Синдром спасателя

***

      Золотой час и легендарный закат у пирса выглядел так, словно далек от реальности. Такое нужно было увидеть своими глазами. Наблюдать, как небо окрашивалось в разные цвета, смешивая сиреневый, розовый и золотой на фоне воды и колыхающихся пальм.       Солнце здесь не просто садилось, оно плавилось в воде, оставляя длинную золотую дорожку. Картину дополнял шепот волн, набегавших на песок, и крик чаек. В воздухе пахло солью.       В воду первой после отдыха зашла Лила, позируя на фоне заката в фиолетовом купальнике и блестящей повязкой на бедрах. Выглядела она эффектно с солнечными очками на голове и с украшениями в пляжном стиле. Николай ее фотографировал, изворачиваясь для лучших кадров и камера случайно ловит стоящих на берегу Федора и Дазая.       — Я бы хотел нарисовать нечто подобное, — именинник комментирует живописный пейзаж, рисующийся на их глазах, подняв указательный палец, — Надо бы запомнить и сфотографировать, — Осаму запечатлевает вид, сделав несколько фото, потом переведя камеру на Достоевского, дразня. Тот вовремя успевает закрыть лицо рукой, а вторую вытянуть перед объективом.       Художник забавляется с его реакции, но не решает больше мучить его, убирая телефон обратно висеть на шее в водонепроницаемом чехле.       — В последнее время ты стал чаще рисовать и думать о своем мольберте.       — А ты стал более социальным.       — Это мой тебе подарок на день рождения. Не привыкай к нему.       Осаму громко усмехается, не скрывая иронии, смотря, как Достоевский чуть вытянул губы в улыбке после того, как удачно съязвил.       — Нет, на самом деле правда здорово. То, как ты два месяца назад даже думать бы не стал о поездке за пределы Токио, а теперь даже обзавелся другом.       — Ты про себя?       — Про Чую.       — А?       Достоевский слабо нахмурил брови от непонимания сказанных Осаму слов. Он никогда не думал о своем однокурснике в таком ключе, имея скудные представления о дружбе. Наверное, с общепринятым понятием, Накахара не был его другом. Однако, если посмотреть на возможности Федора коммуницировать, да и в принципе сравнить количество реплик сказанным Чуе и Николаю — то да. Их с натяжкой можно было назвать подобием друзей Федора.       — Не думал об этом как-то.       — Зря, — Дазай чуть толкнул его в плечо, — Из нас двоих ты больше всего хочешь выбраться из этой ямы. Так что пробуй общаться. Может, в какой-то из вселенных ты и крутой психопат-злодей, но в этой, видимо, устал от своего амплуа. Ты ничего не потеряешь.       Федор все так же остается флегматичным. Его глаза все еще пусто направленны вдаль, куда-то за горизонт и где кончается океан. Студент убирает прядь черных волос за ухо, вздыхая.       — Я не психопат, а шизоид.       — Ни дня не можешь, чтоб не умничать, — Осаму искусственно раздражается, через секунду возвращая улыбку, — Спорим, что Куникида переписывается с Сильвией? — Дазай указывает в сторону сидящего на песке идеалиста, который активно пользовался смартфоном.       — Сделаю вид, будто мне очень интересно.       — Ну Федор!       Недалеко от Доппо сидела Лермонтова с книгой. Наоми разговаривала с братьями Сато чуть дальше Пералатти, стоя с ними по щиколотку в воде. Кажется, диалог велся о Сеуле и кпоп группах, которые девушка очень любит.       Накахара же все еще плавал, по пояс находясь в воде, разглядывая закат. Он переводит взгляд на стоящих Дазая и Федора, направляясь к ним, чтоб присоединиться к разговору.       — О чем шумим? — Чуя убирает мокрые волосы назад, переводя взгляд с одного однокурсника на другого.       — Говорили о повышении цен на траву и соль, — с серьезным лицом шутит сын министра.       — Ага. Раньше трава была зеленее и дешевле, а соль крупнее* — шепчет Достоевский, но такого знания русского не было ни у кого. И слава богу, ведь стереотипную шутку Дазая о его принадлежности к Питеру он бы не оценил. Поймав на себе непонимающие взгляды, он себя поправил, — Дазай шутит. Не бери в голову.       Накахара сводит задумчиво губы в сторону, а потом пожимает плечами, решив не зацикливаться на странном юморе этих двоих.       — Кстати, Чуя, что у вас с Лилой? — Дазай внезапно задает этот вопрос в лоб, подкрепив свои подозрения тем, что за больше суток эти двое не контактировали никак.       