Шоколадница

У госпожи Тэгнелл при виде розовых стен санатория каждый неизменно сжималось сердце. Уже четвертый месяц, раз в две недели, она приезжала сюда навестить сына. В другие воскресенья её заменял Расмус — в отличие от многих отцов, он всерьёз беспокоился о здоровье младшенького и рад был бы видеть его почаще, если бы доктор не прописал Олле встречаться с родителями как можно реже. Сын, казалось, совсем не радовался их редким визитам — наоборот, стоило отцу или матери переступить через порог, держа перед собой гостинец, он откидывал свою обычную апатию и набрасывался на родителей с раздражением, которого они никогда не замечали в когда-то сдержанном, спокойном ребёнке. Хотя, каком ребёнке — Олле зимой стукнуло двадцать. У Расмуса получилось это принять, а вот Майя до сих пор видела в угрюмом парне пухленького малыша, которого она вечно уговаривала скушать ещё ложечку. И Олле это страшно бесило. Майя уже привыкла, что Олле не выходит её встречать. Доктор Ульсон, лечивший паренька, предупреждал её об этом, но Майя всё равно ёжилась, подходя к его номеру. От широкой двери с золотыми цифрами наверху словно бы веяло каким-то смертным холодом, как из склепа. По словам доктора, Олле целые дни проводил в постели, стоически отказываясь принимать пищу в общей столовой и выходить на контакт хоть с кем-то, кроме доктора и медсестер. И за три месяца, что юноша провёл в санатории, ничего не изменилось. Ведь когда Майя переступила порог номера, её сын лежал на кровати у зашторенного окна — в том же положении, в каком его застал Расмус в прошлое воскресенье. И карие глаза, окруженные глубокими тенями, смотрели не на застывшую в проеме Майю, а куда-то в сторону, в пустоту. Майе снова — в который раз — показалось, будто она очутилась в сумасшедшем доме. — Здравствуй, сынок, — произнесла она дрожащим голосом, который совсем не походил на её обычный, девически звонкий, и поднесла к груди коробку с гостинцем, будто собиралась обороняться ей, как щитом, от исхудавшего до истощения паренька. — Привет, — раздалось в ответ столь тихое, что только чуткий слух матери мог отличить этот шёпот от свиста сквозняка. Голос Олле никогда не был громким, но сейчас он звучал совсем слабо, точно у умирающего. И выглядел паренёк не сильно лучше. Истаявший, бледный, как смерть, он лежал под толстым белым одеялом, не зная, как ещё спрятать свою ужасающую худобу. Госпожа Тэгнелл видела только обрамлённое темными волосами лицо и почти прозрачную руку, которая лежала на подушке неподвижно, точно каменная. Кончики тонких пальцев посинели. Это страшное, худое существо нисколько не походило на её сына. — Как ты себя чувствуешь, милый? — так же тихо спросила Майя, опускаясь в кресло возле кровати. Олле поморщился, свернулся тугим клубочком под одеялом и обхватил себя за плечи, жалея, что у него нет на спине раковины, в которую можно бы спрятаться и закрыть за собой дверь, как улитка. В глубине души юноша всё ещё с детской преданностью любил маму, но сейчас её соболезнования казались назойливыми и раздражали. Он здоров. С ним всё в порядке. Просто он не такой, как они…все. Не толстый. — Олле, — беспомощно позвала его Майя. Олле глубоко вдохнул и стиснул зубы, ожидая, когда в темной коробке его памяти покажется язычок розового пламени. Иные люди, чтобы успокоиться, принимаются считать до десяти — Олле же, когда что-то его раздражало, сосредотачивался и представлял девушку в розовом. Образ длинноволосой шатенки с чарующе-забавной грушевидной фигурой, которую Олле видел когда-то очень давно, почему-то действовал на паренька чудо как умиротворяюще. — Всё в порядке, мама, — медленно процедил Олле, по-прежнему боясь смотреть в её ожидающие, переполненные беспокойством глаза. — Доктор Ульсон перевёл меня на лечебное питание, — прибавил он со вздохом, зная, что мама обязательно об этом спросит. Они все были просто помешаны на еде. — А лекарства? — обеспокоенно уточнила Майя. — Он прописал тебе нейролептики или что-нибудь для набора веса? Олле шумно вдохнул через нос, сдерживая рвущийся из груди злобный вопль. Когда успокоиться не получалось, он закрывал глаза и представлял эту девушку в розовом идущей. Как наяву видел её величественно колышущиеся ягодицы, чье волнение передавалось сочным рулонам плоти на спине, обтянутым тоненькой футболкой цвета клубничного мороженого, колоннообразные бедра, что соприкасались до самых колен, бесформенные, искажённые свисающими складками ноги… Олле медленно выдохнул, со стыдом понимая, как мозг окатывает волной возбуждения. В паху разлилось приятное напряжение — слишком невовремя. — Да. И…и половые гормоны, — с трудом признался он и наконец нашёл силы взглянуть матери в глаза. — Всё хорошо, мама. Я правда иду на поправку. Иссохшие, растрескавшиеся губы Олле неловко раздвинулись в осторожной улыбке. Он