнула дама. — Он у меня… в санатории, — нерешительно прибавила она после короткой паузы, и выражение лица у неё сделалось такое, будто в горле у неё застряла горькая пилюля. — Болеет? — глухо отозвалась Руфина. Она никогда не считала способность сострадать своей сильной стороной, но промолчать было бы откровенным хамством. Блондинка махнула рукой, и лицо её сморщилось, как у готового заплакать человека. — Доктор его говорит, что ему нельзя жирное, — сокрушенный вздох вырвался из пышной груди дамы после недолгого молчания, — я вот приготовила ему пиццу с клубникой. Специально пекла без масла. Поговорю с ним, может он, согласится поесть. Мой прошлый гостинец он стравил в туалете, — прошептала она уже себе под нос, и так горестно, что у Руфины в груди что-то содрогнулось и оборвалось, как ёлочная игрушка на истлевшей подвеске. Сыну этой дамы могло быть и пятнадцать, и тридцать пять. Но знакомые — слишком знакомые черты её приветливого лица заставили Руфину крепко задуматься. Человек, который пришёл ей на ум, точно не мог страдать такой странной болезнью. — Простите, — снова извинилась дама. — Я просто уже устала. Хочу, чтобы он поскорее поправился. — Ему хоть лучше, чем по сравнению…с прошлым разом? — прошептала Руфина пересохшими губами и невольно подалась вперёд, снова задевая животом столик. — Лучше, но раньше весны он вряд ли приедет. Доктор говорит, его сейчас опасно оставлять с нами дома, тогда всё будет зря, — рот блондинки снова сжался в прямую линию, словно какая-то ужасная тайна рвалась из её уст. — Так а чем он болеет? — со всей возможной тактичностью спросила Руфина, наклоняясь ещё ближе, но плохо скрытое любопытство пробилось наружу и засверкало во взгляде нетерпеливым огоньком. — Он анорексик. Руфина отшатнулась, будто громом поражённая. Круглое лицо её вытянулось, а глаза в одно мгновение заполнились ужасом. Дама молчала, стыдливо отвернувшись к окну, а её пухлые пальцы — на безымянном застенчиво поблескивало обручальное кольцо — нервно теребили голубую ленточку. Утром Руфи и подумать бы не могла, что кому-то в этом мире больнее, чем ей. Металлический голос объявил остановку. Руфина подхватила сумку и неловко сдвинулась к краю сиденья. — Извините, — пробормотала она и сама чуть не расплакалась от стыда. — Я не хотела вас расстраивать. Я очень надеюсь, что ваш сын поправится. Вы очень приятная женщина, — вспыхнув до ушей, выпалила она под конец. — Но мне пора выходить. Моя остановка. Дама медленно подняла голову, и её покрасневшее от едва сдерживаемых слёз лицо под нимбом взбитых кудрей озарилось слабой улыбкой. — Вам тоже удачи, — пожелала она бесцветным голосом. — Вы милая девушка. Остановившись у тамбурной двери, Руфина оглянулась на незнакомку. Та безмятежно глядела в окно, и можно было подумать, что эта дама, такая спокойная, с этой коробочкой, в белом платье, просто едет насладиться последними теплыми днями куда-нибудь на курорт. В санаторий. Руфина совсем забыла, что желудок у неё пустует уже несколько часов. Проводница снова помогла ей протиснуться в проем. Но девушка вдруг впервые за свою тридцатилетнюю жизнь вдруг смутилась и пролепетала проводнице неуклюжие слова благодарности. И только выйдя на перрон, она поняла, почему лицо женщины в белом всё это время казалось ей таким… таким привычным. Словно Руфи давно её знала. Это была мама Пелле.