Федор не повел и взглядом, хоть и знал всю ситуацию, а вот Накахара отреагировал эмоциональнее. Из его уст вырвалось «Ксо», а пальцы нервно почесали мокрый от воды затылок.       — Положи болт, Осаму. Она призналась мне в своей симпатии, но это не было взаимно.             — Так и сказала? — Осаму на секунду удивился, — Теперь ее поведение полностью оправдано. Она сама не своя последние дни. Как с цепи сорвалась.       — Прям сорвалась?.. — Накахара косится.       — Знаешь, в мой день рождения я больше подарков хотел бы крутую атмосферу, чтоб не о чем было жалеть после. Поэтому если у тебя будет возможность — поговори с ней сегодня. Мягче. Если не получится, то она еще не остыла. Но пусть не думает, будто ты имеешь что-то против нее. Поэтому поговори. Не портите мне энергетику!       — Придурок…       Накахара тяжело вздыхает. Очень хочет поспорить с ним, но будто бы сдается, что не свойственно в его характере. Он только раздраженно цыкает, прежде чем обернуться на Пералатти, которая не закончила фотографироваться. Только на этот раз позировала уже с Николаем и Наоми, пока фото делала Ольга.       — Эй, — Кэн привлекает внимание громким хлопком, — Штатив есть. Давайте все сфотографируемся на фоне заката. Встаем-встаем!       Такеши настраивает штатив, принимая телефон Пералатти и устанавливает его, пока с легким ворчанием Доппо встает с места, направляясь к остальным. Дазай оживился, хватая Федора и Чую за руки, приближаясь к группе. Будто специально это было или нет, но Накахара садится в воду прям рядом с Пералатти, которая заметила это, но старалась не подавать виду. Наоми встала рядом с Кэном, оставляя место слева для Такеши. Куникида встал рядом с Дазаем и Достоевским посередине. Такеши, увидев всех в позе, нажал на таймер, присоединяясь к фотографии. Лишь в последний момент Гоголь хватает Лермонтову, усаживая на свое плечо, когда камера делает снимок, изобразив искреннее удивление ребят и особенно Ольги. Остальные групповые фотографии сделаны были уже адекватно и без выходок.       К концу фотосессии на пляже в сумерках уже стемнело. Зажглись фонари и гирлянды, освещая местность. Ребята не торопились, но собирались до возвращения в коттедж посетить СПА, который находился в десяти минутах ходьбы. Идея, а точнее приказ, был, разумеется, отдан итальянкой. Там, как она выразилась, прекрасная сауна с эвкалиптом, массаж, уход за телом и лицом, а главное — полная гармония и расслабление. Николая и Наоми этим она купила сразу. Ольге, Федору и Накахаре было все равно куда идти. Остальных она купила игровыми приставками там же в комнате отдыха.       Лила как раз сидела и просматривала фотографии, сделанные за весь день на своем телефоне, пока ребята собирали свои вещи. Она прокрутила весь день в голове.       Легли спать больше половины после полуночи, даже сама девушка уснула только к четырем после торта, разговоров и настольных игр, а потому подъем случился только к двенадцати часам дня. Дальше был обед в ресторане и долгожданный поход на пляж, где они и провели весь день до этого момента.       На фото как раз было видно погружения братьев Сато, Дазая и Николая с Лилой в масках. Фотографии глупо позирующих Коли и Дазая на фоне катающегося на сапборде вдалеке Накахары. Отдельно Накахара. Фото с игры Сато, Наоми и Ольги в волейбол в воде. Достоевский, сидящий в футболке и шортах под зонтом на пляжном полотенце, который в солнечных очках и мертвенно бледной кожей был похож больше на вампира, чем на человека. На следующем кадре к нему присоединился Дазай, поднимая прядь его волос. На следующем так же делает Николай, но с другой стороны, а лицо Федора становится более недовольным. Третий кадр Чуя, который встал у русского за спиной и положил ему на голову игрушечного осьминога-перевертыша.       В галерее были видео и фото улыбающейся Лилы, которая собирала красивые камушки и ракушки. С ней были остальные две девушки. На одном из видео их тайно снимал Николай, смешно озвучивая тех издалека. Фотографии Куникиды за пляжным баром, который пил безалкогольную панакоту. Кричащий на видео Дазай, который хочет «Секс на пляже». Пускай это был коктейль, но «пубертатные» Сато и Гоголь хохотали в кадре слишком громко. Подводная съемка всех, кроме Федора и Доппо. Поздравления Дазая, еще один торт для сына министра, где он задувает свечи под аплодисменты гостей и работников. Видео, где Николай тянет его за уши двадцать один раз. И куча подобной пляжной активности всей компанией, запечатленной на камере.       