высунул руку из-под одеяла и коснулся пальцев матери, теребивших голубую ленточку на картонной коробке. Опять она привезла гостинец… словно надеялась вернуть этой чёртовой едой его расположение. — Пицца с клубникой, — вздрогнув под осторожным прикосновением костлявых пальцев, пояснила госпожа Тэгнелл и проследила за настороженным взглядом Олле. — Она как раз очень нежная, и, думаю, не повредит тебе… — Я недавно ел, — холодно отрезал Олле на автомате. Но его желудок, который эта наглая ложь жгла не хуже злокачественной язвы, забурчал в ответ так яростно, будто хотел донести до Майи негодующий вопль. — Твой животик так не считает, — Майя с трудом улыбнулась, развязывая ленточку. — Давай я заварю чай. — Только ты и себе тогда отрежь, — глухо попросил Олле. — Я один есть не буду. Он закатил глаза и перевернулся на спину, понимая, что ненавистного ритуала с угощением избежать не выйдет. Тонкие ледяные пальцы задрали толстовку и яростно вцепились в кожу на плоском, ввалившемся животе. Будь его воля, Олле голыми руками разодрал бы живот и вырвал жалкий мешочек плоти, который все эти двадцать лет указывал ему, что делать и как выглядеть. И даже сейчас пожирал сам себя в глупой надежде отобрать последнюю радость у истощенного хозяина. Бурление воды в чайнике немного успокоило Олле — слушая, как мама разрывает чайные пакетики, паренёк вытянулся под одеялом, закрыл глаза и снова представил свою розовую богиню. Он видел её как-то раз в детстве, но мельком и так неотчетливо, что даже не был уверен, состоялась ли эта встреча на самом деле — или приснилась. В одном Олле не сомневался — если он и вправду видел эту девушку, то лицом она к нему не поворачивалась. В своих фантазиях он видел её только со спины. Лица своей богине Олле так и не придумал — боялся разочароваться, встретив её в реальной жизни. — Тебе с молоком? — вырвал его из мечты голос матери. — Да, — глухо отозвался Олле, искоса глядя, как мама льет кипяток в чашки. Он в который раз удивился лёгкости, с какой она держала чайник. Словно тот ничего не весил. Олле, чтобы попить чаю, приходилось звать медсестру — ему даже собственная чашка казалась слишком тяжёлой, будто отлитая из чистого золота. Майя неодобрительно покосилась на тощее тело, вытянувшееся в струнку под одеялом. Олле постоянно мёрз, будто его мучила простуда. Страшная болезнь съела весь жир и все мышцы, которые могли бы его согреть, и оставила один обтянутый кожей скелет. И то, за три месяца, проведенных в санатории, Олле всё же чуть-чуть поправился — но госпожа Тэгнелл улучшений предпочитала не замечать. Так же, как она не замечала того, как таял на глазах её сын. Олле никогда не находил в полноте ничего привлекательного и не раз говорил об этом матери. Особенно когда Майя норовила положить ему добавку. Иногда Майя пропускала недовольное ворчание сына мимо ушей и лишь удивлялась про себя, как у неё, радовавшейся каждому новому килограмму, мог родиться ребёнок, страшно подумать, с фетишем на худобу. Или не фетишем — Майя не особенно разбиралась в этих вещах, говорить о которых ей до сих пор казалось немного неприличным. Это только у Расмуса, приехавшего из страны бумажных денег, хватало смелости расписывать всю красоту её объёмов. У Пелле проблем с принятием себя тоже не возникало — когда под ним, тогда ещё подростком, сломались весы, рассчитанные на полтора центнера, он рассказывал родителям об этом, словно о самом счастливом событии в своей жизни. А вот с Олле приходилось долго и нудно беседовать, поднося ему в паузах ложку ко рту. — Сынок, в нашем мире худых не любят, — Майя так твёрдо помнила все выражения, в которых уговаривала Олле-подростка набрать вес, будто говорила это вчера. — Если ты останешься худым, все будут думать, что ты нищий или чем-то болен. А ты у меня и так слабенький, — прибавила она, осторожно поглаживая его круглую розовую щёку. Кровь с молоком, но Майе вечно было мало чужих объёмов. Начав кого-нибудь откармливать, она уже не могла остановиться. Расмуса она не трогала — с его язвой желудка жиреть было противопоказано. Приходилось ни в чём себе не отказывать и отрываться на детях — А если я растолстею, то точно заболею какой-нибудь гадостью, — упрямо гнул Олле, уворачиваясь от ложки, с горки наполненной картофельным пюре. — А я не хочу болеть диабетом, или сердцем, или задохнуться во сне от того, что я слишком жирный. Да и просто противно, — процедил он сквозь зубы, одергивая футболку на животе. Майя вздохнула, разочарованно оглядывая сына. Как бы Олле не вцеплялся в странное желание оставаться худым, домашняя кормёжка и малоподвижный образ жизни творили с его телом то, с чем не мог справиться даже юношеский метаболизм. По столичным меркам паренёк перешел из категории «тощих» в «стройного», перевалив за центнер. Немногие дети к четырнадцати годам добивались подобных