Глава 26. Все клоуны снимают маски
11 июня 2026 г., 16:37
***
Несколько дней Дазай Осаму был не в себе. Его разум окончательно покидал суицидника, а держать лицо приходилось с каждым разом все труднее. Особенно на учебе, где он был под прицелами и друзей, и знакомых, и прочих людей. Никакой возможности сбежать. Ничего. Только он наедине с тем самым сообщением в своей голове и в телефоне. Осаму почти перестал появляться в общем чате или отвечать друзьям лично. Лишь бы только не увидеть вновь неизвестный контакт, который заблокировал его сразу же после отправления угрозы. Хотелось завершить попытки добраться до истины, спасти из-под венца брата, общаться с друзьями. Хотелось только умереть. И снова какой-то коллапс происходит именно тогда, когда жизнь только начинает налаживаться. В третий раз судьба пинает настолько безжалостно: Одасаку, Танидзаки, сообщение. Все это объединяло одно — затишье. Право Осаму верить в исцеление. Как же хочется сбежать… Взять в руки чемодан, уехать, скрыться, потеряться. Лишь бы не испытывать эти американские горки снова и снова. Сердце летало, как на аттракционе, а вместо возможности исполнить свое желание, Дазай сидел в аудитории. В родном университете. Подготовка к экзаменам через месяц могла бы отнимать все его время, но нет. Ни на словах про экзамены, ни на паре по истории он сосредоточиться не мог. Преподаватель что-то трещал по теме, задавал вопросы, наивно полагая, что все внимательно слушают. К Осаму вопросов не было. Он сидел тихо, не сводя с мужчины взгляда и нервно игрался с ручкой меж пальцев. Отсутствие эмоций на его лице иллюзорно создавало вид отменного слушателя. Достоевский сидел рядом с ним как всегда, но будто бы в этот раз чуточку ближе. Последние несколько дней ближе, чем обычно. Он мимолетно бросал неоднозначные взгляды в сторону Дазая, пытаясь разобраться что с ним. Осаму был чересчур спокойным последнее время. Хотя это можно было даже назвать тихим. И если бы Федор судил по эмоциям, то лучше бы разобрался, но мог только по схеме «привычно-непривычно». Он чуть задел пальцами японца, специально. Тот не отреагировал никак. Второй раз сильнее. Тоже ничего. Осаму не повернулся к нему до тех пор, пока Федор прямо не стукнул того по руке, приложив силу. Сын министра смотрит на него без недопонимания. Просто. Достоевский же вопросительно вскидывает брови, на что Осаму качает головой. Русский упрямо смотрит на него, расширив глаза и качнув головой вперед. Осаму просто отворачивается. И да, Федор понял намек отстать. Вот только он внезапно вспомнил все те гадости Дазая в начале их общения, как горе-суицидник каждый раз игнорировал его намеки и доставал. Достоевский решил не сдаваться. Он щипает парня под столом и от неожиданности Осаму дергается, с явным недовольством повернувшись. Федор уже что-то писал в блокноте, тихо пододвигая его к японцу. «Что у тебя случилось?»«Ничего»
«Ты забыл наш разговор? Хорошо.» И от этой записки Дазая передернуло. В этом «хорошо» от Достоевского читалось все самое ужасное, что может быть — избегание. Федор никогда не станет открываться дальше тому, кто только лишь потребляет его доверие. К таким людям Федор жесток и мстит уходом, а это для Осаму было бы хуже подставы. Достоевский это знал.«Я покажу тебе во время обеда в курилке. Старайся
не вдаваться в подробности, когда увидишь. Даже если мы будем одни»