Лила беззаботно улыбнулась, пролистывая кадры. Пускай в галерее было множество идеальных и инстаграмных видео и фото, но именно настоящие Лила разглядывала дольше, поместив все «лучшие» и «идеальные» кадры в отдельную папку «для Instagram и tiktok».       Пералатти, после изучения материалов второго дня отдыха, встает, не забыв посмотреть на себя. Итальянка поправляет влажные волосы, пытаясь придать им более приемлемый на ее взгляд вид.       — Лила-тян, — девушка оборачивается на голос бывшего фигуриста, — Мы можем поговорить?       — Нам есть о чем? — итальянка старается держать лицо.       — Я не хочу, чтоб ты думала, будто я… отказал тебе специально. Это не так.       — Получается, я могла бы тебе понравится? — она недоверчиво косится на него, — Впрочем плевать. Мне нет дела. Ты отказал, остальное второстепенно.       — Давай хотя бы завтра и послезавтра утром сделаем вид, что все хорошо? Ради Осаму.       Накахара пытался держать эмоции под контролем, но не будь это не ради себя, то давно бы послал ее и пошел дальше по своим делам, раз не хочет идти на контакт.       Сама же Лила молчит. Раздумывает его просьбу. Она поворачивается в сторону Осаму, весело рассказывающего что-то Коле и Кэну. И видит в нем будто бы отсутствие привычной парню раздражающей театральности. Он был спокоен, в приподнятом расположении. И Лила даже не догадывалась о том, что Дазай впервые за долгое время ощущал себя не идеально, но без саморазрушений.       Смеялся, когда хотел. Не думал ежесекундно о собственной смерти. И не думал, что ждет его по возвращению в Токио к своей семье, в проблемы Эйдзи, в расследование, где фигурирует семья Хирано.       Пералатти не знает, но чувствует необходимость сохранить покой для него, а потому поворачивается к метису, смотря глаза в глаза.       — Я не нравлюсь тебе на данный момент или потому что не способна понравиться тебе вообще?       — Не знаю, — Чуя отвечает первое, — Я сам себя плохо понимаю, меня бросает туда-сюда от мнения к мнению. Не буду врать, но…наверное первое. Если отбросить остальное.       Лила громко вздыхает, скрывая, но желая хотя бы такого «утешения». Девушка поправляет волосы, приводя прическу в приемлемый вид. Она проводит языком внутри щек, все еще пристально смотря на собеседника, но в конце прикрывает глаза.       — Siamo d`accordo. Хорошо! — она протягивает ему руку и тот немного неуверенно, но все же пожимает.       — Мы все! — Такеши нетерпеливо машет им рукой, зазывая, — Пошли в твое горячо желанное спа наконец!       — Да, мы еще хотим отведать барбекю, которое дома нам приготовит Николай. Ты слишком перехвалил его, — Кэн подталкивает украинца.       — Ночное барбекю лучшее! И вообще, у нас оно действительно лучшее. Шашлык называется. С вашим мясом не сравнить нанизанную на шампур свиную грудинку или куриное бедро, которое готовится на углях. Ммм… а потом еще маринованный лучок. А если это Узбекистан или узбекское кафе, то еще лепешка из тандыра… а если армянское, то с лавашиком! Федор, ты один единственный поймешь о чем я! Подтверди! — Коля поворачивается к первокурснику, идущему сзади всех остальных неспеша.       — Да.       Но и короткий утвердительный ответ парня обрадовал Николая.       После трех часов в знаменитом СПА, компания вернулась в коттедж на хваленый шашлык Николая. Он после переодевания побежал готовить уже промаринованное мясо под наблюдением Такеши и Кэна. Остаток вечера проводился так же на улице, как и вчерашний. День рождения завершился, но его празднование еще нет.       Следующий день решено было провести в Aqua Garden и только потом вернуться на пляж. В коттедже остались разве что только Федор и Куникида. У Доппо по плану уделить хотя бы час подготовке к учебе, а Федору было необходимо одиночество. Они пообещали присоединиться позже уже на пляже.       Галерея пополнилась новыми фотографиями со строительства замков из песка, танцевальной вечеринки, прогулки по самому острову. Второй день прошел не менее активно, чем вчерашний. Перед утренним вылетом в Токио хотелось насладиться всеми благами своеобразного отпуска.       