результатов, но у Майи был солидный опыт. Товарки на работе её уважали — детей настолько толстых не было ни у кого. — Но ты же знаешь, на что сейчас способна медицина, — мягко продолжала она. — Сейчас лечат все болезни, связанные с ожирением, я тебе это как доктор говорю. И если ты переживаешь из-за своей внешности, что сейчас никто не считает это некрасивым, — ласково добавила Майя, погладив сына по лежащему на коленях животу. — Такое же тело, как и всякое другое. А ты у меня и красавец к тому же. Майя ожидала, что Олле улыбнётся, но он лишь сильнее сдвинул тонкие брови. Как и Пелле, он был хорошеньким, только строже и изящнее, больше похожим на Расмуса — с тонким профилем и огромными тёмно-карими глазами на удлиненном лице, обрамлённом длинными волосами цвета кофейной гущи. Пухлые щёки и двойной подбородок, правда, порядком скрадывали эту изысканную красоту, но в их мире и стандарты прекрасного были другие. Ведь даже на конкурсах красоты девушки в бикини соревновались не в правильности черт, а в том, у кого больше складок под ягодицами. — А по-моему, это мерзко! — заупрямился Олле и искоса взглянул на мать. Майя переводила свои фетиши не только на окружающих. Да и тянуть семью ей приходилось в одиночестве — у Расмуса не было ни грамма жира, а Пелле уже жил отдельно. Приходилось носить все средства на себе. — Может быть и мерзко, — пожала Майя плечами, хотя внутренне вздрогнула от этих ужасных слов. — Но если ты похудеешь, то жить тебе будет не на что. Я же ради твоего благополучия стараюсь. Карточку можно только с восемнадцати завести, а этими странными убеждениями ты только всех отпугнёшь. Ну или придётся тебе жить с нами, пока не найдёшь кого-нибудь. Олле скривился: — Да я лучше уеду в какую-нибудь страну, где деньги бумажные! — Но учти, что там над тобой будут издеваться из-за твоего веса, — поджав губы, бросила Майя с деланным равнодушием и пододвинула сыну тарелку. — А теперь успокойся и поешь. Всё равно я тебя из-за стола не отпущу. Сейчас же Майя, глядя на растянувшегося в кровати тощего человечка, горько жалела об этих словах. Наверное, ей не надо было закармливать сына и тем более отправлять в тот специальный лагерь для набора веса только потому, что в десять лет Олле не обладал правильной детской пухлостью. Надо было постараться принять его, объясниться, придумать какое-то решение. А не бездумно потакать собственным фетишам. Но нет, Майя постоянно беспокоилась, что дети останутся голодными. С давних пор она привыкла успокаивать плачущих сыновей сладостями, а в поездках постоянно спрашивала их, не заехать ли куда-нибудь перекусить. И этот постоянный, неотвязный страх заставлял Майю приучать Пелле и Олле к мысли, что вылезать из-за стола, не объевшись по самое не могу — моветон. И если Пелле ничего не имел против такого образа жизни, то Олле ему всячески противился. Он отказывался от добавки, стоически ограничивал себя в сладостях, хотя обожал блинчики с сиропом и мороженое. Его страх перед полнотой приобрёл чудовищные формы — Олле закатывал истерику всякий раз, когда в конце недели Майя по семейной традиции взвешивала его и обмеривала, проверяя, набрал ли он положенные полтора кило. Паренёк стал врать, что наелся, и вставал из-за стола первым. Пока однажды не перестал обедать вместе со всеми. А потом с Олле случилось самое ужасное, что Майя только могла вообразить. Он начал худеть. Все старания Майи, все плоды её любви к сыну таяли на глазах. Она пыталась вразумить его, остановить — но Олле окончательно помешался на похудении. Постоянные ссоры ещё больше мотивировали его на странное стремление — отчаявшись донести родителям свою точку зрения, Олле ушёл к своему парню. Майя знала про него только то, что ему нравятся худые, и сквозь слёзы пожелала сыну счастья. Но через год тому парню пришлось вызывать скорую — и, увидев Олле в больничной палате, Майя не сразу поверила своим глазам. Её кругленький, розовощекий Олле, похожий на херувима, превратился в тень, у которой не осталось ни сил, ни желания кому-то что-то доказывать. Она помогла Олле сесть в кровати, дала ему чашку и протянула кусочек пиццы — тонкое тесто, нежнейший сырный крем и сочная кисловатая клубника. Рецепт этого диетического десерта принадлежал Расмусу — всю жизнь продержавшись на паровых котлетах и варёных овощах, он придумал множество способов, как получить хоть какое-то удовольствие от жизни, не боясь прогневить свою язву. — Спасибо, — выдохнул Олле, и Майя украдкой поморщилась. Изо рта паренька пахло так, будто у него в желудке что-то гнило. Майя работала рентгенологом, но знала, что этот отвратительный запах — продукт распада белков. Один из симптомов страшной болезни, которую новые деньги должны были изгнать из общества навсегда. Ведь в счастливом и сытом обществе чем толще ты, тем лучше. Если бы Майя только