Достоевский на это ничего не ответил, но с таким человеком, как Федор, это можно было воспринимать за своеобразное согласие придти. Его друзья, разумеется, тоже заметили столь сильные перемены в характере друга. Особенно насторожился Куникида, единственный понимая всю серьезность состояния их друга и то, что он способен сделать. Они спрашивали, но получали стандартные ответы: «Все хорошо», «Маме было плохо», «У меня бессоница», «Готовлюсь к экзаменам». Врал он все еще убедительно, но чутье подсказывало им быть внимательнее к нему. Даже Чуя писал ему много раз, а получая непривычно редкие ответы ругался. Дазаю было все равно. Он хотел открутить себе голову и выкинуть ее, чтоб не думать ни о чем больше. И не слышать нудную лекцию о коммунизме. Этого еще не хватало. Появилось желание выбросить еще и преподавателя. Прямо к Ленину почтой. Благо оставшиеся минуты личного Ада были прожиты. Аудиторию заполнил сразу же звук стульев, закрывающихся ноутбуков и блокнотов. Осаму, взяв сумку, направился к выходу с абсолютно бесстрастным лицом. — Неужели ты нас больше не ждешь? — без тени юмора спрашивает Такеши, поймав парня за плечо, — Наглость высшей инстанции. — Боже, — Дазай запускает в волнистые волосы пальцы, зажмурившись. Этот жест придавал его и без того усталому виду больше блеклости, — Я задумался. Прости. Такеши смотрит на него с недоверием, поворачивая голову к подошедшим Лиле и Кэну. Девушка сложила руки на груди, нахмурившись, а Кэн выглядел настороженным. Он хотел добавить что-то к словам брата, но был перебит подошедшей японкой с какой-то бумажкой в руках. Зрелище привычное. — Осаму-кун! Я хотела попросить… — однокурсница, чье имя он не помнил, в который раз хотела узнать о свободном времени Осаму. Он лишь тяжело вздохнул. — Давай не сейчас. — Ты так сказал вчера. Я не займу много времени, просто… — Нет, правда, давай в другой раз. Пожалуйста. — Но… — Пожалуйста. — Осаму-кун… — Да отвали ты от меня уже! — на удивление даже для самого себя он выкрикивает эту фразу раздраженно, так еще махнув рукой. Девушка открыла и тут же закрыла рот, но не найдя ничего, молча поспешно ушла. Друзья Дазая стояли в изумлении, никогда не видя Осаму злым. Они в принципе не видели его нервным, особенно рядом с женщинами, чье внимание любил и с кем на свидания на постоянной основе ходил. Достоевский, услышав повышенный тон Осаму повернулся сначала на него, а потом на наблюдавшими за этой картиной Накахару с друзьями. Акутагава смотрел безразлично, но внимание было привлечено. Хигучи непонимающе дернула бровями и скривила губы. А вот Чуя был похож на изумленную компанию Осаму. — Ого как он умеет… — прошептала модель, взяв со стула сумку, — Чуя, знал? — Да что, блять, с ним происходит?.. — Накахара цыкнул, покачав головой. — Дазай?.. — Лила поворачивает запястье в его сторону, взмахнув рукой. Осаму на это ничего не говорит и просто выходит из аудитории, стараясь слиться с другими студентами. Он не знал, отчего его так крыло. От полученной угрозы или от страха в третий раз разбиться? Дома он снова накажет себя за эмоции вне контроля и отсутствия привычных масок, к которым так привык и он, и общество вокруг. Его шаг ускорялся вместе с мыслями. А если кто-то начнет видеть его уязвимым? А если уже? Это состояние личный котел в недрах подземелья. Он никогда не будет больше в таком жалком положении. Больше никто не увидит его в уязвимом виде. И больше никто не сделает больно, как в детстве. В нос ударил запах чужого тела и пота. В мыслях дверь, которая не открывалось. Его уже открыто начало тошнить от промелькнувшего воспоминания. Осаму идет быстро, не замечая Доппо с Николаем у двери. Не услышав веселого «Привет!» украинца и строгое «Дазай!» от идеалиста. Он просто шел по известному маршруту и не оборачивался, потому что дышать становилось тяжелее. Звуки смешивались в одно непонятное гулдение, давящее на мозг так сильно, что хотелось расплакаться. Виски пульсировали. Осаму не заметил, как начал дышать ртом. Он видел только крутящийся фон из того, что было перед глазами. К выходу из помещения он почти бежит, прижимая свою сумку к себе. Дазай стукается с кем-то плечом, не узнавая в нем светловолосого друга Эдогавы. Он успокаивается только тогда, когда нога вступает в курилку. Пустую. Только тогда он садится на корточки и выдыхает так шумно, как мог. Сердце еще колотилось, но разум медленно прояснялся. Для него прошло секунды