Забавно было наблюдать, как Куникида постоянно напоминал друзьям не напиваться, как в момент их похода на работу к отцу Николая. Вспомнив похмелье, у Николая сразу же заболела голова, а коктейль был отодвинут в ту же секунду. Хоть пили только четверо, не считая Лилы, которая растягивала один бокал, идеалист переживал не меньше, поглядывая на парней. Важно было не количество, а качество пьющих. И именно эта четверка могла натворить безумия на пьяную голову, не зная меры. Снова тащить пьяные тела на себе он не хотел.       Сразу после сумерек и встречи заката, они направились в дом, не задерживаясь, как вчера. Не смотря на поздний подъем, усталость к вечеру брала мощная. Поэтому никто никому не сказал и слова, когда компания разделилась по коттеджу кто где для отдыха и времени на себя.       Дазай, который в отличие от остальных, находился часами в чем-то обществе, сильнее всех ощутил тишину. Она ударила в голову навязчивыми мыслями, которые преследовали его, когда суицидник был один. Решив никого не беспокоить, он надевает пляжные кроксы, решая прогуляться до пляжа и посидеть в одиночестве.       Он доходит быстро, останавливаясь у океана. Стоит настолько близко, чтоб не заходить в воду, но чувствовать ее касание на коже. Волны гипнотизировали. Прохладный морской ветер только помогал покинуть этот мир, пропадая глубоко в себе, окутывая своим шумом, смешиваясь со звуком волн. Осаму убрал руки за спину, скопировав позу отца и Эйдзи, и смотрел на темное небо.       В голове крутились различные мысли и Дазай тщетно хватался за менее губительные. Он старался думать о новых воспоминаниях, эмоциях друзей, которые остались в восторге от их поездки. Он задумался о том, что есть истинная радость. Наверное, ее имитация была у него похожа, но то, что испытывали друзья...что это? Он не верил в возможность однажды так же наслаждаться моментами в полной мере, как все нормальные люди, но все равно после двух месяцев общения с этими людьми, не тянущими тебя в пропасть, словно заставляли задуматься. Может нужно дать Огаю хотя бы шанс на нормальную работу с ним?       Все равно он разболтал ему больше, чем хотелось. И то, что не знал никто и не должен был. Омерзительное ощущение. Наверное, дальше терять было нечего.       — Ты в порядке? — бесстрастный и тихий голос вынуждает повернуться.       Федор тоже был тут. По всей видимости, даже раньше самого Дазая. Его волосы были собраны в хвостик, какой ему позволяла длина чуть выше плеч, а одежда даже на отдыхе была приглушенных оттенков. И все равно выглядел он в своей меланхолии изумительно.       — А ты, Дост-кун? Хотел тотального одиночества? Социальная батарея разрядилась?       — На несколько месяцев вперед. Я теперь не представляю, как выйду на учебу и на работу.       — С Божьей помощью, — отшучивается Осаму, на что получает только цыканье.       — А ты почему здесь?       — Все до позднего ужина решили отдохнуть, а я не хотел бы им мешать! Если что, то я могу и тебя покинуть. Ну, вдруг тоже один побыть хочешь.       Достоевский, не привыкший к заученной японской вежливости, всерьез задумывается. Раздумья заняли секунд тридцать, прежде чем Федор покачал головой, подавая знак «можно остаться».             Он садится на песок чуть дальше от воды, прикрывая глаза. Осаму смотрит на него некоторое время, а потом и сам присаживается рядом с однокурсником. Ни он, ни Федор больше не сказали ни слова.       Достоевский наслаждался окружающими звуками, прикрыв глаза, а Дазай смотрел на него. Недолго. Потом перевел взгляд на звездное небо, на воду, стараясь визуально запечатлеть этот момент в голове. Говорить было необязательно.       Осаму не спрашивал, но будто чувствовал благодарность своего друга за тишину. Федор уже знал, что суицидник может помолчать и оставить в покое, когда хочет. Одна из причин, по которой он начал с ним общение. Нарушать разговорами атмосферу никто не хотел.       Они просидели в подобной тишине около двадцати минут, пока музыкант не открыл глаза, разрешая ее нарушить.       — Ты действительно очень красивый, — улыбается Осаму, который все это время смотрел на него, — Особенно глаза.       — Ты уже это говорил.       — Про губы тоже?       — Про губы тоже.       Федор не смотрит на Осаму, но догадывается об улыбке на его лице. Хоть голос Дазая был непривычно спокойным, но в глазах читалась некая игривость.       — Почему тебе не нравится, когда я тебя целую?       Внезапный вопрос Осаму обезоруживает Достоевского и тот поворачивается к нему. На лице появляются редкие и слабые, но эмоции. Осаму пока тяжело прочитать их.       — О чем ты говоришь? — Достоевский ощущает напряжение в собственном теле от того, куда завел их диалог.       — Нет, не так. Почему ты против, чтоб я тебя целовал? В смысле… то против, то нет. Если бы я делал непозволительное, то ты бы тут не сидел, но при этом ты чуть ли не убить меня готов, когда это происходит. В другой день наоборот очень даже не против. Ты вызываешь у меня неопределенность. Это напрягает.       Федор напрягается больше. Пускай всех чувств он не знал, но дискомфорт называл своим именем. Именно это он испытывал в данный момент от разговора. Достоевский прикусывает большой палец и нарушает зрительный контакт. Он прекрасно понимал — Дазай не отстанет. Это не тот человек. Будет нарушать его покой снова и снова, а в жизни и так хватало нервов.       — Потому что мы мужчины. Это запрещено.       — Кем?       — Тем, кто выше нас.       — Политикой?       — Богом.       Короткий ответ Достоевского в привычной для него скучающей манере. Осаму поджимает губы, собирая мысли в кучу. Его пальцы соприкасаются с чужими, привлекая внимание.       — Истинный Отец любит своих детей. Разве не о любви и мире твоя религия? Пускай в Библии написано одно, но оно тут же контрастирует с другим. Разбойник на кресте вознесся с Христом, неужели ты думаешь, то сгоришь в Аду из-за меня? Ты чище.       — Ты плохо меня знаешь. Я не святой человек.       — Но я хочу узнать.       — Боюсь, что правда разочарует тот образ меня, который ты выстроил в своей голове, — музыкант с завидным и вернувшимся самообладанием смотрит японцу прямо в глаза, а тот отвечал ему тем же.       — Это было бы возможно, не будь я тоже великим разочарованием. А так, я полагаю, каждой твари по паре? — с забавой произносит Осаму, но Достоевский его настроя не разделяет, закатив глаза.       — То, в каком контексте ты используешь цитаты из Библии — ужасно.       — Не хуже того, как ты боишься самого себя. А это, как говорит Мори, мешает ремиссии.       — Что ты подразумеваешь?.. — Федор вскидывает бровь, замечая уровень их расстояния, который за долгое время снова критически сократился.              Осаму приближается к его лицу, придерживая слегка за подбородок. Не получив сопротивления, Дазай накрывает чужие губы своими. Сначала слишком по-детски, медленно, все еще прощупывая границы дозволенного. Когда Федор после короткого бездействия обнимает того одной рукой за шею, неуверенно притягивая ближе, Осаму смелеет.       Поцелуй становится более странным, когда язык Федора соприкасается с чужим. Осаму чувствует, как сердце пропускает удар, от такой смелости и активности Достоевского. Он запускает руку ему под футболку, прикусывая его губу. Федор не сопротивляется. Бездействует, когда губы Дазая касаются его шеи. Поцелуями спускаются вниз, оставляя из них дорожку.       — Подожди… — на выдохе произносит Достоевский, стараясь быть тише, как будто кто-то мог их услышать, — Не здесь и не сейчас явно.       Осаму разочарованно вздыхает, но отпускает Достоевского, кратко чмокнув в губы ещё раз. Федор непроизвольно скривился от неожиданности и излишней тактильности.       — Если я тороплю события — просто скажи, — Осаму старается сохранять осторожность, не желая снова спугнуть его своим напором. Федор кивает, давая слово, — Вернемся? У меня для тебя подарок.       — Разве не я должен дарить тебе их эти три дня?       — Ты и так меня ими задарил сегодня. Однако, если так хочется ответить мне тем же, то расскажешь почему же ты считаешь себя таким плохим.       Дазай не дает ему договорить, спешно вставая и направляясь в сторону дома. Достоевскому не остается ничего, кроме как пойти за ним ленивой походкой, соблюдая легкую дистанцию.       По возвращению, все еще находились у себя. Никто не заметил ухода двух студентов, поэтому и не попыток найти или написать парням. Это обрадовало обоих и Осаму со спокойствием заводит своего недопарня в комнату, активно начиная шариться в собственных вещах. Федор же садится на кровать, наблюдая за происходящим.       