спохватилась раньше… Пусть, пусть Олле остался бы худым — она бы ему не мешала. Лишь бы он не мешал другим. Олле медленно пригубил обжигающе-горячий чай. Свежий, сладкий аромат клубники щекотал ноздри, дразнил — но притрагиваться к десерту паренёк не спешил. Он и вправду шёл на поправку, но вид сладостей и любой вредной еды вызывал у него стойкий страх. Словно он мог разжиреть, откусив один кусочек. Остатки здравого смысла подсказывали, что его хотят угостить исключительно диетическим блюдом, но здравому смыслу паренёк не верил уже давно. Чай с молоком пролился в пустой, сжавшийся от голода желудок, и Олле умиротворенно прикрыл глаза — ему даже показалось, будто кровь прилила к вечно ледяным рукам и ногам. Чай чуть приободрил его — Олле подполз на локтях, принимая полулежачее положение, и спросил у помрачневшей матери: — Как поживает Сигурд? Майя отставила чашку — к внезапным вопросам, которые ненадолго вытягивали Олле из оцепенения, она успела привыкнуть — и потянулась за телефоном. — Уже ходит, — слабая улыбка тронула её источенное переживаниями лицо. — Пелле недавно выложил, сейчас покажу. Олле старательно попытался изобразить подобие нестерпимого любопытства. Майя не умела читать мысли, и Олле хоть как-то хотел дать ей понять, что в самом деле ждёт новостей о своём маленьком племяннике. Сигурд, сын Пелле, стал для Олле единственным лучиком света, способным развеять темноту в его душе — и паренёк ждал приезда родителей, надеясь услышать что-нибудь новое про полюбившемуся ему малыша. Олле даже оживился, когда мать протянула к нему телефон. Судя по сдавленному смеху на заднем плане, видео снимал кто-то из коллег Пелле — тот сейчас ездил со своей группой в тур по окрестным городкам. Своего ненаглядного Сигурда родителям он не доверял, хотя те не раз предлагали помочь. Малыш рос на глазах менеджеров и группиз, а участников «Feed the demons» и вовсе считал за нянек. Пелле стоял на коленях на полу гостиничного номера, и, склонив голову, с ожиданием всматривался в лицо Сигурда, который вполне твёрдо стоял, обхватив ладонями пальцы родителя. Такой же темноглазый и темноволосый, как все мужчины в семье Тэгнеллов, Сигурд сосредоточенно разглядывал гладкий пол, и, похоже, не собирался идти, пока не уберут камеру. — Такой суровый, — тихо усмехнулся Олле, пододвигаясь к матери поближе. — Так тут какая координация нужна, — произнесла Майя поучительным тоном и прикусила губу, желая сохранить интригу. Пелле склонился к сыну и прошептал ему что-то ободряющее. Сигурд не понял слов, но догадался о смысле, и, вцепившись в пальцы отца, сделал осторожный косолапый шажок. Нестройный хор мужских голосов взорвался торжествующим визгом, которым фанатки встречают своего кумира — не слишком громким, чтобы не перепугать ребёнка. Выглядел Сигурд в эту минуту забавно — широко расставив полусогнутые ноги, он продвинулся чуть вперёд, заставляя далеко не столь поворотливого отца подползти поближе, и вдруг, движимый невыносимым любопытством, выпустил пальцы родителя. Пелле судорожно раскрыл рот, не догадавшись ухватить сына. А тот независимо, пусть и не очень уверенно, протопал вперёд, раскинув руки для равновесия. Кажется, на заднем плане кто-то всхлипнул от умиления. Или это Олле шмыгнул носом, прогоняя непрошенную слезу. В июле Сигурд осмеливался ходить, только если рядом было на что опереться. — Он способный, — с гордостью отметила Майя и невольно улыбнулась, наблюдая за Олле, который завороженно досматривал видео. — А вот Пелле долго встать не мог. Попа перевешивала. Олле недобро кашлянул, но Майя сделала вид, будто не заметила этого, и невозмутимо прибавила, убирая телефон в сумку: — Он растёт такой милый, правда? Только какой-то щуплый. Я боюсь, Пелле его плохо кормит. Олле посмотрел на неё с такой злобой, что Майя невольно закусила губу. Не зная, чем замять неловкое молчание, она без всякого удовольствия жевала диетический десерт, пока Олле, прикрыв глаза, откинулся на подушки и попытался успокоиться. Он терпеть не мог детей, но Сигурда сразу полюбил со слов матери — в лицо малыша Олле ни разу не видел. И ради Сигурда — только ради него — Олле был готов вылечиться и даже проглотить кусок этой чёртовой пиццы. Лишь бы увидеть этого малыша, взять его на руки и сказать ему что-нибудь ласковое. Олле с глухим стоном чуть-чуть откусил от своего куска и поспешно запил его чаем — чтобы не чувствовать вкуса. Где-то в глубине души он хотел стать нормальным членом общества и ради девушки в розовом — если она и вправду жила, а не приснилась ему. А в последнем Олле сомневался всё больше и больше. Нет, шатенка в розовом не была прекрасной дамой, идеальной и недостижимой — на девушек Олле смотрел равнодушно. Он вообще предпочитал парней. Просто он не помнил, чтобы хоть одно воспоминание детства произвело на него столь сильное