три, но он знал — поход с 4 этажа до курилки занимает больше времени. Хотелось разрыдаться, но кажется, он разучился. Его выдал лишь единичный всхлип без слез и продолжения. Его руки закрывали лицо, пока он не менял своего положения. Старался для начала просто дышать. Через минуту рука легла к сердцу с целью прочувствовать его биение. И только когда попытки органа вылететь закончились, Осаму встает, пошатнувшись на ватных ногах. Рука сама полезла искать сигарету, еле как поднося ее ко рту. Щелчок зажигалки. Первый дым. — Ты сдох или пока живой? — голос Накахары казался обеспокоенным и контрастировал со словами. — Как видишь, — силы Дазай находит только на одну нервную усмешку. — И что с тобой происходит? Этому есть объяснение? Бывший спортсмен закуривает вместе с ним за компанию, упрямо смотря на него, ожидая ответа. — Нервный срыв на фоне учебы, — коротко ответил Дазай. — Ты? — раздраженный смешок Накахары слетает с его губ, — Ты мне открыто говорил, что тебе плевать на учебу и тут ты только из-за отца. Я еще тогда удивился твоим хорошим оценкам. А тут ты внезапно решил стать примерным студентом? Не смеши меня. — Да, я решил взять себя в руки. — Чепушило, да кому ты врешь?! — Накахара повышает голос, а Осаму нервно отворачивается, закатив глаза. — Я не вру. Не вру. — Да лучше бы ты продолжил херню молоть и рожи корчить, чем вести себя так, будто… — Будто что? — Будто сдохнешь завтра. Нервный смешок вылетает, а Осаму и не ловит. Он облизывает губы и качает головой, посмотрев на Накахару, чуть наклонившись. — Ты уж определись, Чуечка! — прозвище вернулось, но голос Дазая был раздраженным, почти как у Чуи. Даже частые затяжки не спасали его от этого состояния, — То ты мне хочешь врезать и врезал за такое поведение, то внезапно оно оказалось лучшим из увиденного. Что ты вообще хочешь? — Я переживаю за тебя! — Нахрена? — Потому что ты мне нравишься! Тишина. Дазай моментально успокаивается, выпучив глаза. Накахара матерится себе под нос, закрыв глаза. Не время и не место было для таких откровений, но эмоции Чуи брали вверх над некоторыми ситуациями и от этого хотелось сдохнуть. Японец не нарушал тишину, поглядывая на однокурсника. Осаму будто ударили чем-то тяжелым, но заставили очнуться. Вместо потери душевного равновесия или раздражения была неловкость. Дазаю, привыкшему к признаниям в любви, прилипло ощущение стеснения. Не потому что это был парень, а потому что это был Чуя. Все равно что получить признание от Николая, Сато или Доппо. Поэтому он не находил чего сказать. — Ты нравишься мне, — бывший фигурист повторяет это еле слышно, надеясь на то, что Осаму не услышит повтора, — Поэтому мне не все равно. — С каких пор?.. — Как начал заботиться обо мне после моего обморока. Это было отвратительно. — Вот… как… — протянул Осаму, смотря на то, как Чуя ищет куда себя деть. — Я не прошу от тебя взаимности, придурок, просто хочу знать, что у тебя все хорошо или плохо. Плевать. Просто скажи какого хрена? И Осаму хочет уже соврать, но не может. Его перебивают, врываясь в разговор агрессивно и дерзко. Как мог только один человек. — Ecco il punto, figlio di putanna! Facciamolo per Osamu si?! — Пералатти встает прямо перед лицом Чуи, щелкнув перед ним пальцами, — Ты чертов frociо дал мне надежду ridere надо мной? Ti ho fotutto nel tuo sfaciatto culo francese! — Чуя недоуменно смотрел на девушку, ни понимая ничего из ее слов, но примерно осознавая сказанный ей контекст, — И еще с кем?! Lui e mio amico, бесстыдник! Итальянка не сдерживая себя кричала на Чую, но смотрела на обоих. Она была поразительно зла, активно размахивая руками. Накахара бегал глазами все быстрее от каждого вырвавшегося из ее рта слова, а Осаму напряженно подошел ближе к ней, выбросив сигарету. Он прошептал ей: «успокойся», но Лила ударила его несколько раз по плечу ладонью, выкрикнув что-то на родном языке. Осаму неловко посмотрел на