Дазай роется недолго, находя нужную вещь. Он плюхается рядом с улыбкой до ушей, вручая однокурснику купленное кольцо. Глаза Достоевского округляются. Он не понимает происходящего, а точнее его смысла. Молчит. Не знает, как реагировать и что говорить. Дазай не давит       — Подумал о твоих глазах, когда увидел его. Мне кажется, оно подойдет тебе. И дизайн такой универсальный, так что бери!       — Неожиданно, — на выдохе и тихо говорит Федор, принимая украшение.       — Ну, это тебе за весь дискомфорт, который я причинил тебе за время нашего общения. Не предложение, не переживай. И да, — Осаму подпирает подбородок рукой, положив локти на колени, — Даже не вздумай отказываться. Не приму.       Достоевский хмыкает, надевая подарок. Садится идеально. Он ещё немного разглядывает кольцо, прокручивая руку, прежде чем поблагодарить за него.       — Мне казалось, что это я должен делать подарки имениннику.       — Когда кажется, креститься надо, — отшучивается суицидник, подсаживаясь ближе.       — Господи, ты опять?..       — Молчу-молчу! — Дазай успокаивающе делает жест руками, — Главное, что тебе нравится.       — Нравится.       — А я тебе нравлюсь?       Федор поднимает взгляд на собеседника и не знает ответа. Слишком странный вопрос для такого, как он. Ему никогда никто не нравился, даже он сам. Дело не в непринятии и неприязни, а в равнодушии, которое его сопровождает. Он не имел понятия о чем говорит Дазай.       Ответ «нет» будет неправдой. Для человека, который столько ему рассказал и позволил, негатив будет нереалистичным. Безразличие покажется недостаточно уверенным ответом, отсылаясь на вышесказанные аргументы. Но «да» тоже не является правильным вариантов. Это «да» русский просто не понимал. Именно поэтому парень молчал, пока второй решил нарушить неловкую тишину.       — Не тороплю с ответом. Мой ты догадываешься какой. Я хочу узнать о тебе больше и быть с тобой чаще. Думаю, да. Я бы хотел этого. Знаю, тебе может быть сложно дать ответ сейчас или понять что именно ты хочешь сказать, поэтому перефразирую, — Дазай, не привыкший к честности с собой и другими, выглядел в глазах Достоевского настолько уязвимо и неловко в первый раз. Осаму хотел отшутиться, перевести все в иронию, абсурд, но старался держаться, — Ты можешь остаться здесь — это будет твое своеобразное «Да, мы можем» или выйти из моей комнаты. Это «нет».       Федор все еще смотрит на него нечитаемо. Разобрать его мысли казалось невозможно. Такое спокойствие и радовало, и пугало Дазая одновременно.       Секунды шли, но Достоевский сидел в той же позе, в которой был. Проходит минута, за ней вторая. Все происходит в полнейшем молчании. Осаму ждет, когда Дост уйдет, а тот ждет причину уйти, но так же остается сидеть. Единственным, что выбивало русского из образа статуи — кольцо, которое он прокручивал на своем пальце. Он переводит взгляд с двери на украшение и обратно, делая свой выбор.       — Только на взаимных условиях, — Федор наконец говорит.       — На каких?       — Взаимных. Хочешь узнать обо мне больше — открываешь и свою дверь. Я пущу тебя настолько же глубоко, как и ты меня, — объясняет Федор, внимательно наблюдая за реакцией Дазая. Тот недолго думает и кивает, — Чем ты озабочен? Даже не смей менять тему, иначе я поступлю так же.       Дазай, оказавшись в ловушке собственных действий, вынужден принять поражение. Острый взгляд собеседника обеззараживал не хуже слов, и капитуляция писалась сама собой.       — Девушка из семьи «дона Карлеоне» почти невеста моего брата. Та самая подружка Джунчиро почти въехала в мой дом и роднится с моей семьей. Игра в детектива увлекательна, но концовка приближается и осознание, что это не игра, а жизнь — как-то not hehe. И я очень не хотел об этом вспоминать.       — Я не буду говорить, что предупреждал тебя.       — Ты это сказал, — Осаму перебивает его, на что получает недовольный взгляд, — Прости.       Федор вздыхает, продолжая.       — Ситуация с братом удручающая. Если ты не хочешь говорить о своем расследовании сегодня, то мы не будем продолжать эту тему. Если тебе нужно просто выговориться, — Федор внезапно соблюдает некую паузу, будто не уверен в тех словах, которые хочет произнести, — Можешь выговориться.       Он говорит это с неуверенностью от того, что никогда никому не произносил подобных слов. Не хотел и не считал нужным. Попытка сыграть правильного человека в подобной ситуации была использована в качестве исключения. Исключением звали Осаму.       — Ого... Дост-кун, что это с тобой?! — Осаму искусственно удивляется, трогая чужой лоб, — Если ты заболел, то я непременно позову врача! У тебя уже предсмертный бред!       — Не дождешься, — русский убирает руку художника от себя, — Я говорю серьезно. Мне не сложно услышать тебя. Не сейчас, а когда будешь готов, кончено.       — Лучше действительно это обсудить после возвращения. Только в следующий раз ты ходишь первым, помнишь? — Осаму подмигивает, надевая веселую маску обратно.       — Помню.       — Мне приятно твое подобии заинтересованности. Я начинаю верить, будто ты переживаешь за меня! — Дазай хлопает себя по коленям, улыбаясь.       — Возможно я действительно впервые испытываю что-то вроде волнения за твою жизнь. У тебя же данная функция просто не вшита.       Осаму моргает. Губы поджигмаются, но сохраняют улыбку. Безобидную. Хочется пошутить про новый уровень отношений, работу мозга Достоевского, но все это было отброшено в сторону. Разные слова крутились в голове, начиная от благодарности, заканчивая взаимным подобием поддержки. Осаму старался из всего выбрать наиболее правильное и честное.       — Федор.       — Да?       — Спасибо, что не ушел.       — Наверное тоже впервые.       Неловкость после признания Осаму сохранялась в комнате, хоть и была не критической для Дазая. Пускай он тоже немного не понимал, что нужно делать теперь после приступа общей искренности, но сейчас лучшим вариантом будто было дать обоим переварить откровенность и разгрузиться.       Японец встает, убирая руки в карманы длинных шорт. Студент посмотрел в сторону двери, а затем перевел взгляд на Достоевского.       — Пойдем пробуждать остальных, призывая верстать из мертвых?       После кивка Федора они выходят из комнаты. Дазай залетает в главный зал как всегда в приподнятом настроении, а Достоевский медленно за ним, останавливаясь в углу комнаты, облокотившись об стену. В зале находилось только Наоми с Лилой, которые развалились на диване каждая в своих телефонах. Словно почувствовав, что именинник снова в деле, Николай тоже спускается, оживляясь при виде собирающихся вместе друзей.       — О! А я-то думал все уснули! Последний вечер перед утренним отлетом, а все решили испариться заранее. Ну нет, так не пойдет, — украинец отрицательно качает головой, обняв друга за шею, — Пойду притащу сюда остальных и придумаем чем заняться, — Осаму одобрительно кивает, присаживаясь рядом с девушками, — Федя, а ты со мной! Будешь моей группой поддержи.*       Николай, не дожидаясь ответа, просто уходит, вызвав у первокурсника вопросительный вид и еле слышное цыканье, когда тот отлипает от стены.       — Господи, помилуй, * — Достоевский идет за старшим под взгляды Наоми с Лилой и смешок Дазая.       — О, Чуя! Дуй вниз давай, сейчас остальных позовем.       Николай встречает Накахару возле лестницы сразу же, как поднялся, приглашая спуститься. Чуя еле внятно буркнул себе под нос «Только собирался», потерев глаза. Гоголь хлопает первокурсника по плечу, быстрым шагом уходя по коридору дальше, пока Федор лениво плелся за ним.       — Красивое кольцо, — комплимент останавливает Достоевского на несколько мгновений, тот поворачивается к нему.       — Благодарю.       — Осаму был прав, — Накахара достает сигарету из пачки, убрав одну за ухо, — Прям под цвет твоих глаз. Видел, как он его покупал, когда мы гуляли.       — Вы часто гуляете?       — Последнее время да? — хафу дернул уголком губ, — Сам в ахере. Не так давно в жизни бы не поверил, что буду оставаться с этим идиотом наедине и на день рождения его поеду сюда. Безумие какое-то.       Музыкант словно чувствует недовольство, когда однокурсник поднимает тему общего времяпровождение с Осаму. Спокойствие Федора не дает Накахаре разобрать это, а потому он собирается что-то добавить, но отвлекается от входящего звонка младшей сестры.       — Давай тогда, я курить пойду. Жду внизу.       Накахара разворачивается, спускаясь по лестнице, отвечая на звонок непривычно ласковым тоном. Федор остается стоять с тщетными попытками разобрать интонацию своего однокурсника, которую он вложил во все сказанные за эти несколько минут слова. Только тянущийся крик Николая, зовущий его по имени, мотивирует Достоевского выбросить это из головы и идти дальше.       