впечатление, как эта девушка с ягодицами столь обширными, словно в её малиновые джинсы запихнули две пышные, набитые перьями подушки. — Мам, — позвал он так тихо, что только госпожа Тэгнелл могла на этот зов отозваться. Она тут же наклонилась к сыну, готовая сделать что угодно по взмаху его ресниц, но Олле неуклюже повернулся к ней, и, собравшись с силами, спросил: — Ты не помнишь, к нам в гости приходила когда-нибудь девушка в розовом? Майя замерла, удивленная столь неожиданным вопросом. На мгновение ей показалось, будто её странноватый сын от голода сошёл с ума и начал бредить. Но смутный образ, очень похожий на розовое пламечко, которому поклонялся Олле, вдруг всплыл в её памяти — и Майя, боясь потерять внимание сына, торопливо припомнила: — Да, приходила. Это была девушка Пелле, он приводил её в гости один раз. А ты её разве помнишь? — она с сомнением оглядела Олле и нахмурилась. — Ты же совсем маленький был. — Я ходил в начальную школу, — поправил её Олле, презрительно процеживая слова сквозь зубы, хотя от этих слов у него в груди всё вздрогнуло, готовое затрепетать от ликования. — Я всё помню, — поправился он чуть помягче. — А расскажи про неё. — Да я уже и не помню, лет столько прошло, — отмахнулась Майя, но тут же сдвинула тонкие, как у сына, надломленные брови. — Я же её тоже всего один раз видела. Но Олле смотрел на неё с такой мольбой, с таким ожидаем, что госпоже Тэгнелл пришлось напрячь память. Лишь бы искорка интереса в глазах сына больше не затухала. Лишь бы он опять не провалился в лишённую красок апатию. — Милая девушка. Глаза такие большие, карие, волосы до пояса и нос кнопочкой. Просто сахарная куколка. Скромная, мне показалось, но с огоньком, — припомнила она, улыбнувшись любопытным искоркам, которые разгорелись в целые костры. — Меня только смутило, что она из провинции. Провинциалки — они же такие…ушлые. Ищут, где зацепиться, но без искренности. Но эта девушка была совсем простая, без затей. Наверное, ужасно нас стеснялась. Да ей и лет всего было девятнадцать, может. Я тогда удивилась ещё, что она такая маленькая, а работает продавщицей. Но они с Пелле очень нравились друг другу — она просто глаз от него оторвать не могла. А он, как сейчас помню, всё уговаривал её съесть побольше, — заметила Майя и осеклась, увидев, как заходили злые желваки на судорожно сжатых челюстях Олле. — Я уж не знаю, почему они расстались. Пелле всего год с ней встречался. Но мне было жаль, правда. Она и мне, и Расмусу нравилась. А почему ты спрашиваешь? — не зная, что прибавить её, спросила она и с подозрением прищурилась. — Ей сейчас должно быть к тридцати, и ты вряд ли захочешь встречаться с такой взрослой женщиной. — Да так, — отмахнулся Олле с прежним безразличным видом, словно не заметил проскользнувшей по лицу матери усмешки. — Просто вспомнил. Мне тут делать нечего, голова пустая, вот и думаю целый день, вспоминаю. — Я с ней, похоже, сегодня ехала в поезде, — неуверенно обронила Майя после короткой паузы, в раздумьи поглядев на сына. — Лет много прошло, я могла и не узнать её, но мне показалось, что это она. — И как она? — сердце женщины потеплело, когда глухой и апатичный голос сына оживила слабая тень любопытства. — Вот такая, — Майя отвела руку до самого подлокотника, изображая громадные бедра, которые бы с трудом втиснулись бы в это кресло. — И волосы шикарные. Я сначала ей даже тридцать не дала. А когда я её видела в первый раз, она была совсем худенькая. Макаронный монстр дай семьдесят кило. — Ничего себе — худенькая! — фыркнул Олле, мельком кинув взгляд на свои костлявые руки. Впрочем, за двадцать лет существования бумажных денег в обществе порядком сместилось понятие нормы, и на семейных застольях не было редкостью, когда кому-нибудь, кто весил меньше ста килограммов, щедро накладывали добавки и сетовали, что негоже быть таким тощим. — Кажется, она точно запала тебе в душу, — хитро усмехнулась Майя. — Нет-нет, — продолжал Олле яростно открещиваться, — просто интересно! Он поспешно запил эти слова чаем, боясь, что мать всё же расколола его, и через силу запихнул в себя кусок пиццы. Если бы не чай, Олле бы не смог проглотить ни кусочка. Олле никогда не любил пить чай вприкуску. Должно быть, кому-то пицца казалась вкусной, но Олле сухое тесто больно царапало горло, клубника кислым соком набивала оскомину на хрупких зубах, а склизкий крем из маскарпоне навевал совсем уж несъедобные ассоциации. В желудке потяжелело, и чувства хуже этого Олле представить не мог. Тут же захотелось облегчить желудок, но в туалет паренька отпускали только под присмотром медсестры — чтобы он даже не вздумал наклониться над унитазом и стошнить непереваренный ужин. К тому же, последнее время Олле рвало от одного вида туалетной комнаты. Даже если в желудке у него ничего не было. Пришлось свернуться на