зашедших в курилку двух старшекурсников, которые переглянулись. — Пералатти, я прошу…замолчи… — сквозь зубы шипит метис, начиная выходить из себя от выходок девушки. — Замолчи?! Замолчи?! Ты дал мне надежду! — Ты сама ее увидела. — Ты дал мне надежду, а сам бегал за моим другом?! Конченый ты bastardo! — она ткнула его пальцами в плечо. Накахара запрокинул голову назад в попытках успокоиться, — А ты что смотришь, Дазай?! Такой же идиот, как и он! — Меня не впутывай… — суицидник поднимает руки ладонями к ней, — Зачем ты вообще пришла? — Лила-тян, давай просто ты успокоишься… — Зачем я пришла?! — она игнорирует Чую, — Представь себе, о тебе могут волноваться твои друзья! Особенно когда ты не в адеквате. — Ты себя видела? Сама срывалась на всех из-за Накахары, — Осаму со спокойным лицом достает вторую сигарету. — До твоего эгоизма мне еще расти! — она выплескивает еще одно итальянское ругательство, — А может ты и рад? Конечно, как Сато шутили?! Прекрасная вы пара! Шикарный дуэт! Эгоист и голубоватый неудачник! Выперли со льда за недостаточную манерность?! У вас же у всех… Звук пощечины затыкает девушку под ошарашенные взгляды уже трех старшекурсников и Осаму. Тот выкидывает сигарету на половине, подбегая к девушке. Он раздраженно смотрит на Чую, поджав губы, а потом поворачивается к молчавшей подруге, осторожно коснувшись ее руки, которой она придерживала щеку. Лила поджимает губы в попытке не расплакаться. Она скидывает чужие прикосновения с себя и убегает из курилки, проигнорировав то, как на каблуках подвернула ногу. — Не злись на нее… — шепчет Осаму Чуе, не смотря на него, — И извинись. Пощечина была лишней. — Ты… — Я не в состоянии говорить ни о себе, ни о тебе, ни о нас. Как решу одну проблему — вернемся к диалогу, — Дазай больше ничего ему не говорит, покидая курилку в след за своей подругой. Он выходит и оглядывается в поисках, но фиолетового платья нигде не видно. Осаму пошел на ее поиски и столкнулся с остальными друзьями, которые шли за ними. Следующая пара уже началась, но никто из них не разошелся по своим аудиториям. Состояние Осаму и задержка Лилы не могла им позволить этого. Дазай пожимает плечами. Подруга не сказала куда ушла. Только вот мучения и вопросы отпали быстро вместе с сообщением на телефон Николая. Несколько слов: «Я домой. Отпроси меня». Гоголь сразу поднимает глаза на суицидального друга и требует от него объяснений происходящего. — Разозлилась из-за Накахары. Пожалуйста, спросите ее сами потом. — Он отказал ей? — спрашивает Николай. — Признался мне. Братья переглянулись, когда пытались расшифровать диалог своих двух друзей. Осознание всей картины приходит быстро. — Что за бразильский сериал в прямом эфире? — старший Сато простонал фразу, выругавшись на корейском языке. — И я не хочу поддавать этот случай объяснению, — Осаму был еще слишком серьезен, чтоб его друзья могли довериться, — Идите на пары, пожалуйста. — Ты хоть понимаешь свои действия? — Куникида тщетно пытается не повышать голос, — Я пропускаю занятие из-за тебя, а ты не в состоянии рассказать о происходящем? Ты просто… — Эгоист? — Осаму заканчивает за него. Доппо тут же остолбенел, виновато отвернувшись, — Придумай что-нибудь новое. — Ты не эгоист, я просто переживаю. Последний раз ты был таким только… — старшекурсник не договаривает имя своего кузена, но Осаму понимает о чем он. Другие нет, — Просто дай помочь тебе. Хотя бы раз. Японец молчит. Не хочет отвечать. Слово «помочь» резало глубже, чем «эгоист». Осаму не нуждается ни в чьей помощи. Он сам поможет и себе, и если надо другим. Он просто хочет уйти домой, как поступила его подруга. И желательно там же повеситься. Николай останавливает рукой своего друга, не давая идеалисту сделать шаг к Осаму. Он улыбается ему уголком губ, давая знак, что разберется со всем сам. Доппо сначала противится, но все-таки от бессилия вздыхает и отступает. — Идите в