Я смотрю (ты смотри)

      Он уничтожен. Даже если кажется, что он жив, даже если он вдыхает воздух, даже если он ест и пьёт, — он мёртв. Мёртв настолько давно, что забыл как жить. От него и не требовалось «жить»: быть слугой, быть шпионом, быть учителем, но не быть человеком. От него не требовали чувств, даже наоборот, ожидали хладнокровия, и в итоге кровь давно превратилась в лёд, даже если продолжает течь по венам и проходит сквозь желудочки сердца.       Так много боли и так мало любви. Но, когда казалось, что он встретит свою старость среди подвальных стен и ржавеющих котлов, так ни разу и не испытав хоть что-то кроме ненависти и злости, его снова пригласили стать профессором.       Никаких Поттеров, никаких Уизли, ни одного Лонгботтома. Возможно, он был жесток к ним, но какое право они имели ходить на его уроки и каждым своим жестом привлекать к себе внимание? Словно говорили «она мертва из-за нас», «она мертва и она не простила тебя». Никто не может ненавидеть Северуса больше, чем он ненавидит себя сам. Даже мальчишка Лонгботтомов, которые выжили и до сих пор блаженно улыбаются где-то в палатах Мунго. Они улыбаются, а она давно сгнила.       Северус уже не помнил, как испытывать настоящие чувства, что такое утонуть в чужом голосе или перестать дышать на короткий миг от встречи. Он думал, что никогда не вспомнит об этом.       А потом в Хогвартс приехал тот самый ученик, которого Северус ненавидел больше других, тот самый, который не был ребёнком предсказания, и который всю школу неуклюже варил посредственные зелья. А теперь он разбирается в растениях настолько хорошо, что МакГонагалл прислала его эссе Северусу с пометкой "обязательно ознакомиться". И, если сначала Северус читал с улыбкой превосходства, то к концу, он чувствовал себя первокурсником, перед которым появилась еда на первом ужине в Хогвартсе: нечто захватывающее и чарующее, и к чему хочется прикоснуться. Он разорвал эссе в клочья, затем восстановил и снова прочёл. Он перечитал его не меньше пяти раз и никак не мог поверить, что это написал мальчишка Лонгботтом. Неуклюжее всё забывающее создание, которое боялось Северуса больше, чем Тёмного Лорда.       Вслед за первым эссе о яде Кровотоки, было второе эссе о применениях листьев Большой Лилии в зельях для улучшения защиты сознания. Потом третье о применении водорослей с острова Оз в лечебных целях. Мальчишка был виртуозен: изобретал новое, улучшал старое. Он был похож на молодого Северуса. На Северуса до того, как тот сбился с пути и поставил на руку метку, на Северуса до ссоры с Лили, на Северуса, который исписал учебники зельеварения, указывая на ошибки и недостатки прошлых методов. Но образ неуклюжего юноши никуда не исчезал и от этого всё становилось только сложнее: он не мог открыто восхищаться кем-то, кого годы напролёт ненавидел и презирал.       Всё стало только хуже, когда Минерва пригласила этого мальчишку в качестве нового профессора. Северус не боялся возмездия, но не знал, как реагировать на него. Когда же мальчишка Лонгботтом появился в Хогвартсе со своим чемоданом и в походной мантии, по внешнему виду которых прекрасно читались передряги и неудачи, Северус осознал насколько всё серьезно.       На один короткий миг он перестал дышать.