кровати, обняв стонущий живот, и ждать, когда пицца переварится. Что ж, одно хорошее свойство у еды всё же имелось — она давала энергию. Немного и ненадолго, но Олле хотя бы мог подняться с кровати. Майя поглядела на него с полной нежности жалостью и осторожно провела пальцами по рассыпавшимся по подушке волосам. Раньше длинные густые пряди цветом и здоровым блеском напоминали горький шоколад, а сейчас к ним, поредевшим и сальным, было сложно прикоснуться без отвращения. В санатории Олле пренебрегал гигиеной — сколько бы Майя не уговаривала его следить за собой, паренёк запускал себя ещё больше. Доктор Ульсон убеждал Майю, что Олле просто не понимает, чего ради ему прихорашиваться и мыть голову хотя бы раз в неделю. И Олле, похоже, и вправду не видел в этом смысла — раз даже к приезду матери не потрудился хотя бы принять душ. Майя провела у его постели весь день — она догадывалась, что сын, несмотря на апатичный вид, всё-таки ждал её и скучал, хоть и стеснялся в этом признаться. Мимика у Олле была бедная, и рядом с Пелле он казался совершенно безэмоциональным. Паренек даже не решался лишний раз обнять мать или сказать отцу что-нибудь приятное — наоборот, он убегал от объятий и пропускал мимо ушей добрые слова. Майе вечно приходилось гадать, что скрывается за безразличным выражением его неизменно печального лица. Получалось не всегда — раз она своими руками столкнула сына в омут страшной болезни. И как извиниться перед ним за это, Майя так и не придумала, хоть и прошло с того разговора за тарелкой пюре почти четыре года. Она пыталась развлечь Олле, хоть чем-то его заинтересовать — но он так и лежал под одеялом, бледный и неподвижный, словно Майе подсунули вместо сына фарфоровую куклу. — Не хочешь проводить меня? — спросила она, когда за окном стемнело, а комната погрузилась в синий полумрак, и покосилась на наручные часы, боясь опоздать на семичасовую электричку. Нужно было ещё успеть приготовить еды на завтра. А еды нужно было много, хоть они с Расмусом и жили теперь вдвоем. Майя скучала без сыновей, и уже четвертый месяц, что Олле лежал в санатории, не могла придумать себе стоящего занятия, кроме как бесцельно набивать желудок целыми вечерами. Олле едва заметно покрутил утопавшей в подушке головой и тяжело вздохнул. Меньше всего ему хотелось подниматься с кровати — он даже не представлял, как будет это делать. Страшная слабость сковала всё тело — сил хватило лишь на то, чтобы высунуть руку из-под одеяла и, не отрывая её от подушки, протянуть её к руке матери. — Ладно, отдыхай. Я тебя наверное уже замучила своими разговорами, — с трудом скрывая обиду за натянутой улыбкой, Майя пожала жесткую, словно от тяжелой работы, руку сына — она всё не могла забыть, какими нежными, холеными были эти ладони и какими пухлыми — длинные пальцы. Вылезая из кресла, она наклонилась, легко подхватила сына под спину — Майя была сильной, а Олле почти ничего не весил — и поцеловала, с неприязнью отмечая, как больно растрескавшиеся губы царапнули ей щёку. Она всегда целовала и тискала детей, хотели они этого или нет — ничего не могла поделать со своей любовью к ним. Олле обмер — он цепенел каждый раз, когда мать прижимала его к себе — и чуть коснулся её боков в ужасной пародии на объятия. За двадцать лет юноша так и не понял, зачем люди обнимаются и трутся лицами — на взгляд Олле, без этих телячьих нежностей прекрасно можно было обойтись. Он молча проследил, как мать забирает сумку и уходит из номера, и немного выждал, прежде чем надавить тощим пальцем кнопку вызова медсестры. Ничего не выражающий и оттого жуткий взгляд огромных ввалившихся глаз остановился на коробке с почти нетронутым десертом — недоставало всего лишь двух кусочков. Олле находился под патронажем сестры Изольды — самой неприветливой и некомпетентной, какую только смог найти доктор Ульсон во всём санатории. Порой Олле казалось, будто эта строгая, насмешливая девушка раньше работала в сумасшедшем доме с буйными больными. Но, несмотря на то, что при виде Изольды, высокой и худощавой по столичным меркам, все отдыхающие разбегались в стороны, Олле она нравилась. Изольда не лезла к нему с бесполезными разговорами, не пыталась его закадрить и, за что Олле больше всего благодарил её — не уговаривала поесть. И вообще обращалась с ним чуть вежливее, чем с бревном. — Вот, возьмите, — произнёс Олле, завидев в дверном проёме изгибистый силуэт медсестры, и подтолкнул коробку с пиццей к краю прикроватного столика. — Это вам. Изольда приняла угощение без колебаний — она не поломалась даже для вида. Наоборот, подхватила коробку и широко оскалилась, показывая крепко стиснутые зубы, особенно белые на смуглом лице. Улыбаться она не умела. — Время принимать лекарства, господин Тэгнелл, — безразлично напомнила она, вгрызаясь в пиццу, и Олле поспешно перевёл взгляд на