свой кабинет, я тоже пойду, — третьекурсник обращается к Сато и те ему кивают, уходя в противоположную сторону. — Покурим? — Николай перестает улыбаться, кивнув другу в сторону. — Ты же не куришь. — Пошли. Двое парней направились обратно, откуда недавно вернулся Дазай. На этот раз там не было никого. Ни Накахары, что ушел на занятие, ни других студентов. Это расслабило обоих, позволяя Николаю заговорить первому. Курить из них никто так и не начал. — Ты считаешь меня идиотом? — внезапный вопрос украинца. — Что? Нет. — Почему? — Отчим бы не доверял тебе работать с ним, будь ты тем, кем пытаешься быть. Все просто. Тебе повезло с ним. — Да, — Николай иронично улыбается, — Жаль, что ему со мной нет. — В смысле? — Осаму присаживается на корточки, но на друга так и не смотрит. — Что ты обо мне знаешь? — Николай повторяет за ним, становясь на один уровень. — Что ты из Украины, твое хобби, как у Пералатти с Ичие моделинг, любишь сладкое. Еще у тебя очень крутые родители. Дазай еще раз понял, как все-таки ничтожно мало он знал о человеке. Такая базовая информация. Николай ведь почти ничего не говорил о себе, о своей семье или проблемах. Он просто был. Просто создавал настроение нелепым поведением или шутками. Выглядел живой карикатурой, но остальным нравилось. Он заменял Дазая, а Осаму его. До Осаму начало доходить еще один неприятный факт — все в компании в принципе ничего о себе не говорили. Они звались друзьями, но не в горе и радости. Исключительно второе. Дазай знал Куникиду. Куникида, насколько это было возможно, знал Дазая. Братья Сато знали Танидзаки. Танидзаки братьев Сато. Пералатти знала Гоголя. Гоголь знал Пералатти. И никто их них не решался пробить стену и так же открыться другим. — Прости, но это все. Николай не обижается. Он кивает, простонав «м-м», будто пытаясь понять как лучше начать. — Мой родной отец был учителем украинского языка. Он любил нашу культуру, язык, страну. Он любил нашу свободу. Папа был очень близок мне. У него нашли рак. Он так много работал, что спихивал плохое здоровье на переработки и дополнительные занятия. Я не знал о кредитах, об инфляции из-за политики, но у меня было все. И у мамы было. Потому что работал папа. Он угас очень быстро на наших глазах. Я только тогда поверил в любовь, когда мама сидела и называла высохшего лысого мужчину красивым и даже не врала. Самым ужасным был факт, что мы поругались. Боже, мне было одиннадцать, когда я хотел погулять, а меня не пустили. Я закатил истерику и сбежал из дома, назвав отца обузой. Мол, я тут вместо матери за тобой слежу, а меня позвали играть. Я гулял до самой ночи, пока не вернулся и не застал мать, вернувшуюся с работы, в слезах. Он умер. Грустно, — Дазай уже смотрел на него и молчал. В груди все сжималось и первокурсник не мог даже вздохнуть, слушая продолжение, — Через два года мама познакомилась с Ясуши. Я кидал в него стульями, посудой. Хай тебе качка копне говорил. — Но у вас же хорошие отношения. — Сейчас да. Тогда же я делал все, чтоб развести их. И подстраивал мамину измену, и сбегал из дома на два дня, прогуливал школу, воровал у него деньги. Это только мелочи я рассказал. Один раз я хотел покончить с собой и смешал какие-то рандомные лекарства, которые нашел. Меня откачали, насильно повели к психиатру и поставили БАР. — У тебя… — Осаму не находит продолжение, — О… — Ну, бывает! — серьезность друга разбавляется веселой улыбкой и интонацией, — В Японии я находился в стадии очень тяжелой депрессии. Именно таким меня и увидела Лила. Она предложила снять видео, сказав, что я очень красивый. Потом увязалась и то-то вечно твердила про моделинг. Я не хотел, потому что боялся. Думал, родители отвернутся от меня и назовут педиком, как в культуре консервативных стран и бывает. Я… поменял свое мнение, когда отчим сказал «Да». Причем признался не я, а Лила предложила моему отцу. Он обрадовался, что я чем-то