***

      Осаму возвращается в Токио после обеда уставший и не выспавшийся. Вечер закончился соревнованием с Николаем и Сато кто последний опьянеет, и Дазай сильно пожалел об участии в этой авантюре, как и остальные. Голова болела с утра невероятно, поездка и регистрация в аэропорту прошла на молитвах, а перелет вызвал у сына министра только тошноту.       Друзья тоже не выспались, сохраняя непривычную тишину во время поездки и перелета. Николай же спал везде, где была возможность. Благо по возвращению домой, каждый отписался, что доехал и теперь отдыхает. Осаму был не исключение.       Рабочий персонал взял на себя разгрузку вещей и подарков, давая парню спокойно зайти в дом. Не смотря на усталость и недосып, которые выражались в его походке, вернулся студент в весьма терпимом состоянии.       — Как отдохнули? — голос брата ловит его на середине лестницы.       Дазай фокусирует свой расплывчатый от усталости взгляд на одном из близнецов, пытаясь разобрать кто перед ним. По менее закрытой позе и легкой улыбке он сразу понимает кто перед ним.       — О, Кейдзи! Все было просто шикарно. Думаю, по моему состоянию это видно. Перед парами завтра так хочу проспать весь день, но знаю, что придется спуститься на ужин, — Дазай кладет обе руки на перила, громко вздохнув.       — Не придется. Не переживай, — Кейдзи поднимается к нему, после чего диалог продолжается уже на ходу.       — В смысле?       — Отец к ужину не успеет, так что спи спокойно. Мама ничего не скажет, ты ведь знаешь, а спать тебе полезно.       Подтверждение отсутствия отца в доме ощущается райской мелодией. Дазай закатывает глаза от блаженства, просчитывая, как проспит по воле Вселенной более 12 часов. Кейдзи, увидев подобную реакцию, не сдерживает смешок.       — Спокойной ночи, Осаму? Желаю заранее, — старший машет ему рукой, уходя дальше, когда проводил первокурсника до двери его комнаты.       — Спокойной, нии-сан! Маме привет!       Осаму наконец заходит, громко от радости выдыхая, направляясь в собственную ванную. Чемодан и ручную кладь уже доставили, но разбор вещей он планирует начать не раньше завтрашнего дня. Единственной целью помимо отдыха у него было только принять душ, чем он сейчас и занимался.       Вернувшись в спальню чистым, он прыгает в постель, ощущая, как спадает напряжение в его теле, становясь наконец ватным. Он ненадолго прикрывает глаза, а потом вспоминает про лекарство, которое нужно выпить перед сном.       Он прекрасно понимал, насколько рискованно было пить алкоголь, находясь на лечении, но как обычно только игнорировал все предупреждения. Хуже точно быть не могло и не будет, чем он обычно испытывает. Разумеется, он не мешал эти три дня алкоголь с лекарствами, но подобные махинации в психиатрии вызывало ужас и гнев у любого врача.       Благо, Мори не знает и не узнает, а вот Федор пару раз делал тихие замечания и предупреждения. Только поняв бесполезность этого занятия, он прекратил, с недовольством поглядывая каждый раз, как только суицидник выпивал.       Поскольку в ближайшее время пить он не планировал, вернуться к таблеткам казалось логичным. Он быстро принимает нужное лекарство и возвращается в постель, перевернувшись набок. Осаму подключает телефон к зарядке.       Он еще раз заходит в мессенджер, проверяя непрочитанные сообщения. Важных или от друзей их не было. Отец не писал. Глаза цепляются за контакт Анго и его сообщение «С днем рождения». Дазай вздыхает, отгоняя от себя ностальгические мысли, понимая как это отразится на попытках уснуть.       Посчитав посидеть в телефоне плохой идеей, Осаму убирает его под подушку, решив заснуть и так. Он закрывает глаза, проваливаясь в сон, не услышав пришедшее на телефон сообщение. Неизвестный: Тот, кто ищет, находит не только ответы, но и проблемы. Лучше детям заниматься учебой, а не гнить под землей.