***

      Теперь всё сводилось к теплицам и растениям, а о чём ещё может думать зельевар? О сушёных глазах летучих мышей? Глупости. Теперь он ищет новые поводы чтобы ненавидеть, потому что, если он не будет зол, — он будет потерян. Но в мальчишке — профессоре —, нет ничего вопиюще ужасного или нервирующего. Он не смеётся на весь зал, он не говорит часами о великом Скамандре, он, словно, даже не понимает насколько хороши его идеи, или боится поверить в это. Поэтому всё, что он делает, когда Минерва спрашивает его о новых эссе, — это чуть улыбается и говорит, что пока не уверен в качестве работы.       — Северус, вы же понимаете, что это ваше несносное поведение довело юношу до столь болезненного перфекционизма? — Минерва не осуждает, любой, кто был директором школы становился чуть менее резок в вопросах морали.       — Если вы так думаете, то почему молчали раньше?       — Мы были равны, я не могла указывать вам, как делать вашу работу.       Возможно, подобные суждения и приводили к директорскому креслу.       — А теперь вы мной недовольны? — он помнил её с одиннадцати лет. Почти тридцать лет назад Минерва была глаже лицом, но характером точно таким же: статная женщина, вызывающая трепет и восторг, хотя практически никогда не поднимающая голос. Удивительная женщина. Возможно, именно ради неё он и пришёл в Хогвартс после первой войны. Возможно, она стала его моральным ориентиром, даже не зная об этом.       — Теперь про вас рисуют куда меньше обидных карикатур. А вот забавных… На стол перед Северусом падает рисунок где палко-кружочко-человечек крадётся как злодей в теплицу, где некто отдалённо похожий на профессора Лонгботтома подстригает розы.       — Ваш интерес настолько очевиден, что даже дети начали замечать, — улыбается Минерва. — В любом случае, прошу вас, не обижайте мальчика: он достаточно настрадался от вас и от войны вообще.       Даже без лимонных конфет директор умеет заставить скривить лицо.       — Вы позвали меня в свой кабинет, чтобы попросить не… приставать к мальчишке Лонгботтому? — всё превращалось в какой-то цирк, а ведь Северус был уверен, что хуже Дамблдора быть нельзя. Минерва как всегда удивляла.       — Его зовут Невилл, и он теперь профессор. Пожалуйста, помни об этом, Северус.       Под её взглядом он сам почувствовал себя мальчишкой. Жестом руки Макгонагалл отпустила его и молча Северус вышел вон.       И потому что это его жизнь, навстречу к дверям в кабинет директора шёл профессор Лонгботтом.       — Добрый день, профессор, — Невилл больше не боялся Снейпа, и, даже если он не забыл все те язвительности и обидные слова, которыми профессор так старательно поливал всех гриффиндорцев, теперь Невилл видел в его действиях страх и обиды на прошлое: как у раненого зверя, кусающего руку, которая выпускает из капкана.       — Добрый, — чеканит Северус и уходит в родные подземелья: зелье времени ждать не может.       С тех пор, как в преподавательском составе произошли заметные перемены, они начали происходить и со школой. Обновление прокрадывалось в дальние закоулки и пыльные уголки, оно приходило с новыми домашними животными, с магловскими предметами, с вредилками из магазина Уизли. Тень Тёмного Лорда настолько истончала, что метка начала бледнеть. Пожирателей Смерти то и дело ловили в разных частях света и призывали к ответу, и больше ни у кого не осталось вопросов, кто ответственен за погибель Поттеров, кто умер от рук Крауча младшего, и почему Северусу Снейпу разрешено преподавать. Как и многие другие он стал частью истории, и его крестник эту историю рассказывал детям, чтобы они приходили на уроки зельеварения и всячески пытались приподнять штанину своего профессора, чтобы увидеть шрам от клыков Пушка. Подумать только! Пытаться задрать штанину! Да за всю его карьеру никому и в голову не приходило попытаться раздеть его, да и ради чего? Глупого спора с профессором по истории магии? — Ты дурно на них влияешь, — сказал Северус, войдя в кабинет. Драко стоял у окна и всеми силами делал вид, что ничего не знает. Но он знал абсолютно всё (трепливые картины были быстрее крёстного). — Сегодня Томас Флой пытался сделать мою штанину невидимой, — и, хотя лет десять назад Северус пришёл бы в ярость, теперь его это даже веселило.       — У него получилось? — флегматично, будто не знает, что в итоге бедняга Томас прожёг дыру в столе Снейпа, спросил Драко, отворачиваясь от окна.       — Нет.       — Очень жаль, — наигранно вздохнул Драко, — заклятие невидимости в столь раннем возрасте принесло бы ему очков десять. И Гриффиндор снова уступил бы Слизерину.       — В итоге ему это принесло неделю отработки, а Слизерин опустился на двадцать очков ниже Хафлпаффа.       — Жестоко.       — Это называется «справедливость».       — Так, как дела у директора? Что обсуждали? — Драко разглядывал ногти, что говорило о крайней заинтересованности в этом разговоре.       — Мы не говорили о тебе.       Драко облегченно выдохнул. Видимо, даже в безобидной форме, надзор министерства давил на него. Северус помнил каково это: за ним наблюдали слишком долго, и теперь он не мог привыкнуть к отсутствию недоверия к себе.       — Тогда, о ком вы говорили?       — О Томасе и магии невидимости, — отмахнулся Северус. Он точно не будет говорить Драко про Лонгботтома. Не после того, как четверо новых профессоров напились и устроили пьяный дебош, в результате которого над Хогсмидом пролетел дракон из салюта, и несколько черепиц превратилось в жаб. — Что у тебя с Томасом?       — Крёстный, я не увлекаюсь детьми.       — О, поверь, я не сомневаюсь, что ты увлечён кем-то постарше.       Драко смущённо отворачивается и Северус чувствует, что всё ещё способен улыбаться таким детским жестам со стороны Драко.       — Что на счёт тебя?       — Меня?       — Кем увлечён ты?       Он — дважды прошёл войну. Он — дважды шпион. Он — дважды прислуживал двум генералам двух враждующих армий. Он — застигнут врасплох своим крестником. Это смешно.       — Никем, — отрезает Северус. — Прекрати рассказывать небылицы про меня, или я могу вспомнить тот интересный эпизод с Грозным Глазом, — конечно, это шутка, но Драко не стоит об этом знать.       — Ты не сделаешь этого, — в словах Драко больше бравады, чем уверенности.       — Ты думаешь? — приподняв одну бровь, спокойно тянет Северус. — Всего доброго, профессор Малфой, надеюсь на ваше благоразумие, — и прежде, чем Драко успеет что-нибудь сказать, Северус уходит из класса. Он всё ещё на что-то способен.       Почему все вдруг решили, что он кем-то увлечён? Почему, спустя столько лет, он действительно чувствует странный нелогичный и опасный интерес к совершенно неподходящему человеку? Не к рыжеволосой, грациозной и очаровательной девушке, в которую было влюблено больше парней, чем умерло людей в стенах Хогвартса. А ко всё ещё неуклюжему, по-прежнему скромному, но иногда невероятно смелому и зачастую находчивому молодому человеку, который достал великий меч из старой шляпы и вышел против Лорда в момент, когда надежда на победу была потеряна.       Возможно, не такой уж и плохой выбор, хотя всё равно безумный.       И Северус совершенно точно не собирался с этим ничего делать. Он слишком давно перестал верить в чудеса и любовь. Подобное может случиться с кем-то другим, но точно не с ним.