увлекусь. Я решил проверить насколько меня он примет и полностью начал менять свою внешность. Красил волосы в яркие цвета, брился налысо, делал кучу пирсинга. Набил тату на ноге. Одевался во всех существующих стилях. И ему все еще нравилось: «Твой выбор, Коля. Классно, Коля. Интересно выглядишь, Коля». Мама тоже старалась искать плюсы. Радовалась, что я больше не говорю о смерти и не пытаюсь наложить на себя руки. Раньше я злился на них обоих, не понимая, как мама могла предать отца. Еще я не понимал, что она делала все для меня. Для денег, которые он давал. Для моего японского паспорта. Для образования. Сейчас она его любит, прошло десять лет же. А Ясуши детей иметь не может, так что не думая сделал меня своим. Приятно. Дазай не перебивал. Идеальная картинка давала трещину. И если завидовать любви отчима еще было можно, то не его «сказочной» жизни. Та же тяжелая потеря, чувство вины, непринятие себя, апатия и желание прекратит собственное существования. В Николае больше не было того озорства. Он был спокоен, только изредка нервно улыбался. — Я полюбил быть медийным, неожиданно для себя. Когда-то меня вдохновила Лила жить, а теперь хочу я отдать этот долг. Мне нравится показывать людям все грани себя, даже в мании. Мне хочется, чтоб люди понимали — жизнь одна. Не нужно тратить ее на предрассудки, мыслями: «А что люди скажут?». Носи, что хочешь. Делай то, что любишь. Веселись и будь самым чокнутым в глазах остальных. Завтра и до тебя может добраться рак. Я живу так, чтоб не жалеть потом, что не попробовал. Стараюсь не уходить в маргинальный образ жизни, конечно. К чему я все это, Осаму? Не умирай. — Что? — Длинные рукава, да? Дазай, я все понял сразу, просто ждал. Что стало триггером сейчас? Осаму молчит и не находит никаких слов. Поставленный перед стенкой для расстрела. Еще и обнаженный. Третий человек узнал о его тайном желании. О масках. О правде. Дазай сам виноват и плохо скрывался, но убегать теперь бессмысленно. И некуда. Пусть оставался один. — Я завидовал тебе. — Почему? — Потому что папа тебя любит, — смешок слетает с губ, — Принимает. Мой даже не скрывает своего пренебрежения. Когда я спросил: «Я твое разочарование?» он ответил «А разве нет?». Хотя по факту я просто существовал. Рисовал. Мечтал рисовать дальше или быть детективом, но это ему не нравилось. Знаешь, я до сих пор живу так, как нравится ему. — Может ты не хочешь умирать, а хочешь уничтожить не свою жизнь? — Николай спрашивает слишком честно, как он умел, без такта, — Да, если признаться, то и я не всегда люблю свою. Часто путаюсь в двух личностях клоуна и ненавидящего всех и себя. Но стремлюсь к вольным решениям. Это и придало мне стимула жить дальше и оставить попытки. Если он уже разочарован, то что терпеть? Сгорел сарай — гори и хата. Так у меня на родине говорят. — И ты в меня веришь, да? — Осаму вспоминает про давние слова Мори, как тот был уверен в его ремиссии. — Верю. Но честно? Мы не враги тебе. И ты будешь все еще сильным в наших глазах, если даже заплачешь. — Куникида действительно прав, мы чем-то похожи… — Осаму усмехается. — Иногда твой соулмейт может родиться на родине сала, пока ты кушаешь свои нигири! — на глупую и стереотипную шутку Николая первокурсник звонко рассмеялся, — Я буду ждать узнать тебя столько, сколько потребуется. Главное, чтоб ты этого захотел. — Спасибо, Николай. — Я могу тебя обнять? — Ты можешь. Старшекурсник улыбается и обнимает друга. Осаму ощущает себя снова маленьким, но на этот раз не предчувствуя опасность, а наоборот ощущая расслабление и будто бы отцовскую или братскую защиту. Он чуть прижимается к другу, прикрывая глаза. Николай дал ему помолчать и первому прервать тактильный жест. — Подумай, чтоб рассказать нам причину беспокойства, — он встает, потягиваясь, — Надо будет потом сыграть в круг доверия! Я еще не посмотрел на все грязное белье Куникиды и мальчишек! — Николай