коробочки, чье содержимое заменяло ему завтрак, обед и ужин. Пока Изольда беззастенчиво хрустела пиццей, чтобы не показываться в коридоре со взяткой, Олле запил свои таблетки ещё одной кружкой чая. За три месяца Изольда уже выучила, что этот тощий парень, похожий на привидение из фильма ужасов, вполне может обходиться одним чаем. И это её устраивало — Олле не гонял её за едой каждые пятнадцать минут, как другие пациенты. — Оставить вам свет? — спросила Изольда, стряхивая крошки со своей голубой блузки, хотя прекрасно знала, что Олле может целый день проводить в полной темноте. Наконец, Олле остался один. Но вместо того, чтобы разглядывать темный потолок, как он делал обычно, не в силах заснуть, паренек вытащил из-под подушки телефон и открыл социальные сети. Пока мать рассказывала ему, что нового приключилось у неё на работе, Олле уже придумал план, как найти девушку в розовом — раз она оказалась реальным человеком, а не порождением воспаленной фантазии. План был шит белыми нитками и крайне ненадежен, но другого выхода Олле найти не мог. Он долго мешкал, прежде чем зайти на страничку брата — и только пролистав последние посты с фотографиями Сигурда, немного успокоился. Ровно настолько, чтобы глубоко выдохнуть, как перед прыжком с вышки, и отлистать записи на стене до постов из тех древних времен, когда Пелле было двадцать три, и он вернулся из очередного тура по окрестным городкам. Пелле считал себя звездой и фотохронику своей жизни вёл очень тщательно, вплоть до мелочей, регулярно радуя фанатов свежими снимками. И раз он так трепетно относился к тому, чтобы снабжать поклонников контентом, он был просто обязан сфотографироваться с той девушкой в розовом — хоть раз. Для фотографий с поклонницами Пелле отвел отдельный альбом — чуть ли не каждый год он заводил новую девушку. Олле сосредоточенно вглядывался в однотипные снимки, щуря уставшие глаза — искал шатенку с карими глазами. Фотографий было так много, что Олле чуть не отчаялся найти свою богиню среди всех этих отвратительно толстых девиц — но вдруг его палец задержался на одной фотографии, и, выждав секунду, открыл её. Прижавшись к плечу Пелле, девушка в розовой футболке и малиновых джинсах застенчиво глядела в камеру, и, казалось, стеснялась того, с каким самодовольным видом возлюбленный приобнимал её за талию. На фоне Пелле, который в те годы уже весил под двести, она в самом деле выглядела маленькой и худенькой — Олле недоуменно приподнял брови, припоминая, что его богиня отличалась куда более внушительными объемами. Однако всё остальное совпадало с описанием матери — длинные прямые волосы шоколадного цвета, круглые щечки, широко распахнутые карие глаза и очаровательная грушевидная фигурка. Не девушка, а кондитерское изделие. Да, недостаточно округлая по столичным меркам, но к толстым Олле питал отвращение с самого детства. И только для этой девушки он был готов сделать исключение. Комментарии под снимком ломились от гневных высказываний. Как это Пелле, при его успехе, смеет встречаться с такой тощей девушкой? Она с ним точно ради денег! Она слишком худая для него, а значит, нищая и некрасивая! Всё это слишком походило на то, что Олле выслушивал четыре года. И этого ему хватило, чтобы проникнуться к девушке с фотографии самым жгучим сочувствием. Да, второй подбородок не отягощал её длинную шейку, с тонких рук не свисали сумки плоти, а плоская грудь не распирала футболку — но всё это щедро окупалось округлостями пониже спины. Не изобильными, но вполне себе женственными и привлекательными — это мог оценить даже Олле, которому болезнь мешала в полной мере насладиться женскими прелестями. Задница у неё была, на его взгляд, просто великолепная — только гротескно большая по сравнению с пухлым животиком и не успевшей заплыть спиной. «После концерта с моей шоколадницей», — гласила подпись под фото. «Шоколадница» светилась синим — Олле задержал дыхание, не веря своему счастью. Пелле отметил свою бывшую девушку на фотографии! Только бы ссылка была ещё действительна… Набрав побольше воздуха, он кликнул на синее слово и оцепенел, когда с экрана на него взглянули глаза цвета корицы под тонкими стрельчатыми бровями. Это была она. Его розовая богиня. И звали её Руфиной Ромберг. Оперевшись на узорчатые перила, Руфина, прекрасная и величественная, стояла на балкончике где-то в центре города — за её спиной было видно реку и низкое золотистое небо с гонимыми над водой серыми облаками. Розовый наряд неожиданно ярким пятном выделялся на фоне блеклого пейзажа. Одета она была точно так же, как на снимке с Пелле — в светлую футболку с треугольным вырезом, который удлинял расплывшуюся шею, и облегающие джинсы на несколько тонов темнее. Свои роскошные волосы она по-прежнему зачесывала набок и отбрасывала за спину — несколько прядок стекали по груди, как струйки растопленного шоколада. Зато объёмы… Объёмы стали просто потрясающие. Теперь бы никто не назвал её нищей и тощей — наоборот, с фотографии смотрела женщина столь состоятельная, что встать с кровати для неё, похоже, было трудной задачей — столь низко свисал её живот и столь обширными были обтянутые джинсами бедра. Сфотографировали её, похоже, недавно — вместо пухленькой девушки с полудетскими чертами на Олле глядела серьёзная дама лет тридцати и внушающих почтение объёмов. Выражение лица у Руфи было хмурое, чуть надутое, словно снимали её против воли — но Олле всё равно приблизил фотографию, чтобы полюбоваться на её губки сердечком и милый кукольный носик в коричневых веснушках. Да, именно такой он её и представлял. Такой она и должна была оказаться. Не красавицей, но хорошенькой, как куколка из сахара. И с самыми потрясающими бёдрами на свете. Нет, за свои двадцать Олле видел достаточно женщин, но ни одна из них, даже самая громадная, не вызывала в нем благоговейного, экстатического восторга, в который его приводила эта миловидная шатенка с простым круглым личиком, похожая на шоколадный кекс, увенчанный шапочкой розового крема. Страничка у Руфи, к счастью, была открытая — шумно вздохнув, Олле отпил настоявшегося чая. Вечер обещал быть насыщенным. Фотографий Руфина выкладывала немного — наверное, не любила лишний раз светиться в соцсетях или не находила времени листать ленту. Посмотрев её подписки, Олле догадался, что она человек занятой — в официальной группе кафе «Шоколадница», что находилось в историческом центре, она числилась администратором. Олле ходить по кафешкам просто ненавидел — принимать пищу на людях ему было ужасно стыдно — но мимо этой «Шоколадницы» проходил всякий раз по дороге в университет. В отличие от многих знакомых Олле девушек, Руфи явно не любила тусить в кафешках. На местоположениях её фотографий были отмечены музеи, галереи и парки — казалось, Руфина поставила себе целью посмотреть все столичные достопримечательности. Фотографий с Пелле у неё не было. Ни одной. Даже с концертов «Feed the demons» она ничего не выкладывала. Похоже, расставание далось ей тяжело. Зато у Руфины оказалось много снимков с какой-то плотной лохматой брюнеткой. Сначала Олле подумал, будто эта чернобровая рокерша — её лучшая подруга. Но девушки не стеснялись обниматься слишком тесно или глядеть друг на друга с такой нежностью, что Олле, у которого и отношений толком не было, становилось неловко. А потом рядом с брюнеткой появилась третья девушка — кругленькая шатенка в очках. Руфина в их компании казалась третьей лишней. На самых свежих фотографиях Руфи осталась совсем одна. И на эти снимки Олле было грустно смотреть — такой уставшей и недовольной выглядела его богиня. Куда больше Олле нравились старые фотографии, с которых глядела его ровесница, такая улыбчивая и открытая, что от телефона будто веяло солнечным летним теплом. Та Руфина поражалась тому, какой огромный бургер ей принесли в ресторане — один из постов она посвятила первому в своей жизни визиту в фастфудницу. А нынешняя, тридцатилетняя Руфи, казалось, больше всего хотела остаться в тишине и покое. Чем толще она становилась, тем неприветливее делалось её круглое милое лицо. Олле не решился бы и подойти к ней, не то, что познакомиться. Или хотя бы написать в комментариях, что она красивая. Да и не факт, что Руфина не смотрела бы на него с жалостью. Олле горько вздохнул, разглядывая недавнюю фотографию, на которой Руфи сидела в фастфуднице рядом с теми двумя девушками. Брюнетка почти не изменилась, а вот шатенка сильно растолстела — Руфина на её фоне просто терялась. Рука брюнетки лежала на плече шатенки, и Олле стало ясно — близкой души у неё нет. Но смелости это ему не прибавило. Олле и так не мог поверить, что та, на которую он молился и которую долгие годы считал своей фантазией, наконец обрела плоть и кровь. Не в силах наглядеться, Олле жадно заскринивал фотографии Руфины, раз от раза прослеживая прелестные линии её круглых веснушчатых щёк, улыбался большим, доверчиво распахнутым глазам, и не замечал, что с каждой секундой влюбляется всё сильнее. В конце концов, он мог поклоняться ей издалека, как прекрасной даме. Часы в углу экрана показали час ночи — однако Олле после нескольких кружек чая вовсе не чувствовал усталости. Он бы и дальше любовался Руфиной, искал бы её фотографии на страничках подруг. Но кинул прощальный взгляд на особенно полюбившееся фото — селфи восемнадцатилетней Руфины. Хитро глядя в камеру из-под опущенных ресниц, она улыбалась, не показывая зубов. И Олле, улыбнувшись в ответ, понял, что не может умереть. Он должен был жить, должен был выздороветь — ради того, чтобы когда-нибудь накрыть эти губы своими губами и вернуть на них улыбку. Он поднес телефон к губам, и тишину окутанного ночью номера разорвал слабый всхлип.