***

      На Рождество по всему замку летают венки омелы и старшекурсники используют эти растения не стесняясь даже учителей: на уроке по защите от темных искусств во время ближнего боя (экспериментальная дуэль инсценирующая замкнутое пространство) двое с Равенкло поцеловались, вернее, Элиша Томпсон, заметив венок над головой Алекса Купера, поцеловала его, что вывело беднягу из равновесия и он проиграл. За находчивость Элиша получила пять баллов, но три потеряла за нарушение личных границ. Этот случай положил начало безумному соревнованию по получению баллов за поцелуй. Больше всех развлекался Томас, ученицы которого, пытаясь вызвать ревность, чмокали незадачливых однокурсников. Аманда пообещала поцелуй любому, кто сможет превратить боггорта в рождественский венок, а Драко то и дело отнимал баллы у целующихся студентов. В общем, очередная прихоть директора превратилась в настоящую битву поцелуев. И всё, что оставалось Северусу, — это радоваться годами создаваемому образу неприступного и опасного человека, к которому лучше не лезть (хотя образ подпортили Малфой и Поттер, большая часть студентов всё ещё не отваживалась шутить на его занятиях). Слушая причитания Хагрида и Трелони, Северус высокомерно поднимал бровь, всем своим видом демонстрируя превосходство над мягкотелыми коллегами, на уроках которых происходят поцелуи и драки.       Всё стало ещё уморительнее, когда одна старшекурсница подловила Томаса и буквально выпросила у него поцелуй (галантный в руку). Очень давно Северус не видел Драко таким красным от недовольства.       — Тридцать баллов со Слизерина, — объявил Драко, указывая на выпавшие из рук Шарлотты перья с чернилами, — за беспорядок в общественном месте.       Шарлотта в ужасе уставилась на профессора Малфоя, а затем на Северуса, словно он мог помочь. Что Северус не собирался делать, так это помогать, ведь его крестник впервые незаслуженно снял баллы, правда, с собственного факультета, но нужно же с чего-то начинать.       — Десять баллов Слизерину за смелость, — громко сказал профессор Лонгботтом. Он стоял позади Северуса и явно наслаждался представлением не меньше зельевара. — Десять за находчивость и, — тут он подмигнул Шарлотте, — двадцать за помощь с омелой.       По правилам Хогвартса профессора не должны снимать или начислять баллы факультету без веской на то причины и это правило строго соблюдалось до появления в школе Северуса Снейпа, который буквально упивался возможностью снять или подарить баллы за любой пустяк. Пожалуй, он сам виноват, что его ученики, став профессорами, продолжили эту несправедливую традицию. Северус, совсем немного, гордился тем, что испортил давно устаревшую систему.       Шарлотта, которая, казалось, боялась пошевелиться, чтобы с неё снова не сняли баллы, так и замерла на месте. Это было по истине уморительно и Северус знал, что как минимум Драко веселится сейчас от всей души, хотя и выглядит недовольным из-за слов Лонгботтома.       — Думаю, тебе стоит развесить ещё пару штук в Большом Зале, — сказал Невилл, предлагая безопасный путь к отступлению.       — Д-да. Хорошо. Спасибо, — быстро собрав перья и смыв с пола чернила, Шарлотта буквально умчалась подальше от молодых профессоров.       Как раз вовремя, ведь терпение Томаса закончилось сразу, как в коридоре никого не осталось. Этот улыбчивый парень вдруг стал серьезным и гневно посмотрел на Драко.       — Какого чёрта ты снял с неё баллы?       Драко задрал голову, что говорило о крайней степени смущения и недовольства самим собой (Северус привык к этому жесту у Люциуса, и поэтому теперь легко читал Драко).       — Кто-то мог пострадать, поскользнувшись на чернилах.       — Единственный пострадавший это ты со своим эгоизмом и ревностью, — бросил Томас. — Мне пора на урок, — несмотря на коллег, Томас развернулся и ушёл в сторону своего класса.       — Ты облажался, — заключил Невилл, хлопнув Драко по плечу. И эта фраза в сочетании с таким простым и дружеским жестом, вдруг, напомнили Северусу, как же молоды эти дети и, как немолод он. Не привлекая внимания, Северус ушёл в свои комнаты, ему нужно было обдумать тот внезапный всплеск эмоций, когда за его спиной раздался уверенный голос Лонгботтома. То веселье, которое замерцало в душе, когда Шарлотте начислили баллы буквально ни за что. Тот странный трепет, который он начал испытывать, читая новые эссе их профессора травологии.       Ему нужно было всё хорошенько обдумать и похоронить в себе эти непрошеные чувства.

***

      Он пообещал себе не превращать всё в пошлость, но желание узнать чуть больше о растениях, которые нашёл Лонгботтом в лесах Амазонки, привело Северуса январским вечером в личную теплицу профессора Лонгботтома. Здесь было тепло и влажно, искусственное освещение создавало иллюзию раннего заката, хотя на улице давно было темно. Среди высоких цветов и низких деревьев стоял профессор Лонгботтом и он никогда не выглядел настолько уверено и грациозно, как здесь — среди опасной и ядовитой зелени.       — Посмотрите, кто пришёл, — прохрипел незнакомый голос откуда-то сверху. Подняв взгляд к потолку Северус увидел цветок. И этот цветок разговаривал. — Вилли, к нам пришли! Вилли!       — Добрый вечер, профессор, не обращайте внимание, это Фрэнк и он говорит больше, чем знает.       — Твои слова ранят меня в самое сердце, Вилли! — цветок опасно покачнулся, будто собирался упасть, но в итоге остался на полке под потолком.       — Добрый, — сухо ответил Северус. Он не боялся Лонгботтома, но он не представлял, какие ещё секреты скрывает его теплица. Возможно, Фрэнк это лишь маленькая часть зелёной армии, которая готова в любой момент напасть на обидчика своего садовода.       — Из всех растений, только Фрэнк умеет разговаривать, — мягко улыбнулся Невилл. — Но не думайте, что самое страшное — это его чувство такта, он умеет одурманивать людей.       — Вилли, вот поэтому ты всегда всем проигрываешь: нельзя рассказывать стратегически важные факты!       — Он пока не собирается нас отравлять, — Невилл полностью проигнорировал вопль цветка. — Ему здесь нравится.       И одним взглядом профессор Лонгботтом указал на рубиновую лилию, на лепестках которой мерцали фиолетовые жилы. Очевидно, этот цветок что-то значил для Фрэнка. Это было странно.       Северус чувствовал себя одураченным: он привык к теплицам, где есть мандрагоры и ядовитый плющ, он знал, как обращаться с дьявольскими силками, но что делать в теплице, где говорящее растение влюблено в молчаливый цветок, и, где главный садовник улыбается настолько нелепо, что хочется улыбнуться в ответ.       — Ещё раз прошу прощения за Фрэнка, — и он действительно выглядел смущённым. — На самом деле я не был уверен, что вы придёте.       — Никогда не откажусь от возможности узнать что-то больше о редких, для нашего мира, растениях.       — Да, точно. Простите.       Он чуть выше Северуса, значительно моложе и не в пример популярнее. Недавно Северус случайно подслушал разговор двух второкурсников, которые на перебой обсуждали достоинства профессора Лонгботтома, и один из них хвалился карточкой с его портретом. Оказывается, это одна из самых популярных карточек шоколадных лягушек, сразу после Золотого Трио.       И, глядя на повзрослевшего и возмужавшего Невилла, Северус был готов признать, что почти понимает причину этой популярности.       — Она лежит в дальней комнате, пойдёмте, — позвал Невилл.       Проходя мимо аккуратных грядок, мимо ярко-зелёной листвы, мимо ядовито-жёлтых бутонов, Северус с ужасом понимал, что не знает и трети этих растений. Но он хотел бы узнать их все.       — Я заметил, что многие ваши исследования направлены на силу памяти, позвольте спросить: вы ищете лекарство от Обливиэйт?       Плечи Лонгботтома чуть дрогнули.       — Вы правы. Если не лекарство для полноценного возврата памяти, то хотя бы для частичного восстановления.       — Вы уже читали труды Ганемана?       — Только те, которые были у Ньюта, в основном о физических травмах и ядах.       — У меня есть его небольшое эссе, там нет о памяти, но, думаю, вам оно покажется любопытным.       — Неужели Вы читаете короткие эссе? — на этой фразе профессор Лонгботтом остановился возле двери и совсем по-ребячески улыбнулся Северусу. — Должен предупредить, там очень темно и зажигать свет нельзя. Смотрите влево сразу как зайдёте.       В маленькой комнате была непроглядная тьма, в такой можно забыть, что существуешь, в такой рефлексы требуют достать палочку и приготовиться к битве. Но почему-то Северус был уверен, что если Невилл захочет его убить, то палочка уже не спасёт.       Усиленно вглядываясь в указанном направлении, Северус сначала не видел ничего. Но затем, едва различимое голубое сияние похожее на вспышку маленькой молнии, оказалось почти перед его лицом.       — Не бойтесь. Это её защитный механизм — электро-споры.       — Они бьют током?       — Скорее проверяют вас на наличие яда. Чем больше яда, тем сильнее вспышка.       — Что будет, если она почувствует опасную концентрацию?       — Парализующие иглы.       — И вы решили предупредить меня об этом только сейчас?       — У меня есть противоядие и это всё равно не смертельно. К тому же, в моих теплицах вам ничто не угрожает.       В этот момент Северус был готов поклясться, что мальчишка Лингботтом издевается над ним, даже если его голос был тихим и идеально спокойным, даже если он почти умиротворял.       Яркая тонкая лента синего снова оказалась перед лицом Северуса, но в этот раз он различил необычно пряный запах.       — Так она принимает вас, — прошептал Невилл. Они стояли почти вплотную друг к другу, Северус могу чувствовать горячее дыхание Невилла на своей шее, и это почти отвлекало. Почти сводило с ума.       — Принимает?       — Это нечто вроде пыльцы, она рассевает её в воздухе, чтобы могли появиться они.       В абсолютной тишине темной комнаты начался электрический треск.       — Вытяните ладонь, — предложил Невилл, — и они сядут на неё. Это не больно.       Аккуратно Северус поднял ладонь вверх и тут же почувствовал что-то тёплое, но едва уловимое. Оно касалось кожи и чуть перемещалось по ней.       — Если вы сейчас сосредоточитесь на какой-то картине, предмете или человеке, то они воспроизведут это, — едва слышно, продолжал подсказывать Невилл.       Первое, что хотел увидеть Северус — это её глаза. И прежде чем он успел передумать, над его рукой появилась переносица и два изумительных зелёных глаза, которые смотрели на него почти с любовью. Испугавшись, что так легко показал свою зависимость, Северус опустил руку. Глаза исчезли. Вместе с глазами исчезло мерцание и двое мужчин оказались почти прижатыми друг к другу в тёмной тесной комнате. В полной тишине.       — Пожалуй, нам стоит выйти, — тихо сказал Невилл.       — Согласен.       Северус всё ещё не понимал, почему его сознание оказалось таким податливым, почему он — сильнейший лигилимент, не смог защитить потаённые уголки своего разума от какого-то растения. И почему голос Лонгботтома не искрил весельем, как мгновение назад. До появления зелёных глаз.       В свете теплицы Северус жмурился и пытался утихомирить сбившееся с ритма сердце, и восстановить контроль над разумом, который вопил, что всё подстроено и, что нужно показать мальчишке, где его место. Но глядя на не меньше растерянного и, куда больше расторопного, профессора Лонгботтома, всё желание брызгаться ядом пропало.       — Вы знали об эффекте, — заключил Северус.       — Я знал, что они могут показать что-то из вашей памяти, но не знал, можете ли вы это контролировать. Директор МакГонагалл сказала, что вы умеете защищать свою память, и, что эффективнее будет, не предупреждать вас обо всём заранее. Теперь я понимаю, что это было ошибкой.       Он не просил прощения, но весь вид говорил о готовности начать вымаливать его.       Северус сильнее нахмурится: директора со своими интригами уже порядком надоели ему.       — Впредь будьте разумнее, — решив, что в своё время достаточно издевался над ребёнком, который не собирался проявлять ответной злости, Северус почти скрепя зубами, простил Лонгботтома.       — Буду, — пообещал Невилл, с небывалой уверенностью, посмотрев в лицо Северуса. — Если вы согласитесь прийти сюда снова, потому что ваш талант и правда необходим для исследования.       — Что вы имеете ввиду?       — Я не могу экспериментировать на тех, кто лишился памяти, но мы с вами можем поработать над её «взломом». Если воспоминания всё ещё есть, но к ним нет доступа, то это очень похоже на защиту сознания, и, если я смогу прорваться сквозь вашу защиту, то, возможно, я смогу вернуть память тем, у кого её отняли.       — Так ваша теория в том, что Обливейт блокирует память, а не уничтожает её? Почему? — Северус не готов ответить согласием на повторение уроков, которые он несколько лет назад давал Поттеру, но предложение Лонгботтома звучало интересно.       — Потому что были случаи, когда память возвращалась, если заклятие было слабым. Потому что уничтожение памяти, как любое повреждение внутри организма, должно сопровождаться болью, но её нет. Потому что я видел, как животные, с травмами головы, приходили к Миору Синему и им определенно становилось лучше. Пожалуйста, я не знаю никого, кто справился бы с этим лучше, чем вы.       Что же, Северус мог признаться себе, что открытая лесть и мольбы могли подкупить его. Но причина, по которой он согласился, была гораздо хуже простого честолюбия. Нет, он по-прежнему был не против слышать похвалы своим навыкам, учитывая, что они не были ложью, но также он был не против проводить вечера не за проверкой домашних работ, не за варкой очередного зелья для больничного крыла, а здесь, среди неизвестных растений в компании человека, которого он знал и не знал одновременно.       — Я подумаю, — сухо ответил Северус, и по обрадованному взгляду Лонгботтома понял — это уже не вопрос, он в деле. Это знал Северус, это знал Невилл, но оба предпочли промолчать.