возвращает привычную веселость. Осаму встает за ним и кивает с улыбкой. Он решил отложить диалог о сообщении ненадолго, сначала обдумать как все преподнести. И когда вернулся в аудиторию, пообещал все сказать как обдумает. Никто не давил. Время обеда они провели в университете, не покидая его в то самое ближайшее кафе. Не хотелось никуда идти. Парни прибывали в некой апатии и лишь изредка разбавляли молчание. Накахара к Осаму даже не подходил после случившегося утром, от друзей не отходил. Федору он решил рассказать все вне университета, когда они вернуться с приема у Мори. У них снова совпал день посещение, а потому договорились дождаться друг друга. Что Дазай сейчас и делал, наблюдая за временем на своем телефоне. 18:45 Куникида Доппо устало откинулся в кресле, после двух часов за подготовкой к экзаменам. Его последнее время сильно мучали мысли наверстать упущенное за те три дня отдыха. Хотелось ни на минуту выбиваться из графика. Ведь если он будет более запланированным и предсказуемым, то сможет избежать всех ошибок своего кузена, которые привели его к своему концу. К тому же, это помогало отвлекаться от тревожных мыслей и постоянной некой паранойи. Особенно в последнее время. Особенно из-за Дазая. Он нервно отбрасывает ручку, когда не может сосредоточиться на выполнение задания, вставая со своего места. Он нарушает все минуты своего планирования, подходя к убранному в определенное место телефону. неизвестный: Настоятельно рекомендую прекратить свое баловство. Быть может ты будешь умнее своего дружка и будешь в состоянии послушать? А иначе, какая вероятность ему встретиться с мертвыми? Если для мотивации придется убрать еще, то дважды повторять не надо. Третьекурсник белеет, становясь одного цвета со страницами своих учеников. Очки потеют, но даже из снятие не помогает развидеть содержимое сообщения. Он ищет общий чат в избранных, перекинув угрозу туда. Он не написал больше ничего. Просто обессиленно сел на кровать и стал ждать, смотря в экран. Потерять еще кого-то из близких ему друзей? Потерять Осаму? Он не простит себе никогда, если похоронит кого-нибудь еще. А чувство вины и стыд, если Осаму пострадает, съедят его заживо. Он никогда не сможет больше даже произносить имя Одасаку вслух. Отвлечься ни на что он так же не мог. В комнате было обыкновенно тихо, в отличие от его головы. Сесть за задания он бы уже не смог. Куникида хочет отправить еще одно сообщение, но Николай уже отвечает в группе. За ним братья Сато. И Доппо облегченно вздыхает. николай гоголь: я не могу дозвониться до лилы я еду к ней. (19:00) Сато Кэн: Мы с тобой. Уже собираемся (19:01) Такеши Сато: Я писал Дазаю, но он был последний раз в сети час назад. (19:01) Куникиду пробивает холодный пот. Он тут же срывается, собирая все вещи на пути, попутно названивая Кейдзи. Гудки были медленнее его скорости сбора, они казались чересчур тянущимися. По ту сторону ответил как всегда спокойный и вежливый голос, проговорив «Алло?». — Кейдзи-сан, Осаму в порядке?! — Куникида-кун?... — старший сын Акайо удивился, — Да...да, конечно. Он поехал сегодня к врачу. Что-то случилось? Куникида вздыхает с облегчением хотя бы от этого. Он собирается, возвращая себе прежнее спокойствие хотя бы для собеседника. — Он просто не выходит на связь. Мы должны срочно поехать вместе по одному делу, вот я беспокоился. Спасибо, Кейдзи-сан. — Я ему тогда тоже напишу, чтоб сразу перезвонил тебе. Куникида вежливо прощается, не забыв поблагодарить. Как только их разъединили, Доппо тут же вылетает из собственной комнаты. Куникида Доппо: Я тоже еду. (19:09) 18:45 — У меня работа в 21:00. Думаю, я успею тебя дождаться, — Федор наконец-то выходит, привлекая внимание студента. Достоевский садится в кресло и надевает наушники, решив скоротать время за аудиокнигой, — Иди же. — Иду — Осаму медленно поднимается, убирая свой телефон в карман, заходя к врачу. Дверь закрывается. Кабинет был уже привычным местом, как и человек, сидящий в кресле у рабочего стола. На него уже смотрит Огай, прокручивая ручку в руке. Был врач в хорошем расположении духа, особенно после личных успехов Достоевского. Он улыбнулся едва шире, когда заметил своего пациента и выпрямился. — Дазай-кун, — кивает психиатр, но тут же изгибает бровь, увидев состояние сына своего знакомого, — Ты в порядке? Дазай никак не реагирует. Он спокойно садится на диван рядом, откидывает голову назад и секунд тридцать просто молчит под звук тикающих часов. И суицидник был готов поклясться, как болят ребра от того, что все внутренности выходили с правдой наружу. — Нет, — коротко отвечает Осаму, — Нет, я не в порядке. Врач встревоженно что-то печатает на компьютере, снимая прежнюю легкость с лица. Не успев спросить: «Что поменялось с прошлого раза?», Осаму добавляет. — Я устал. — От чего конкретно? — От отца, от ожиданий, от гиперзаботы матери, недовольства братьев. Я устал ходить на учебу, которую я ненавижу и терплю только из-за друзей. Устал ходить на все эти мероприятия с отцом. Устал от людей вокруг. Устал от смертей. Я устал наблюдать, как все возвращается к точке начала каждый раз, когда случается что-то хорошее. Я устал наблюдать за собственными страданиями и прыгать вверх-вниз. Устал бороться с зависимостями и желанием снова не упороться. Я устал от себя. Дазай смотрит в потолок. Голос его был ровный и спокойный, словно он рассказывал прозу, а не эти ужасные вещи. Огай слушал его внимательно и не перебивал. Даже не дышал, боясь сбить своего скрытного пациента. — И нет, мне не помогают ваши лекарства. От них только состояние скачет. У меня снова обострилась бессонница и я не высыпаюсь. Я раздражен. Нет, я зол. Я очень зол и хочу кого-нибудь убить. А потом себя. Меня раздражает сейчас все, даже твое лицо, — немного подумав, Дазай добавляет, — И нет, я не сделал домашнее задание. Ты ведь знаешь, что я его никогда не делаю. — Разумеется знаю, — монотонно отвечает мужчина, продольная работать, — Что именно послужило триггером для такого состояния? — Цикличность событий: Нейтрально-хорошо-задница. Каждый раз, когда я думаю, будто все не так плохо — жизнь мне это пытается оспорить. — Что по внутренним ощущениям? — вздыхает Огай. — Я на пределе. Я ощущаю, как моя голова взорвется. Ничего не хочу делать. Вообще. Я ощущаю себя обессиленным, — суицидник прикрывает глаза, поджав губы, — У меня нервы на пределе. — А что ты бы хотел на самом деле? — Прекратить притворяться. — И кем бы ты был был? — Я не знаю. Огай откидывается на спинку кресла, прекращая печатать. В кабинете повисло молчание. Психиатр прислонил пальцы к губам, внимательно читая все о Дазае Осаму, накопившееся за очень длительный срок их работы. «Пережитое сексуальное насилие в детстве»«Потеря близкого человека.
Зависимость»
«Склонность к разным видам зависимости: Алкоголь, сигареты, запрещенные вещества (В основном МДМА (Экстази), так же ранее опиаты)«Селфхарм (причинение себе
вреда в виде ожогов, порезов,
отказа от еды и вредных привычек»
«Попытки самоубийства»«Ощущение пустоты и
отсутствие идентичности»
«Ощущение неполноценности»«Рискованное поведение и азартность»
Огай читает остальное, помимо симптомов: все значимые цитаты Осаму, жалобы, физические ощущения. Выписанные врачом все лекарства, которые они многократно меняли. Диаграмму состояния. Все, что накопилось. «Считает, что пусть люди над ним смеются. Для пациента смех безопасная зона»«Находится в постоянном
напряжении дома»
«Копирует модель поведения других людей для того, чтоб влиться в социум»«Практически никакой
информацию о семье.
Красная зона?»
Он тяжело вздыхает и его пальцы снова нависают над клавишами, задерживаясь в воздухе. Мужчина бросает мимолетный взгляд на Дазая, который не меняя позы бегал глазами по потолку, ожидая, когда врач закончит все просматривать. «диагноз:
